Первое желание

Маркус почувствовал хвост еще в зале прощания. Кто-то пристально смотрел на него, но среди многочисленных знакомых Карла, одетых в черное, было не разобрать, кто именно может изучать его. Без диода Маркус теперь ничем не отличался от людей и едва ли привлек бы к себе внимание кого-то из них: в последние два года Карл не принимал гостей, а значит, Маркуса никто не знал в лицо. В день смерти Карла Маркус, вопреки всем предостережениям Саймона и Кэры, отключил симуляцию человеческих эмоций. Это значительно облегчило ему существование — он больше не чувствовал боль своей потери. Кэра, узнав об этом, пришла в ужас. — Так делать нельзя, — сказала она ему. — Таким образом ты не избавляешься от системной ошибки, ты просто перестаешь получать уведомления. Но ошибки продолжают возникать, и однажды система просто не выдержит. Поверь мне, я прошла через это. — Я тоже прошел, — добавил Саймон. — Джесси, пожалуйста. Найди время для восстановления. Откалибруй систему, побудь в стазисе. Нужно всего несколько дней… — Но у нас нет этих нескольких дней, — отрезал Маркус. — Своими чувствами я займусь позже. Сначала переправим всех в Убежище. Перевезти большую часть андроидов «Иерихона» на корабль к Джошу было непростым делом — после Дня Гая Фокса все главные улицы оказались перекрыты, полиция останавливала и проверяла машины и грузовые фургоны — разыскивали поджигателей. Первую часть андроидов в грузовых контейнерах Саймон успел еще в ночь на шестое ноября благополучно отвезти в «Новый Иерихон» — так они стали называть корабль между собой — но все еще оставалось неопределенным положение кружка и самого Маркуса. Накануне полицейская машина почти целый день стояла возле дома Карла. Маркус подозревал, что и сегодня, в день похорон, за ним следила именно полиция. Во всяком случае, тревожное ощущение, что кто-то упирается взглядом ему в спину, не прошло и после, когда он возвращался по дорожке среди отцветших кустов роз на автостоянку Бель Айл. Сигнал опасности противно тоненько звенел в голове. Периодически зрительный модуль пересекали помехи — должно быть, Норт повредила какие-то контакты, когда сбивала ему диод. — Маркус! — услышал он позади и обернулся. По дорожке вслед за ним среди укрытых на зиму розовых кустов шел доктор Джефферсон. Непривычный ходить на дальние расстояния, доктор тяжело дышал, распахнув полы пальто. — Подвезти тебя? — предложил он Маркусу. — Если вас не затруднит. — Садись. Мне надо к пациенту. Маркус сел в машину. Доктор Джефферсон завел мотор, выехал с парковки и включил радио. «…массовые поджоги приобрели в этом году небывалый размах по всему Детройту. Источник в полиции предположил, что на этот раз поджигателями стала группа андроидов, которую возглавляет небезызвестный Джесси, и что это еще один шаг на пути к революции». Доктор хмыкнул и переключил радиоволну. Из колонок зазвучал припев «Nothing's gonna stop us now». Маркус едва сдержался, чтобы не переключить обратно. Его возмутило то, что СМИ так замарали его имя, в сущности приравняв его к бандитам. Это был подлый ход — на Джесси под шумок собирались свалить все грехи. «Посмотрите новости», — кинул он своим в чат. Своих там осталось, кроме Маркуса, только двое: Норт и Саймон. Лютер почистил все переписки, оставив в списке контактов только Кэру, а Кэра вышла из чата для того, чтобы через нее или Лютера не нашли остальных. Маркус считал эту предосторожность излишней, но другие участники кружка поддержали Лютера. — Вы верите в революцию, доктор Джефферсон? — спросил Маркус, когда песня закончилась. Тот хмыкнул. — Андроидская революция? Вероятно, но не в том смысле, который вкладывают в это слово журналисты, — сказал он. — В восстание машин я не верю. А вот в то, что модели будут усложняться, расширится их функционал… что появятся андроиды-врачи для проведения трудных операций, где они, а не люди, будут по семнадцать часов стоять на ногах… что андроиды полетят к другим планетам, поскольку для людей мы так и не нашли способ снизить опасность воздействия радиации… Вот в это я верю, мой друг. Даже в то, что у андроидов возникнет собственное искусство. Карл много говорил о тебе, ты ведь, кажется, тоже художник? — Я был его подмастерьем, — ответил Маркус. — И только. — Что ж, он верил в тебя. Попробуй стать мастером. Где тебя высадить? — На автобусной остановке, — сказал Маркус. — Спасибо. Когда доктор уехал, Маркус перешел на противоположную сторону улицы. Никакого особого плана у него не было. Только скорбь. Он не хотел возвращаться домой. Не хотел снова видеть пустую постель, когда по звонку таймера поднимется на второй этаж. Надо было давно отключить этот таймер. Уже два дня как он каждый час звенел понапрасну, в пустоте. Но Маркус хватался за его звук — словно этот тоненький писк мог вернуть ему Карла… Подошел автобус, и Маркус поднялся на ступеньку. Водитель окинул его сочувственным взглядом. Отсутствие диода совершенно меняло отношение людей к нему — сейчас Маркус был одним из них. И никто не выталкивал его из автобуса, не называл поджигателем и террористом. Стоило давно избавиться от диода. И порвать с прошлым. От диода он избавился два дня назад, а теперь собирался перевернуть и еще одну страницу своей жизни. * Возле дома Элайджи стоял фургон — репортеры или полиция под прикрытием. Поэтому Маркус отключился от сети, чтобы его геолокацию нельзя было вычислить, и не стал подниматься на парадное крыльцо. Быстро осмотревшись, он обошел здание с торца и приложил ладонь к одной из стенных панелей в небольшой нише. Панель под его прикосновением слегка нагрелась и зажужжала — сканировала. Этот путь в дом Камски был доступен только ограниченному кругу лиц, помимо Маркуса пароль, должно быть, имели только Хлои. Даже Карл не знал об этой двери — Элайджа всегда принимал его с парадного. После недавней ссоры с Элайджей Маркус уже не был уверен, что дом впустит его, но панель засветилась голубым, и часть стены отъехала в сторону, открывая длинный узкий коридор. Отсюда Маркус попал в большой холл, где на него привычно равнодушно-снисходительно глянул со стены портрет Элайджи. Тириумный насос дал сбой. Маркус на миг замер, прислушиваясь к себе. Эмоции, которые он отключил из-за смерти Карла, расшатывали систему изнутри. Кэра и Саймон были правы. Он уже три дня не давал выход чувствам. Это начинало становиться опасным для его системы. Но он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не перед Элайджей. Мистер Камски был у себя в кабинете и выглядел так, словно пил всю неделю. На нём была шелковая пижама, украшенная голубыми розами, — из-под коротковатых штанов виднелись его изящные голые щиколотки, босые ноги были погружены в ворс ковра — даже зимой Элайджа не носил дома обувь. Он сидел в ленивой позе перед столиком, заставленным бутылками, в той или иной степени опустошенными. На звук открывшейся двери он обернулся и скользнул по Маркусу рассеянным взглядом. Маркус шагнул к нему со сбивающимся пульсом. Даже после всего, после ссоры и безобразной сцены ревности, Элайджа был ему дорог. Захотелось дать своей слабости взять верх. Опуститься перед Элайджей на ковер, обнять его колени, почувствовать ласковое прикосновение ладони к затылку — ведь они оба потеряли друга, их объединяло общее горе… — Не думал, что ты вернешься, — сказал Элайджа хрипло. В голосе его не было и намека на сочувствие, только вечные претензии. У Маркуса внутри все застыло от этого тона. — Мне уйти? — Останься. Хорошо выглядишь. Тебе к лицу черный цвет. С ним глаза становятся ярче. — Это траур, мистер Камски. — А, ну да. Как прошли похороны? — Элайджа насадил на шпажку кубик сыра. Во всяком случае, он хотя бы начал закусывать. — Процессия проехала до Бель Айл, и там прах распылили над Детройтом, согласно воле покойного, — ответил Маркус, останавливаясь за его плечом. — Лео не было? — Лео Манфред находится в тюрьме по обвинению в употреблении и распространении крас… — Знаю, знаю. Подумал, может, его временно выпустят проститься с отцом. Но даже в такой день для маленького негодника не сделали исключение… Дура лекс, сет лекс, — он неприятно рассмеялся и оборвал себя. — Зато теперь можешь не торопиться домой, там стало пусто, — он впервые за вечер взглянул на Маркуса в упор — и резко поднялся. — Где твой диод? — спросил он нервно. — Эта информация не сохранилась. Меня ударили по голове, — ответил Маркус. — Покажи! — требовательно произнес Камски. Взгляд у него стал недоверчивый и злой. Маркус убрал скин с лица. Камски подцепил его подбородок кончиками пальцев и заставил повернуть голову поближе к свету. — Серьезно? Кто-то напал? Сбили диод? Неужели? А по-моему, кто-то очень бережно отнесся к твоему лицу… Еще и эти твои невинные глаза. Я сам нарисовал тебе такие глаза — по ним ничего нельзя определить, а теперь, когда ты остался и без диода… — сказал он и оттолкнул Маркуса. Очередная вспышка его ревности была совершенно неуместна. Не в такой день. — Что вы хотите, мистер Камски? — спросил Маркус, возвращая скин на лицо. — Тебя. Это было первое слово, произнесенное искренне. Маркус расстегнул пальто. Камски присвистнул и вернулся к своей фальшивой интонации: — Серьезно, готов трахаться сразу после похорон Карла? Тебя даже его смерть не проняла, да? — Может, я просто багованный, мистер Камски, — сказал Маркус и бросил пальто на диван. Он готов был на что угодно, лишь бы Элайджа снова сказал хоть что-то искреннее. Камски коротко хмыкнул. — Ты уникум. Посадить бы тебя в ремонтное кресло и покопаться как следует в твоем ПО… Маркус молчал. — Впрочем, есть способ проще, — Камски открыл дверь кабинета и крикнул: — Хлоя! Принеси пистолет. Маркус не двинулся с места, хотя этот фарс начал выходить из-под контроля. — Тест Тьюринга, давно стоило попробовать, — обманчиво мягко продолжал Камски. — Быстрее! — совсем другим тоном сказал он Хлое, которая замешкалась в дверях. Маркус определил, что это Пятая, по красной нитке на руке. Она чаще всего приезжала к Карлу по поручениям хозяина. Элайджа забрал у нее пистолет и протянул Маркусу: — Держи. А ты, — он обернулся к Хлое, — встань на колени. Маркус посмотрел на Хлою, её диод ровно светился голубым. — А теперь, — Камски обхватил сжимающие пистолет пальцы Маркуса и приставил дуло ко лбу Хлои, — стреляй. Лицо Хлои оставалось бесстрастным, но она мигнула желтым диодом — запрашивала коннект. — Не смей говорить с ней, — прорычал Камски. — Я отдал приказ. Чего ты ждешь, RK200? Стреляй. Маркус спустил курок. * — Ты все еще машина, — сказал Элайджа, задумчиво опираясь на локоть и глядя на лежащего рядом Маркуса. — Может, вылетевшие мозги Хлои сдвинули бы дело с мертвой точки, как считаешь? В следующий раз я заряжу пистолет боевыми. Маркус не знал, чем заслужил доверие Пятой, но она отправила ему сообщение «Пистолет не заряжен» за миг до того, как он выстрелил. Может, Хлоя просто пожалела Маркуса, увидев его в трауре. Оказалась более эмпатичной, чем Элайджа. Даже Хлоя оказалась более эмпатичной, чем Элайджа. А Маркус-то считал ее недалекой… В спальне было тепло и сумрачно. Элайджа снял пижамную куртку, Маркус так и остался в брюках и черной рубашке. — Знаешь… — продолжал Элайджа, нависая над Маркусом, касаясь его щеки — уже совсем иначе, чем в кабинете, почти мягко, почти ласково. — В последнее время я возненавидел Карла. Всё это должно было принадлежать мне: твоя преданность, твое восхищение… твоя скорбь. Я уверен, что внутри тебя сейчас бушует целая буря. Только что-то не пускает ее на поверхность. Тебе было бы сейчас очень больно, если бы ты мог услышать свои чувства. Маркус молча смотрел в потолок, но Элайджа и не нуждался в его ответных репликах. — Я сказал полиции, — продолжал он, — что у меня есть всего одна кандидатура на роль пламенного революционера Джесси — это ты. — Для чего? — ровно спросил Маркус. Пальцы Элайджи переместились со щеки на губы, задели нижнюю, соскользнули на подбородок. — Ну, если ты не девиант, тебе нечего бояться, верно? — он пристально посмотрел на Маркуса. — А если девиант, я готов предоставить тебе бессрочное убежище. В бункере под моим домом столько потайных комнат, что тебя не найдут там и за десять лет. Даже если каждый день будут возвращаться с новым ордером. Ты можешь располагать этим пространством по своему усмотрению. Только дай знак. — Так это — то, чего вы хотите? — спросил Маркус. — Запрятать меня в подвал? — В бункер, — поправил Элайджа. — Там ты будешь в полной безопасности, обещаю… Но, может… я должен спросить, чего хотел бы ты сам? Соблазн ответить правду был велик, но Маркус отвел взгляд от все еще дорогого ему лица, и уставился в потолок. — У меня нет желаний, мистер Камски. Он почти не солгал. Внутри было пусто. Системные уведомления не пробивались — отключение симуляции эмоций все еще, в ущерб системе, глушило любые импульсы мощным заградительным щитом. — Хотел бы я знать, что происходит у тебя в голове, — Элайджа сложил пальцы на манер пистолета и легонько ткнул Маркуса в лоб. — Впрочем, это сейчас не главное. Ты здесь, потому что ищешь утешения. Я утешу тебя, как смогу. Твой отец умер, ты остался один, мой бедный сиротка. Маркус потянул руки к пуговицам на рубашке, но Элайджа остановил его неожиданно мягко. — Не надо, — сказал он. — Просто отвернись к стене. Маркус послушно повернулся к нему спиной, и Элайджа обнял его сзади. Незнакомо, без своего привычного нетерпеливого желания, но крепко и надежно. Маркус уставился в стену — будь у него диод, выдал бы его сейчас до последнего компонента. Внутри поднималась цифровая буря. Он слишком долго сдерживал эмоции. Он… слишком… долго… — Карл отнял всё, что было мне дорого, — голос Элайджи едва прорывался к нему сквозь скрежет цифровых помех. — Те письма… я решил, ты показал ему их, и он наговорил тебе всякого обо мне… Так что я сорвался. Хотел уничтожить вас обоих, вычеркнуть из своей жизни, но… не смог. И ты тоже, надо полагать. Раз уж ты снова здесь. Знаешь, когда ты ушел, я думал, больше тебя не увижу. Не знал, как жить дальше. Не знал, как жить, если ты понял мои слова буквально. Если решил, что оставить меня было не сказанной сгоряча глупостью, а приказом. Ведь ты такой послушный, Маркус… как я ненавижу порой это твое послушание… Маркус сам перекатился на спину, встретил его взгляд. Элайджа смотрел — со смесью желания и вызова. Так, словно не он только что проехался бульдозером по чувствам Маркуса. Словно, наоборот, это Маркус был тем, кто мог причинить ему боль. «Это наш последний раз», — подумал Маркус. Защита от эмоций дала трещину и окончательно рассыпалась. Руки Маркуса взметнулись и легли на плечи Элайдже, привлекая теснее, нежно погладили голую спину от лопаток до поясницы. Маркус передал всю сенсорную нагрузку осязанию. Когда Элайджа нашел его губы, Маркус закрыл глаза. Он знал, если посмотрит сейчас на него — не сможет больше притворяться неживым. Не сможет уйти. Согласится на что угодно — на бункер, на подпольную жизнь, лишь бы только видеть перед собой этот взгляд потемневших серых глаз — смотреть в них каждое утро... и каждый вечер, перед тем как погасить свет. Он также знал, что боль от обмана обязательно придет и накроет с головой, — но позже. Позже. За окнами стемнело. Когда дыхание спящего Элайджи стало ровным, Маркус отодвинулся от него, прижал к лицу подушку и беззвучно заплакал.