Поколение греха (бывшие Бесы)

Петр с самого детства не чувствовал совершенно ничего, кроме собственного превосходства, но был чудесным актером. Радость, злость, печаль, сочувствие, ему все давалость легко. Петр ненавидел людей, ненавидел всех кроме себя, он не такой, он лучше, всегда был лучше. Способность, деньги, смазливое лицо, все при нем. Всю жизнь он провел на автопилоте, трахнул самую красивую девушку на курсе, взял ее в жены, она родила ему одну симпотичную дочь, казалось бы, живи и радуйся, что он впрочем и показывал. А потом Петру это наскучило. Пустота жрала изнутри, заставляя просыпаться посреди ночи и долго смотреть на жену и дочь в колыбельной, думая о том, что в любую секунду может убить, эта мысль не давала ему покоя. За двадцать дней до одного события он купил лопату. Спустя еще десять он вырыл яму в лесу. Пустота не ушла. Жена видимо что-то подозревала, много плакала. Ее слезы были ему чужды, он не понимал зачем она все это делает. Зачем водит его по реабилитациям, зачем подолгу объясняет ему что-то, почему долго плачет перед сном. Он не понимал ее. Когда он однажды спросил, зачем ей все это, она сказала, что просто любит его и спросила взаимно ли это вообще. В ту же ночь он впервые убил. Та женщина громко кричала, но он продолжал наносить глухие удары тупым топором. Он хорошо помнит хруст ее костей, то в какой неестественной позе она лежала, как вытек ее глаз, ее хрипы и предсмертные крики. Когда к нему пришла полиция он использовал на них способность. Убеждение и гипноз, которую про себя ласково называл «Бесы». Да, его бесы. Тогда Петр впервые перестал чувствовать пустоту, на лице появилась настоящая улыбка. Он действительно лучше. Он способен делать все что хочет, даже без способности. Он лучше, он идеален. Дочь он оставил себе, как напоминание о том, что сделал. Ей тогда было меньше трех лет, наврядли она вообще что-то помнила. Она до ужаса была похожа на свою почившую мать. Петр запомнил имя своей первой супруги, красивое, иностранное. Астрид Линдгрен. При воспоминаниях о том, как он с ней расправился, на языке оседала приятная сладость, а в животе порхали бабочки. Чтобы продолжать поддерживать образ примерного гражданина Петр женился во второй раз, вновь использовал способность на беременной женщине, заставляя ее уйти от мужа. Петр внушил ей то, что она счастлива, что этот ребенок его. А потом вновь ушел, смеха ради, проиграв тот же сценарий, что и с Астрид, с поправкой на то, что не убил вторую жену, имени которой он даже не запомнил. Доченька уж постаралась, чтобы ее не настоящая мать осталась в живых, вот чудная, оказалось, что малявка тоже одаренная. Подожгла ему пальто, прямо как в его сне. Петр внушил всем, что ушел к любовнице, а сам умотался раскапывать скелет Астрид, чтобы коснуться ее милых костей вновь и поблагодарить, за дочь.

***

Слишком пьяные чтобы нормально контролировать свои действия, Миша, придерживающий Настю и сама Верховенская ввалились в квартиру, громко смеясь с какой-то дурости, в темноте квартиры ребята снесли вазу, так невовремя стоящую на тумбе, заставив кота Бегемота подпрыгнуть от неожиданности, от чего тот сразу же запрыгнул на руки к Верховенской и застыли, когда в свете, исходящим с кухни, на них уставилось четыре пары глаз, среди них были и фиолетовые, в недовольно прищуре, Федора. —Ой, здрасте, —Михаил неловко застыл, прикрывая рот ладонью, чтобы все присутствующие на сдохли от аромата перегара исходящего у него изо рта. —Здравствуй, Михаил, —К Мише подошел высокий старомодно-одетый мужчина и пожал ему руку. Впрочем, после этого он обернулся и растерянно взглянул на Настю, и та наконец сфокусировав взгляд на его лице опешила. —Здравствуйте…—Тихо повторила Анастасия, и вмиг протрезвела. Сердце рухнуло в пятки, от лица девочки отлилась вся кровь и сама она как будто слилась с интерьером. —Настенька? —Мужчина дрожащими руками коснулся её волос, подправляя выбившуюся прядку, что упала девочке на глаза. —Па… Пидо… Петр? —Называть этого человека отцом, а тем более папой язык не поворачивался, пидор ему подошло бы гораздо больше. Она столько писала ему, столько искала и тут он появляется тогда, когда она в нем уже не нуждалась. Злая гримаса исказила её лицо. От него ей ничего больше не нужно, все что он ей дал это фамилия и расписка в документов. Где он был, когда она умоляла его забрать её от мамы? —Астрид, доченька, что же ты так? —Петр Верховенский подошел еще ближе, в попытке обнять дочь, на что та отодвинулась поближе к Мише и к выходу, лишь бы неудавшийся родственник не трогал ее. Настю передернула от отвращения к мужчине, что после всего смел называть её «доченькой». Петр Верховенский был мерзким человеком, пил и играл в казино, а после первого крупного выигрыша уехал с молоденькой любовницей, оставив жену с ребенком на руках и кредиторами за дверью. Чуть повзрослев Настя искала его номер в старых телефонных книгах, которые лежали дома, перерыла все соцсети чтобы найти его по имени и фамилии и нашла. Написала, но какого же было ее разочарование, когда он прочитал сообщение и ничего не ответил. Настя не знала что ей делать, когда до нее домогался отчим, не знала что делать когда ее избивает мать. Иллюзия о том, что где-то есть ее родной отец, который ее любит и защитит, просто он не знает что происходит с ней, давала надежду. Девочка все-таки нашла через гос-реестр его номер, даже адрес. Собирала копейки по дому, чтобы отправлять физические письма, те тоже доходили до получателя, но ответа за ними, так же, не следовало. Она писала свой адрес, номер, про свои успехи в школе и колледже так прошло пару лет, пока не сдалась. Да она и колледж побыстрее закончила, лишь бы найти его и увидиться, ведь ее папа хороший, он больше не даст ее в обиду, верно? Потом пришла злость, обида и осознание. Этот мудак даже пальцем не пошевелил, хотя Настя писала ему про то, как им тяжело живется. Только заделал ребенка и ушел, хуесос. —Не трогай меня, мудила блять, я Настя, —Верховенская, когда надо было, могла держать язык за зубами, но сейчас делать этого совершенно не хотелось, и наверное, свое сыграли кровь, от злости закипающая в жилах и алкоголь, греющий изнутри. —Настен…—Миша растерянно оглянулся через плече, совершенно не понимая что происходит. Какая к чертям Астрид? Петра он знал давно, но Настя никогда не говорила как зовут ее отца, а фамилия у нее не редкая. Петр для Миши был очередным раздражающим фактором, который имел место на существование до тех пор, пока был полезен Феде. Верховенский вечно мельтешил, лицемерил и в целом маялся хуйней, но сходство с Настей у него да… Было на лицо. Только глаза выдавали этого уебка с потрохами, пустые, в них нет совести, в них нет раскаяния за то, что бросил жену и детей, нет, он изображал это и изображал так искуссно, что многие и не догадывались, но только не Миша, его не обмануть. Миша знает что снится Петру, Мише тошно от этого. Петра Верховенского человеком и не назовешь, просто гниль, просто бес. Никогда Петр не говорил по делу, занимался лишь нализываем своего очка, даже назвал свой кружок по интересам в свою честь. Кружок Петрашевцев блять, скорее цирк шапито на выезде. Михаил в этих недо-революционеров не верил, Федор же взглядов младшего не разделял и упорно продолжал налаживать связи с этими упырями. —Федь, ты следи за вещами дома, мало ли, что этот…—Настя уже готова была сказать «хуесос», но вовремя одернула себя, —Мало ли что это подобие на человека выкинет снова, а то были у него такие эпизоды.—После этих слов Верховенская развернулась на пятках, так и не выпустив кота из рук, открыла дверь и с громким хлопком захлопнула ту. —Ха, ну и дочь у тебя, а, Петька? —По клоунски выряженный парень, возможно немного старше Федора, насмешливо пихнул Верховенского в бок, пока тот задумчиво смотрел на дверь, —Видит тебя да, неприятно а? А? А?! —Клоун откровенно насмехался над Петром, от чего тот только поморщился. —Господа, предлагаю вернуться к обсуждению, а не устраивать вокзал в доме у Федора Михаиловича.—Безэмоционально сказал парень, с длинными седыми волосами, отливающими синевой. Всех этих участников клуба-неудачников Миша знал давно, три года, ровно с переезда в Москву. Все просто, клоуна звали Николай Гоголь, тот вечно что-то ломал в доме, смеха ради, а Мише чинил, каждый раз матеря на три лада это посмешише, а патлатого звать Иван Гончаров, просто депрессивный и душный хуесос, почти как Федя, только брат больше вредничал, а Гончаров действительно долбаеб каким был. Раздражают, как же раздражают. —Михаил, присядьте с нами, нам есть что…—Миша так и не дал договорить Гончарову, в него полетела пара увесистых берцев, так вовремя стоявших у двери. —Пошел нахуй! —На такой чудесной ноте Миша вылетел из квартиры, где стало слишком много долбаебов на квадратный метр, —Настюха? —Позвал он подругу, но та не отозвалась. Ясно, вышла с подъезда, вот дура, уже поздно одной шарохаться, у них все-таки район не самый спокойный, да и способность Верховенской может попросту не сработать в нужный момент. Осознание ушатом ледяной воды прошибло парня. Сука. Миша как ошпаренный сбежал вниз по лестнице, практически выбил дверь парадной, что так не вовремя заела. Оббежал дом пару раз, судорожно выискивая всратую кофту по округе, вышел на проспект, сделал еще пару кругов и таки нашел на мосту. Настенька вышла на набережную, сидела на перилах моста, опасно покачиваясь, словно наровя упасть, кот же сидел у ее ног. Михаил среагировал в секунду и буквально снес Верховенскую на землю. —Ты че блять творишь, совсем ебанутая?! —Злость опять кипит внутри парня, тот резко поднялся и сверху вниз посмотрел на девочку. Придушить эту дуру мало. —Сидела, долбаеб.—Дуя на разбитые колени с шипением ответила Анастасия. На набережной было свежо, голова разгружалась от мыслей, а свет красиво отблескивал от поверхности воды. Верховенская не знала как реагировать на внезапную встречу с отцом после стольких лет, мозг сказал «беги», что она и сделала, а когда остановилась, то попыталась отвлечься. Мысль об утоплении пусть и мелькнула, но лишь на секунду. Точно не на глазах у кота, точно не тогда, когда все начало налаживаться и точно не из-за этого уебища, что смел зваться ее отцом. Достоевский подал ей руку чтобы она поднялась и дернул на себя, крепко обнимая, до хруста в спине. Девочка опешила. —Миш, позвоночник сломаешь.—Ворчала Настя, но все-таки обняла друга в ответ. Слово «Друг» с теплотой оседало внутри, да, ей действительно не стоит больше заставлятьего переживать, теперь она не одна и нужно привыкнуть к этому. —Идиотка, я перепугался за тебя.—Пропыхтел он девочку в макушку. Волосы Насти от чего то стали мокнуть, подняв взгляд она увидела смущенно утирающего слезы Достоевского, упорно делающего вид, что ничего с ним не случилось. —Прости Миш, не подумала, прости пожалуйста.—Хрипло шептала Настя, обнимая и носом зарываясь в олимпийку Михаила.—Я просто… Не знала как себя вести, я не подумала, нужно было… —Нужно было мне отхуячить Петра, Насть, ты меня тоже извини, я тупанул, не думал что этот кобелина твой папаша, —проговорил Миша на одном дыхании, —Пошли домой, я написал Феде чтобы он разогнал этот бордель, там подумаем что делать.—Миша развернулся и ухватив Настю локтем под шею начал тормошить ее волосы. —Ай! Ну Миша, больно же! —Будешь знать как старика доводить! Я не молодой все-таки, думать то нужно, вдруг сердце не выдержит, а?! —Парень насчадно продолжал натирать макушку девочки кулаком. —Ну хвати-ит!