Особый подход

Он перевернулся на бок и мягко притянул рыжего к себе, прижался теснее, словно снова пытался согреть замерзающего. — Сказал же, отъебись! — зло бросил тот. — Ладно, ладно. Виноват. — Ризли уткнулся лицом в его волосы, потом чуть потянулся и коснулся губами шеи. — Не надо было смеяться. Тишина. Но отступать Ризли не собирался. — Но ведь хорошо было, а? — осторожно добавил он, нащупывая хоть какую-нибудь опору. В ответ послышался только всхлип. Ясно. С нежностями сейчас не подступиться. Не тот момент. Значит, нужно отвлечь. Заболтать. Не дать ему снова провалиться в это состояние. — Слушай… — тихо сказал Ризли, обнимая Аякса крепче, на случай если тот всё-таки дёрнется вырываться. — На тебя просто слишком много навалилось. Это нормально — не выдержать в такой момент. Ты расслабился, и всё прорвало. Так бывает. Я, между прочим, тоже иногда реву как ребёнок. Рыжий не вырывался. Только спустя несколько секунд из-за его спины донеслось глухое: — Пиздёж. Ризли коротко хмыкнул, даже запрокинул голову. — О, ну конечно. Много ты обо мне знаешь. Думаешь, я железный? Да ни хера. Всхлип. — Твоя тюрьма считает иначе… — А здесь по-другому нельзя, — отозвался Ризли уже спокойнее. — Тебе ли этого не понимать, м? Снова молчание. Он подождал немного и сменил тон: — Ладно. Хочешь реветь — реви, сколько влезет. Здесь за это не наказывают. Но, знаешь, разговаривать с твоим затылком мне уже надоело. Раз уж ты такой смелый, давай, повернись и переживи всё это с достоинством. Вот это подействовало. Рыжий шевельнулся под его рукой, нехотя перевернулся и наконец посмотрел на Ризли — красными, влажными глазами, всё ещё затуманенными слезами. Без усмешки и без дерзости его лицо выглядело непривычно беззащитным. Настоящим. Как будто вся бравада на время осыпалась, и под ней остался просто человек, который устал держаться. Слёзы почти сошли на нет, но дыхание всё ещё сбивалось, время от времени срываясь на тихие, злые всхлипы. — Знаешь… — сказал Ризли уже совсем тихо, не отводя от него взгляда. — Пару месяцев назад я сам сидел здесь и точно так же давился слезами. Просто потому, что иначе не получалось пережить всё это дерьмо. Иногда здесь бывает пиздец как одиноко. Рыжий чуть нахмурился, будто в его голове медленно складывались какие-то кусочки. — Это из-за того парня?.. Заключённого, с которым ты был? — спросил он наконец. — Угу, — коротко кивнул Ризли. — Видишь? Ты всё знаешь. Теперь веришь? — Наверное… — пробормотал рыжий, опуская взгляд. — Какой смысл врать о таком. — Вот и хорошо, — мягко сказал Ризли и медленно провёл ладонью по его спине. — Хочешь чего-нибудь? Поесть, попить… или повторить? Рыжий тихо фыркнул, и на его заплаканном лице наконец мелькнуло что-то похожее на улыбку. Господин Предвестник поднял на него глаза. Есть или пить он, похоже, не хотел. *** Если Ризли не умел говорить о чувствах вслух, это ещё не значило, что он не мог их выразить вовсе. Они всегда находили другой путь — через прикосновения, через то, как он держал, как смотрел, как не отпускал. Может быть, всему виной были чужие слёзы. А может, всё окончательно изменилось в тот момент, когда рыжий наконец перестал упрямо вырываться и вдруг позволил себе просто быть рядом — без привычной колкости, без своей показной дерзости, без этой бесконечной, изматывающей защиты. Может быть, Господин Предвестник и сам устал от своих выебонов. Теперь они лежали, тесно переплетясь, и тишина между ними была красноречивее любых слов. Поцелуи тянулись долго, медленно, будто ни один из них не хотел первым отстраниться. В них уже не было прежнего вызова, только странная, почти болезненная нежность, которой Ризли так долго не позволял себе. За последние дни он слишком о многом успел пожалеть: о том, что не сумел с самого начала разглядеть за чужой резкостью живого и уязвимого человека, о том, как легко позволил гневу взять верх над собой, о каждом мгновении, когда тревога и злость оказывались сильнее здравого смысла. Но сейчас, пока рыжий дышал так близко, пока его пальцы цеплялись за плечи Ризли, сожаления отступали. Сейчас всё ощущалось пугающе правильным. Он соскучился по близости. Не по теплу живого тела, а по той редкой, почти невозможной здесь связи, наполненной доверием. В месте, где каждый день учит держать спину прямо и никогда не открываться до конца, она казалась нереальной. И всё же здесь, в тесноте этой комнаты, среди глухих стен и ночной тишины, можно было ненадолго поверить в обратное. В то, что она существует. Что это настоящая. О таких вещах не говорят вслух, их только проживают. Ризли мог крепче прижать Аякса к себе, мог медленно вести губами по виску, по линии скулы, по шее, чувствуя, как под пальцами вздрагивает чужое тело. Мог снова и снова возвращаться к его губам, коротко, бережно, будто убеждаясь, что тот всё ещё здесь. Так, как и должно быть. Всё, что прежде держало Ризли в прошлом, поблекло и отодвинулось куда-то далеко. Остался только этот невозможный, упрямый мальчишка — ранимый сильнее, чем сам хотел бы признать. И Ризли вдруг с пугающей ясностью понял, насколько бережным хочет быть с ним. Напряжение между ними сгущалось медленно, но никто не спешил разрушать этот хрупкий ритм. Ризли поймал взгляд рыжего, задержал на себе, давая время на выбор, и только потом мягко перевернул его на живот, помогая устроиться удобнее. Рядом, на ощупь, нашёлся тюбик смазки — маленькая, прозаичная деталь, которая только сильнее подчёркивала реальность происходящего. На этот раз между ними было меньше неловкости. Всё складывалось быстрее, но от этого не становилось легче: напротив, от каждого вздоха, от каждого едва слышного звука внутри у Ризли что-то стягивалось всё сильнее. Когда он наконец вошёл, то замер, прижавшись лбом к затылку рыжего, пережидая этот острый, хрупкий момент, в котором смешались желание, тревога и какая-то совсем неуместная нежность. А потом начал двигаться — медленно, осторожно, будто боялся не боли, а того, что не выдержит сам. Щемящее чувство в груди не отпускало. Оно только росло, расползалось под рёбрами так, что становилось трудно дышать. Хотелось что-то сказать — назвать, остановить, хотя бы попытаться объяснить самому себе, что именно с ним происходит, — но слова не шли. Он лишь крепче стискивал зубы, удерживая внутри всё, что поднималось слишком высоко, пока рыжий судорожно цеплялся за простынь и тихо, прерывисто дышал под ним. Ризли понимал только одно: он должен выдержать это. Всё. И близость, от которой становилось почти больно, и собственную нежность, и тот страх, что прятался прямо за ней. *** Дерьмо. Рядом ровно и спокойно дышал Господин Предвестник, давно уже провалившийся в сон. Во сне его лицо казалось удивительно тихим, почти безмятежным, словно ничего из случившегося не оставило на нём следа. Будто события последних дней не разломали в нём ничего, не сдвинули и не перевернули. А вот Ризли… Как же быстро его затянуло. Оправдание про то, что «навалилось слишком много всего», теперь звучало как глупая отмазка. На самом деле было только одно. Одно — и его хватило, чтобы занять всё свободное место внутри. А ведь ему только начало казаться, что он начал выбираться из-под толщи прошлых отношений. Из разрыва, который буквально размазал Ризли, стал вызовом всей его выдержке и здравому смыслу... Он резко сел на кровати. Потом встал и подошёл к шкафу. Одежду натягивал почти не глядя, пальцы двигались автоматически, путались в пуговицах, застёгивали их не в том порядке. Он замечал это где-то краем сознания, но не исправлял. Все мысли сжались до одного-единственного, тяжёлого вывода: Так больше продолжаться не может. С этим ощущением — вязким и оседающим где-то под сердцем, — он вышел из спальни и поднялся в кабинет. Там, в углу, ждал сейф. Ризли остановился перед ним, провёл пальцами по холодному металлу и замер. Всего на секунду позволил себе не открывать. Но только на секунду. Потом достал ключ и повернул его в замке. Маленькая коробочка выглядела совсем невзрачно. И всё же именно в ней, казалось, лежала вся тяжесть того, на что он наконец решился.