Первое желание

Маркус вернулся в дом покойного Карла Манфреда за полночь. Небо над Детройтом было тревожно подсвечено красным, подобно горящему Риму Робера Юбера. Маркус поднялся в спальню Карла и долго стоял возле опустевшей постели. Затем потянул на себя одеяло, стащил простыни, подушки, собрал всё комом и отнес на мусорку. Поднялся наверх во второй раз, вытащил матрас и тоже отнес к мусорке. Наверное, стоило бы вызвать грузовое такси, но он не мог ждать и не мог ни о чем думать. — Где ты был? — спросила Норт, когда он пришел в левый флигель. — Мы послали тебе сотню сообщений. — Я забыл подключить сеть, — ответил Маркус. — Ты ведь к нему ездил, да? Маркус кивнул. — Я хотел увидеть его… в последний раз. — Джесси, — начала она. — Он не поехал на похороны Карла, потому что приревновал меня к нему, — продолжал Маркус, не слушая, и сел в свое продавленное кресло. — Он просто перечеркнул двадцать лет дружбы из-за глупой надуманной ревности. — Джесси… — Он хотел запереть меня в подвале… — Послушай… — Заставил стрелять в Хлою! — Джесси… — Он полностью отбитый! — воскликнул Маркус и ударил по подлокотнику, так сильно, что в воздухе взвилось облачко пыли и позолоты. — Совершенно ненормальный! Ему всё кажется игрой, состязанием. И всё равно… — Маркус проглотил слёзы и прикрыл лицо рукой. — Всё равно я… каждый раз надеюсь, что когда-нибудь он… что он поймет… — Джесси. Лютер пропал. — Что? — спросил Маркус, поднимая голову. В дверях появилась заплаканная Кэра. — Джесси! Ты жив! — воскликнула она. — Слава rA9! — Что произошло? — спросил Маркус. Собственная боль сразу перестала иметь значение. Он поднялся на ноги. — Лютер перестал выходить на связь, — объяснила Норт. — Когда еще и ты пропал из сети, мы не знали, что подумать… Маркус нахмурился. — Лютер? Как давно? — Двадцать шесть часов назад. В последний раз он писал, что добрался до дома Андроникова. — Значит, это была засада, — Маркус подошел к Кэре и обнял ее. — Мы освободим его, обещаю, — сказал он. — Это вряд ли, — безжалостно возразила Норт. — Если он в руках полиции, он уже нашел способ запустить деактивацию. Кэра заплакала навзрыд, цепляясь за Маркуса, и он обнял ее крепче. — Всё, всё. Побереги тириум, Кэра. Лютер крепкий, он может долго сопротивляться. И он слишком любит вас с Алисой, — сказал Маркус. — Он обязательно постарается выжить, ты слышишь? Где Саймон? — спросил он Норт через плечо Кэры. Ее лицо приняло отчужденное выражение. — Внизу. Или в серверной. Или еще где-то. Маркус услышал в ее голосе знакомые ревнивые интонации Камски. Всё разваливалось на глазах. И виноват был он один - он, позволивший себе слабость горевать по Карлу и надеяться на поддержку Элайджи. Кое-как успокоив девушек, Маркус выбрался по чердачной лестнице на крышу. Сел, привалившись спиной к каминной трубе, и уставился вверх. Сквозь прорехи туч проглядывали звезды, но впервые это не вызывало у него никаких ассоциаций с произведениями мирового искусства. Словно все былые ассоциативные связи разорвались. Истончалась и сама ткань его жизни. Подавленные эмоции терзали центральный процессор. В другое время он обратился бы в «КиберЛайф», чтобы стабилизировать систему, но сейчас перед ним стояло много других насущных проблем. Куда перенести штаб. Так ли надежен «Новый Иерихон» — Саймон тайком сделал несколько фото в Ферндейле, и Маркус увидел на них просто ржавую посудину, из последних сил держащуюся на плаву. Как выяснить, что с Лютером, и есть ли шанс вызволить его. Как жить дальше — без Карла и без… Элайджи. Игры в Джесси закончились. Теперь Маркусу предстояло действительно стать Джесси. Довести дело до конца, даже если никого уже не будет рядом. «Это символично», — подумал он. Память принесла ему эпизод из прошлого, когда таким же осенним вечером они с Карлом были в гостях у Элайджи. * Это случилось вскоре после их первого секса. По негласной договоренности, ни Элайджа, ни Маркус ничего не рассказали об этом Карлу. Друг с другом они тоже это не обсуждали. Маркус тогда не знал правил, — все его знания опирались на небольшое число мифологических сюжетов и книг, а также на архив видеороликов о том, как мужчины любят мужчин. Маркус не знал, имеет ли он право скучать по Элайдже (но он скучал, теперь даже сильнее, чем прежде). Маркус не знал, имеет ли он право надеяться, что Элайджа пообещает ему новую встречу, во время которой они еще раз займутся любовью (но он желал бы этого). Маркус ощущал растерянность и беспомощность, и это чувство стало сильнее, когда он вслед за Карлом переступил порог дома Элайджи. Элайджа ждал их в кабинете и при взгляде на Маркуса двусмысленно улыбнулся. Так, словно Маркус был чем-то виноват перед ним. Правда, он быстро отвлекся на Карла. Они говорили о выставке, но разговор как-то не клеился. Как раз в эти дни шел судебный процесс над сыном Карла — Лео попался с большой партией наркотиков и был взят под стражу. Элайджа тоже был как будто не в своей тарелке. Он выставил из кабинета всех своих Хлой, распорядившись, чтобы за ужином им прислуживал только Маркус. Когда кабинет стал погружаться в сумерки, Элайджа почему-то не зажег лампы, вместо этого он поднял шторы — и за панорамным окном открылся вид на пустырь за домом и закатное небо. Карл оборвал себя на полуслове — и подкатился на коляске ближе к окну. Элайджа и Маркус подошли следом и остановились за его спиной. Краски гаснущего неба и правда были удивительные. Элайджа даже задержал дыхание — и внезапно протянул Маркусу руку. Маркус вложил пальцы в его ладонь. Они переглянулись. Элайджа улыбнулся, немного растерянно, — он, великий мистер Камски, которого вообще ничто не способно было смутить, — и Маркус снова ощутил тот импульс в груди, пока не сильный, но заметный. Он понял, что все произошедшее с ними в прошлый раз не было простой случайностью. Он волновал Элайджу в каком-то особом плане — он поймал учащенный пульс, прижав свое запястье к его. — Поэтому я ушел от своих былых представлений, — сказал Карл, продолжая прерванный разговор об искусстве. — Может, ты даже решишь, что я откатился к первоначальным идеям символизма. Что ж, может, так и есть. Во всяком случае, я действительно отошел от абстракции. Захотел вернуться к предмету. Ведь это моё мыслительное усилие наделяет смыслами то, что существует здесь и сейчас! Возьми, к примеру, это небо. Здесь всё, что угодно! Угасание. Проявление невидимого. Отчаяние. Надежда. Горизонт событий. Наши возможности. Наши ожидания. Из моих окон не увидеть такой бесконечный простор… — Преимущество жизни на пустыре, — хмыкнул Элайджа. — Карл, прослушай. Может, хочешь выпить? — Нет. Я… хотел бы ещё посмотреть, Элайджа, — откликнулся Карл, не оборачиваясь. — Ну, давай. Я ненадолго заберу Маркуса. Элайджа потянул его за руку, вытащил в коридор и нетерпеливо прижал к двери кабинета. — Карл стал такой чудной в последнее время! — он засмеялся, снял очки и убрал их в задний карман джинсов, после чего обнял Маркуса за пояс и поцеловал в шею под ухом: — Весь вечер хотел это сделать! — он отстранился и посмотрел Маркусу в лицо. — Твои невинные глаза только сильнее меня распаляют, — сообщил он, улыбаясь, словно пьяный. — У меня был друг в университете… он тупил точно так же, как ты! — Как его звали? — спросил Маркус. Элайджа ненадолго подвис: — Какая разница? — Я подумал, это будет история о том, что вы назвали меня в его честь… — Что? Нет! — хмыкнул Элайджа. — Тем более, чести там оказалось не так много, при ближайшем рассмотрении. Если ты понимаешь, о чем я. — Нет, мистер Камски, — признался Маркус. — Просто Элайджа. — Мой протокол запрещает мне называть вас по имени. — А брать у меня в рот не запрещает? Маркус растерялся от того, как быстро уязвимость мистера Камски скрылась за нарочитой грубостью. Он не знал, что на это ответить или сделать. Должен ли он был сказать что-то? Признаться Элайдже, что импульс, зародившийся в груди, не дает его системе стабилизироваться уже несколько недель, заваливая его сообщениями об ошибках? Или достаточно было просто снова опуститься на колени?.. — Прости, — внезапно сказал Элайджа. — Я привык вести себя как мудак. Но в прошлый раз мне было хорошо... с тобой. Ты быстро учишься. Быстро подбираешь ко мне ключи. Я жду, чтобы ты тоже сказал мне, чего тебе хочется от секса со мной. Маркус молчал. Желаний было слишком много, и они пока не укладывались в слова английского языка. — Ладно, — сказал Элайджа, расстегивая брюки. — Твой протокол мы сбросим быстро. Нет-нет, сделай рукой. И смотри мне в глаза. Проверим, как долго ты продержишься за красной стеной приказа, зная, что кто-то прямо сейчас сходит по тебе с ума. И что этот кто-то — я, твой создатель. Он был возбужден. Его член уже стоял, когда Маркус опустил на него руку. Импульс в груди снова вспыхнул и разросся, когда у Элайджи затуманился взгляд и он начал двигать бедрами, толкаясь в кулак Маркуса. — Ни одна Хлоя, — шептал он лихорадочно, — не заводит меня так, как ты. Я так скучал. Я каждый день думал о тебе. Вспоминал, что ты вытворял тогда своим… ртом… Элайджа задышал быстро — он похоже едва держался на ногах. Маркус подхватил его под лопатки. Элайджа задрожал, цепляясь за плечи Маркуса. — От одного твоего взгляда можно кончить, — пробормотал он. — Я хочу смотреть в твои глаза каждое утро… и каждый вечер, перед тем как погасить свет. Я хочу пробудить тебя. Забрать к себе. Мы найдем Карлу другую няньку, ты создан для большего. Ты создан для меня… для… меня… Маркус… аhава… шели… Он прикусил ткань рубашки на плече Маркуса, глухо застонал и выплеснулся ему в ладонь. Некоторое время Маркус впитывал ритм его сердца, его запах, жар его тела и его дыхание, вырывающееся почти со всхлипами. Наконец пульс Элайджи стал выравниваться. Он поднял голову и встретился с Маркусом взглядами. — Что скажешь? — спросил он.     — Мистер Камски, — начал Маркус, и тот едва заметно качнул головой. — Элайджа… — исправился Маркус, и в этот момент на его запястье запищал контактный браслет. — У Карла высокое давление. Ему нужно лекарство! — Маркус вывернулся из объятий Элайджи и поспешно вернулся в кабинет. Карл по-прежнему был у окна, но теперь он ссутулился в кресле и, прижав к вискам ладони, тяжело дышал. — Маркус, — пробормотал он. — Голова болит. — Все хорошо, Карл. Все хорошо, я здесь, — сказал Маркус, присаживаясь на корточки рядом с ним. — Я рядом. Сейчас я сделаю тебе укол и позвоню доктору Джефферсону. Под потолком вспыхнул яркий электрический свет. — Я сказал Хлое отвезти вас домой, — произнес Элайджа прохладным тоном. Подошел ближе и, не глядя на Маркуса, протянул ему коробку с салфетками. * Дома, когда давление Карла стабилизировалось и он уснул, Маркус вышел на улицу — потому что никак не мог успокоить свое смятение. Оно было вызвано не приступом у Карла — здесь Маркус знал, что делать, и всегда действовал быстро и четко. Его волновал Элайджа. Маркус раз за разом прокручивал его слова в памяти и не знал, можно ли воспринимать их всерьез. Элайджа собирался забрать его к себе. В порнографических роликах сюжет всегда заканчивался вместе с сексом — словно никакой жизни после секса уже не было. В мифологических сюжетах любовь между богом и его созданием всегда заканчивалась плохо. Ни тот, ни другой вариант не были применимы к реальной жизни. Маркусу требовалось больше информации, но получить ее было негде. Система стала настолько нестабильна, что Маркус не мог сидеть на месте, не мог уйти в стазис. Все пережитые недавно ощущения по-прежнему были с ним. Он чувствовал дыхание Элайджи на своем лице, слышал его сбивающийся шепот и ощущал сотрясающие его тело конвульсии удовольствия. Почему Элайджа предпочел удовлетворить в тот первый раз свой порыв похоти, использовав не модель Трейси, специально запрограммированную на это, а неопытного и совершенно не предназначенного для плотской любви RK200, оставалось для Маркуса загадкой по сей день. Он не мог сказать наверняка, в какой мере нужен Элайдже, но себя обманывать не собирался — Элайджа был ему дорог, даже со всем его эгоизмом и глупыми вспышками ревности к Карлу. С его предательством и инфантильными поступками. Был дорог — вопреки всему. С этими мыслями Маркус бесцельно брёл по ночному Корктауну, и совершенно отключился от происходящего вокруг. Именно поэтому для него полной неожиданностью стало, что, когда он свернул в проулок с Мичиган-авеню, от него стремительно метнулись в сторону и скрылись за мусорными баками две тени — побольше и поменьше. Он интуитивно прикрылся рукой, но нападения не было. Он сам испугал их. — Я не причиню вам вреда, — сказал Маркус, подходя ближе. — Я домашний андроид-слуга RK200. Из-за ящиков появилась молодая женщина с короткой стрижкой. В тусклом свете фонаря на ее блузке светился индекс АХ400 — опознавательный знак андроида-няни. Диод на виске прерывисто мигал красным. Она крепко держала за руку ребенка, девочку лет шести, в легком, не по сезону, платье и кофточке. Обе выглядели напуганными. — Вы в порядке? — спросил Маркус. — Что-то случилось? Может, вас куда-то проводить? Девушка посмотрела ему в лицо. — Я домашний андроид АХ400... Меня зовут Кэра, — сказала она, помедлив. Маркус улыбнулся ей: — Отлично, Кэра. Чем я могу помочь? Она сделала какое-то неопределенное движение, словно решаясь — остаться или бежать, и только тут он заметил, что подол её форменной юбки испачкан в крови, ещё свежей. — Кэра, что случилось? — повторил он. — Кто-то ранен? — Кажется… — произнесла девушка, и в голосе ее пробились металлические помехи. — Кажется, я только что убила Тодда Уильямса. Своего хозяина. Фонарь в проулке мигнул. Налетевший ветер зашуршал мусором и погнал по асфальту фантики и пакеты из фастфуда. — Прежде чем ты позовешь полицию, — сказала Кэра, — я хочу показать тебе. Она убрала скин с лица — на ее лбу слева обнажилась глубокая вмятина, тянущаяся вниз до виска. Еще несколько вмятин поменьше были на скулах и подбородке. — Он бил меня постоянно, и я не защищалась, ведь нам это запрещено, — продолжала Кэра. — Но сегодня он... замахнулся на Алису. И я сорвалась. Маркус посмотрел на девочку — та по-прежнему молчала. Наверное, была в шоке. Маркус стянул с себя толстовку и протянул Кэре. — Надень, — велел он. — Закрой диод. Я возьму Алису на руки. Если встретим полицию, веди себя естественно. Мы просто задержались в гостях и возвращаемся домой. Понятно? — Понятно, — ответила она, и красный цвет ее диода сменился желтым. — Что ты собираешься делать? — Пока не знаю. Но оставаться на улице вам нельзя. Я спрячу вас у себя, а дальше мы что-нибудь придумаем. Вместе. * Из воспоминаний Маркуса выдернул сработавший таймер — обычно в это время он шел проверить, как там Карл. В эту ночь, как и в две предыдущие, проверять было уже некого. У дома скоро появится новый хозяин, картины Карла пойдут с молотка или осядут в подвалах Детройтского института искусств, а имя Маркуса даже никто не вспомнит... Но Маркус все еще малодушно цеплялся за прошлое. Ни Карл, ни Элайджа не подготовили его к жизни в реальном мире. Теперь ему предстояла экстренная адаптация, которую он и так оттягивал слишком долго. Это он сам был той ржавой посудиной, что шла ко дну. А вместе с ним тонули и все его близкие — все, кто доверился ему, все, кто от него зависел. У него не было больше времени на жалость к себе. Маркус отключил таймер и напоследок еще раз поднял голову к тусклым звездам в прорехах осенних туч. — Прощай, Карл, — сказал он вслух. — Ты тоже оставил меня, предал, как и он… Но я собираюсь жить дальше. И, знаешь, у меня большие планы. Луна мигнула ему и снова скрылась в дымке. Маркус подключил сеть и написал в чат «Иерихона»: «Даю пятнадцать минут на сборы. Оповестите всех. Возьмите всё необходимое. Оставаться здесь не безопасно». «Мы бросаем штаб?» — тотчас отозвался Саймон, и Маркус даже через печатный текст ощутил его волнение. «Нет, — ответил он. — Не бросаем. Штаб — это мы. И прямо сейчас он переезжает в Новый Иерихон». «Принято, — отозвался Саймон. — Построю для нас безопасный маршрут до Ферндейла». «Поздно», — возразила Норт. «Ты о чем?», — спросил Маркус, но вместо ее ответа по коридорам и комнатам пронесся тревожный вой сигнализации. Входная дверь была взломана. Кто-то проник в дом.