Этюдник

      Новый трек Журавля играет на повторе уже раз седьмой, но Антону не надоедает. Он сидит в салоне своего Тахо уже бессчетное количество времени — и надо бы идти домой, разогревать готовый ужин из вчерашней доставки и ложиться спать: завтра в офис к восьми тридцати. Он все это понимает, но продолжает сидеть в машине, безучастным взглядом смотря через лобовое стекло в темноту двора.        Только делает магнитолу чуть тише — и все равно различает каждое слово.        Как же все заебало.        Антон кладет руки на руль, упирается в них головой. Он в последнее время тоже «ни туда ни сюда», что-то пыжится, выжимает из себя — и ничего. Нет, он любит свою работу, но иногда — такими вот ночами — он чувствует, что она забирает больше, чем дает. Словно он скачет на сцене, вечно всем улыбается в кредит у самого же себя.        Журавль молодец, Журавль не побоялся аж целую песню записать. А Антон словно сбоку где-то пристраивается и подвывает, что ему это тоже откликается. Многочисленные фанатки — поклонницы, поправляет он себя голосом Арсения — и не подозревают, что их обожаемый комик на самом деле трус и вор чужого творчества.        А еще до болезненного комка в горле страшно, что с ним может приключиться что-то такое, как с Позом. Только Поз сильный, он эту депрессию нахуй пошлет и выйдет победителем — в отличие от него.        Антон себя за свою слабость ненавидит.        Арсений еще в Питере два дня будет, а без него и дома делать нечего, и заснуть нормально не получится — снова полночи будет в постели ворочаться. Антон бы ему позвонил без всякой причины, просто чтобы создать эффект присутствия, но у того сегодня был спектакль и беспокоить на ночь глядя не хочется совсем. Пусть отдыхает.        Журавль заходит на новый круг, и Антон понимает, что если сейчас не встанет, то останется ночевать в машине. Пока он поднимается в лифте, в голове крутится прилипший мотив.        Ужин оказывается безвкусным — Антон с горечью вспоминает майские, проведенные у мамы на даче, — но он заставляет себя поесть, потому что на обед времени не хватило. Сон не идет, и Антон уже почти смиряется с тем, что завтра придется оправдываться перед Яной за опухшее лицо и синеву под глазами.        Очень хочется поговорить с Арсением, услышать его голос, узнать, как прошел спектакль, сколько цветов подарили, но на часах полвторого ночи — он, должно быть, уже спит. Чат в Телеграме подтверждает эту мысль подписью «был(а) в сети в 23:42».        В груди что-то сжимается. Как же Антон скучает.       «Арс, давай убежим из города?» — пишет Антон и откидывается на подушку. Хоть бы уснуть. 

***

      Арсений звонит аккурат в перерыве, когда выдается несколько минут покурить.        Антон стоит на балконе, от которого отходит пожарная лестница, и не может понять от чего теплее: от просыпающегося лета, сигареты или родного голоса в трубке.        — Что значит, убежим, Шаст? Нас будут искать, — тихо мурлычет Арсений.        — Знаю. Но мы спрячемся так хорошо, что никто нас не найдет. Я так по тебе скучаю, — тише добавляет Антон.        — Я тоже, Шаст, очень. До отпуска совсем ничего осталось, два месяца, и, судя по расписанию, мы вообще разлучаться не будем.        — Два месяца это пиздец, — ноет Антон и слышит смешливое фыркание — один из любимейших звуков. — И вообще, когда мы последний раз в отпуске вместе были? А я сейчас хочу, с тобой — и без всех остальных.        Сигарета заканчивается, Антон тушит бычок о железный поручень и глубоко вдыхает нежный июньский воздух.        — Жаль, что ты не можешь прямо сейчас в Питер махнуть. Поехали бы с тобой на залив белыми ночами любоваться.        — Арс, ты красивее любой белой ночи.        — Ша-аст, — смущенно посмеивается Арсений, — зачем ты это делаешь?       — Делаю что? — Антон уверен, его улыбка сейчас растянута до ушей.        — Вот это все. Мне теперь хочется тебя поцеловать, а ты в Москве.        Блять, как же он Арсения любит. Внутри все свербит нежностью — и щекотно, и приятно одновременно.        Романтику разрушает стук в балконную дверь — Гаус машет рукой, мол, реклама сама себя не снимет. Антон одними губами отвечает, что будет через секунду, и вновь концентрируется на Арсении.        А было когда-то иначе?       — Арс, ты же с поезда в офис сразу? — на том конце провода согласно мычат, а у Антона, кажется, учащается пульс от безумия внезапной идеи. — А сильно накладно будет тебе сразу после спектакля приехать?       — Зачем? Я бы выспался нормально, утром вскочил и поехал. А так я среди ночи только домой приеду.        — Не, ты послушай. Встречу тебя на вокзале — и оттуда махнем куда-нибудь, — тараторит Антон. — Сниму домик в лесу, сможешь меня там всего исцеловать.        Долгое молчание Арсения означает, что он сомневается. А сомнение — первый шаг к успеху.        — А сколько нам из леса твоего в офис ехать? Че у нас там вообще планируется…       Арсений лезет проверять расписание, а Антон ловит себя на мысли, что ему абсолютно на работу плевать. Он Арсения видит почти ежедневно, но, парадоксально, проводят время вместе — как два влюбленных человека, как семья — крайне редко. И если для этого нужно пожертвовать парой-тройкой часов, Антон готов.        — Да это ближнее Подмосковье, управимся, — уверяет Антон так, будто домик у него уже найден и забронирован. Благо у него много знакомых пар, у которых что-то такое можно вызнать.        — Ага, управимся, — фыркает Арсений, — а кто твою козлиную тушу расталкивать утром будет?       — Почему именно расталкивать, есть множество способов будить более приятным образом…       — Ну все, Шаст! — притворно возмущается Арсений.        — Я говорил о завтраке в постель, а ты о чем подумал?        В дверь снова стучат, и этот звук бесит, потому что перебивает смех Арсения. Второй любимый Антонов звук, между прочим.        — Ладно, Арс, тут активно требуют моего присутствия, пойду. А ты обещай, что подумаешь, хорошо?       — Люблю тебя, — вместо этого отвечает Арсений, и Антон понимает, что тот уже все решил.        — И я тебя.        Мама всегда говорила, что нет ничего невозможного — Антон ей верит. А значит, все у них с Арсением будет — и домик в лесу в том числе.