Добро пожаловать на вечеринку!

— Оставь меня, — Пак Мундэ прижался лбом к плечу Ким Докчи, лежа у него на спине. — Просто оставь меня в покое. Ким Докча мельком взглянул на растрёпанную копну светлых волос и снова перевёл взгляд вперёд — туда, где всё было залито красным. Красным кровью. Красным огнём. Красным апокалипсисом. Он щурился сквозь завесу пламени. В краю зрения мелькали сообщения от одной особенно настырной созвездия — мольбы спасти Пака Мундэ. Даже они начинали расплываться в дыму, забивавшем глаза и горло. — Держись, Пак Мундэ, — пробормотал он, ощущая, как саднит внутри от дыма. Вряд ли Мундэ его слышал, в том состоянии, в каком он был. Но Докча всё равно сказал это. — А то Ю Санга меня убьёт. Он собрался с силами. Это будет больно, подумал он — и без промедления шагнул в море огня, неся на себе полностью обмякшее тело Пака Мундэ. В интернете можно было найти многое о Паке Мундэ: отсутствие образования, навыки готовки, статус сироты. Но нигде не было сказано самого важного — его парализующего страха перед огнём. Он развился уже после апокалипсиса? Или был с ним с самого начала? За спиной Мундэ продолжал бормотать сквозь прерывистое дыхание: — Оставь меня… — голос, слабо звучащий у его плеча, был наполнен эмоцией, до боли знакомой Ким Докче. — Пожалуйста… Эти слова были не к нему — он это знал. Всё, что сейчас видел Мундэ в этом пламени, было не здесь. По крайней мере, не физически. Но Докча всё равно ответил: — Не оставлю. Огонь был нестерпимо жарким и слепящим. Впереди — только дым и языки пламени. Мундэ, дрожащими руками, вцепился в его шею, прижался крепче. Ким Докча перехватил его поудобнее, вдохнул глубже. Это точно будет больно, подумал он снова. Но даже не задумался о том, чтобы отпустить. Когда Пак Мундэ вновь открыл глаза, огонь уже давно угас. На горизонте садилось солнце, окрашивая остатки пепла в мрачные тени. И только когда солнце сменилось звёздами, он наконец заговорил: — Как думаешь… это может повториться? Ким Докча посмотрел на его фигуру, свернувшуюся у костра. Взгляд, которым Мундэ смотрел на потрескивающие поленья, был пуст. Под налётом отстранённости скрывалась тревога — почти незаметная для тех, кто не знал, куда смотреть. Впервые Пак Мундэ казался… жалким. Докча перебирал в голове страницы романа, ища упоминания о пожаре, — и не находил ни строчки. Всё пошло не так, как было написано. Он сам в этом убедился. Этот пожар — результат отклонения. Чего-то, что не было частью оригинального сюжета. Кто он такой, чтобы уверенно сказать, что подобное не повторится? Он всё обдумал и честно ответил: — Не знаю. В лице Мундэ мелькнуло что-то, похожее на разочарование. На долю секунды он выглядел как обиженный ребёнок. Но в следующую секунду в его голосе снова зазвучала привычная холодная ирония: — Хёнсон-си сказал, что ты знаешь всё. Докча сдержал усмешку: — Я всего лишь человек, Мундэ-си. — Правда? Он впервые за долгое время посмотрел ему прямо в глаза. В прошлый раз в его взгляде было напряжение — но сейчас… сейчас в нём бушевал целый пожар. Под этим взглядом у Ким Докчи пропала всякая улыбка. Где-то глубоко он подумал: не так ли чувствовал себя Икар, когда подлетел слишком близко к солнцу? И какая ирония: мальчик, боявшийся огня, сам носил в себе самое пылающее пламя. Хан Суён наверняка нашла бы это поэтичным. Он сменил тему. — Думаю, в следующих сценариях такого пожара не будет. — Он замялся, потом добавил: — Можешь быть спокоен. Но взгляд всё ещё жёг. Если бы взгляды могли оставлять ожоги — на коже бы уже пошли волдыри. — Ким Докча. Он сглотнул. Пот стекал по щеке, он чувствовал каждую его каплю. Теоретически, у него был выбор. Можно было стоять на своём. Убежать. Или сгореть. Он посмотрел прямо в глаза Мундэ. И чуть не отпрянул от того, что в них увидел. — Спасибо, — сказал тот, тихо, но ясно. — За то, что не бросил меня. — Я… — Докча сбился, не ожидая такого. — Конечно. И на этом всё. Когда на следующее утро Хан Суён вернулась к ним, она лишь мельком взглянула на ту невидимую пропасть между ними — и спросила: — Что-то случилось? Без приглашения в памяти всплыли жара на коже и ощущение падения. Но сильнее всего отпечатались в памяти глаза Пака Мундэ — как зеркальная гладь, в которую он всё ещё проваливался. Куда — он сам не знал. Он сказал себе, что это не имеет значения. — Нет, — просто ответил он. — Ничего не случилось.