Первое желание

Сигнализация ещё продолжала звенеть, а все оставшиеся иерихоновцы уже мобилизовались: Норт взяла биту и стала медленно спускаться в полной темноте по лестнице на первый этаж, Кэра поспешно собирала в сумку пакеты с тириумом, Саймон готовился выломать оконные доски, чтобы открыть путь к бегству. Маркус не без труда призвал всех к спокойствию. Он уже знал, что заварушка, скорее всего, окончится ничем: приедет охрана и снова заблокирует дверь. Так уже было однажды, когда Лео Манфред, потеряв ключи, хотел попасть в дом. Через некоторое время у входа действительно раздались голоса, переросшие в перебранку, а затем их подкрасил звук полицейской сирены. Маркус и Норт стояли в темноте на нижней площадке возле двери левого флигеля и ждали, что будет дальше. — Нет худа без добра, — шепотом сказал Маркус. — За счет этого взлома дом законсервируют, и мы сможем задержаться здесь ещё на пару дней. Крыша над головой нам не помешает. Попробуем пока выяснить, что с Лютером. Вдруг ему удастся вырваться. Он придет сюда. — Мы не можем рисковать из-за Лютера, — возразила Норт. — Дом приберут к рукам в любой момент. В него могут залезть друзья Лео — наркоманы ничем не гнушаются. Что станешь тогда делать? Позвонишь в полицию? Маркус подкрутил слуховой модуль — сквозь герметичную дверь слышно было плохо, но он разобрал несколько слов: «Нам не нужны проблемы, сэр», «Капитан Фаулер разберется с этим». — Формально, дом ничей до момента оглашения завещания, — сказал Маркус вполголоса, оборачиваясь к Норт. — Любая попытка вторжения противозаконна до момента вступления Лео Манфреда в наследство. Но он в тюрьме и будет оставаться там ближайшие десять лет. — Полагаешь, мы сможем жить здесь? Все эти десять лет? А если тебя станет искать этот? — в ее голосе зазвенела злость. Она действительно ненавидела мистера Камски. — Он не станет, — сказал Маркус. — А если Лютер раскололся и прямо сейчас выдает наш штаб? — продолжала она. — Мы же ничего плохого не сделали, — ответил Маркус, потирая переносицу. Норт фыркнула. — Ты знаешь, что это не так. По их законодательству, мы с Кэрой — убийцы, а она, к тому же, ещё и похитительница детей. И ты совершенно ничего не знаешь о прошлом Саймона. Думаешь, тебе сойдет с рук укрывательство, только потому, что ты был создан как хозяйский любимчик? Ты не знаешь, через что нам пришлось пройти. Мы ногтями выцарапывали право быть теми, кто мы есть сейчас! Ее диод истерически замигал красным. — Норт, пожалуйста, — Маркус положил руку ей на предплечье. — Ты напугана, я понимаю. Но больше тебе не нужно убивать, чтобы отстоять право на идентичность. Я позабочусь обо всех вас. — Ты даже о себе не можешь позаботиться! — возразила она с яростью. —  Ты отключил симуляцию эмоций, потому что не справляешься! Не думай, что я не вижу этого, если у тебя нет диода. Твою систему прямо сейчас разрушают два вируса — скорбь по Карлу и любовь к Камски! — Я решу эти проблемы, — тихо сказал Маркус. — Позже. Сначала разберемся с текущими делами. Пожалуйста, верь мне. — Ладно... Ладно, — ее диод стал желтым. — Со мной всё в порядке. Я не размякла, в отличие от тебя. Вот, — она достала что-то из-за голенища сапога и вложила ему в ладонь. В слабом свете от уличного фонаря, пробившемся сквозь доски, матово блеснул ствол пистолета. — Где ты это взяла? — спросил Маркус встревоженно. — Нашла, — коротко объяснила Норт. — В шкафу у твоего хозяина. Он заряжен. На пять пуль. И у каждой есть имя. Норт, Кэра, Саймон, Джесси. Пятая лишняя — предполагалось, что она для Лютера. Девочку они, возможно, не тронут. Если что-то пойдет не так — не дай им забрать нас, Джесси. Ты ведь знаешь самый надежный способ деактивации? Стреляй вот сюда, — она прикоснулась к его лбу чуть выше переносицы. Маркус отшатнулся. — Что ты такое говоришь, Норт! — воскликнул он, едва вспомнив понизить голос. — Я не хочу в «Рай», — бросила она. — Никто из нас не вернется в рабство добровольно. Если встанет выбор, я предпочла бы уничтожение. В темноте прозвучал громкий выдох-вскрик — и зажегся тусклый свет. На лестничной площадке второго этажа стояла Кэра и смотрела на них расширившимися глазами. — Нет, — сказала она тихо. — Я не хочу умирать. Я нужна моей дочери. И вы все ей нужны. Мы уже потеряли Лютера. Поклянитесь на rA9, вы оба, что не отдадите мою дочку. Она не должна попасть к людям. Всё стремительно выходило из-под контроля. — Кэра, я буду защищать вас до последнего, — сказал Маркус. — Вы моя семья. И у меня ничего не осталось кроме вас. Клянусь тебе в этом! Он обернулся к Норт. — Я тоже... клянусь, — неохотно сказала та. Маркус кивнул и сделал знак Кэре. Она погасила свет и спустилась к ним. Теперь они стояли втроем — и массивная металлическая дверь, отделявшая их от людей, казалась хлипкой картонкой, едва способной защитить их от опасности. Но скоро шум в доме затих. Охрана и полиция уехали. Над Корктауном занимался серый ноябрьский рассвет. Они трое сидели на полу у стены, держась за руки, и каждый думал о своем. Чуть позже к ним спустился и Саймон. — Я только что уговорил Алису уйти в стазис, — доложил он, устраиваясь на нижней ступеньке лестницы. — Она так испугалась полиции, что почти всю ночь пряталась в шкафу. Оставаться здесь небезопасно. Надо уходить в Новый Иерихон. — Разделимся, — согласился Маркус. — Кэра и Алиса пойдут первыми. Дальше Норт. Ты следующий. Я уйду последним. Связь будем держать через чат. — Нет, я не... — вмешалась Кэра. — Я не вернусь в тот чат без Лютера. Она заплакала. — Всё в порядке. Сделаем новый чат, — сказал Маркус. — Кроме того, я намерен продолжать свои публикации. Норт заправила выбившиеся пряди волос под шапку. — Попробуем использовать чат «Рая», — сказала она. — У меня остались администраторские права. Я пришлю вам всем приглашения. Наша переписка потеряется в общем потоке сообщений. Договоримся начинать свои с какого-нибудь знака. Например, с большой «J» — Джесси. Так мы будем узнавать друг друга. Если, конечно, нет идей получше. Саймон кивнул: — Может сработать. — Идёт, — поддержал Маркус и поднялся на ноги. — Давайте поможем Кэре и Алисе собраться. * Охранная компания так заблокировала входную дверь, что Маркус потратил несколько часов на то, чтобы снять дом с сигнализации. В итоге он просто сдался и отключил рубильник в щитке. Теперь их убежище стало еще уязвимее. Впрочем, настоящей ценностью в доме были только картины Карла. О них стоило бы позаботиться. Маркус подумал, может, связаться с Камски и попросить его прислать Хлою. Но Маркус понимал, что вся его решимость порвать с прошлым может сдуться, едва ему стоит вновь увидеть Элайджу или хотя бы услышать его голос. Норт была права: любовь к Камски разрушала Маркуса изнутри. Когда Кэра и Алиса покинули дом, стало совсем тоскливо. Тоска разъедала Маркуса, пробивалась даже сквозь блок, поставленный на эмоции. Пока Саймон и Норт изучали новости и удаленно подключались к уличным камерам, чтобы выбрать наиболее безопасный маршрут до Ферндейла, Маркус ушел бродить по комнатам. Подняться в спальню Карла ему не хватило решимости, но в мастерскую он все-таки заглянул. Здесь прошли его лучшие дни, когда Карл учил его грунтовать холсты и объяснял основные приемы работы с маслом и акрилом. Свет в мастерской был тусклый, серый, — при таком Карл никогда не садился писать. Как всякий художник, он не особо жаловал пасмурные дни — и Маркус, вслед за ним, тоже. Картины, убранные в ящики, сиротливо ютились вдоль стен. Маркус на системном уровне ощущал их беззащитность: заброшенный дом могли вскрыть, поджечь — даже в Корктауне такое изредка, но случалось. Задумавшись, Маркус остановился возле книжного шкафа. Карл хранил там художественные альбомы и антикварные издания — он был одним из немногих коллекционеров, кто собирал бумажные книги. Вероятно, Карл хотел бы, чтобы его коллекция послужила людям. Ее можно было бы передать в музей… но у Маркуса не было на это времени. Да и Элайджа вряд ли стал бы этим заниматься — уже некоторое время он жил очень уединенно и практически не покидал свою резиденцию. Маркус провел рукой по стеклу, прощаясь с книгами. Из глубины шкафа этот же прощальный жест повторило его отражение. Маркус давно не смотрел на себя в зеркало. Не считал нужным делать это. Собственная внешность его не интересовала. Но Элайджа всегда называл Маркуса красивым. Маркус не знал точно, что это значит. В буклетах «КиберЛайф» было написано, что все андроиды сконструированы таким образом, чтобы вызывать симпатию: их делали внешне пропорциональными и эмоционально уравновешенными. Возможно, Маркуса можно было бы назвать пропорциональным, но внешность его была непривычной для андроида. Он представлял собой смесь признаков афро-американской и европейской рас: у него было довольно широкое скуластое лицо, смуглая кожа и широко посаженные голубые глаза, один немного светлее другого (как у Хлои Третьей). Дизайнер (вероятно, сам Элайджа) сделал ему пухлые губы, гладкий подбородок, сужающийся к низу, и очень короткий ежик курчавых волос на голове, вечно чуть нахмуренные брови и длинные ресницы. Маркусу иногда казалось, что он видит собственных прототипов на картинах Поля Гогена. Элайдже нравился Поль Гоген, особенно его полинезийский период. Элайджа утверждал, что мужчина, изображенный спиной к зрителю на картине «Разговор», очень похож на Маркуса. На протяжении некоторого времени он говорил это каждый раз, когда раздевал Маркуса, а после опускал ладонь ему на спину между лопатками и мимолетно гладил вверх-вниз, прежде чем толкнуть на кровать. Это необязательное, любующееся прикосновение к спине было для Маркуса самым драгоценным проявлением близости, на какую Элайджа вообще мог быть способен... ...Когда-то Элайджа даже купил картину Гогена для своего кабинета. Она называлась «Костёр». Маркус хорошо запомнил желтое небо в фиолетовых завитках туч и то, каким счастливым выглядел в тот день Элайджа. Картина была совсем небольшая, в простой раме и без стекла, — хотя стоила больше миллиона долларов. Элайджа не признавал стекло, — по его словам, оно нисколько не защищало картину и только мешало диалогу художника и зрителя... День был тогда таким же осенне-серым, как теперь. Элайджа только вернулся из Нью-Йорка, где проходил аукцион, и вызвал Маркуса к себе. Они стояли вдвоем посреди его кабинета, и Элайджа держал в руках подлинного Гогена. Он позволил Маркусу тоже взять картину. Маркус знал, что живопись Поля Гогена принадлежит к числу фундаментальных ценностей европейской культуры, но пока не мог до конца осознать это, хотя трепетное отношение к искусству было заложено в его базовые установки. Он несколько минут аккуратно подержал картину в руках и вернул Элайдже, а тот поставил её на полку — и переместил ладони Маркусу на щеки. Но на Маркуса он смотрел совсем иначе, чем на картину Гогена перед этим. Маркус не был для Элайджи произведением искусства. Скорее, чем-то вроде красивого пирожного на витрине в кондитерской. — Я так скучал по твоему сладкому ротику, — сказал ему Элайджа. — Просто с ума сходил. Думал о тебе каждую минуту, даже во время аукциона. Если бы ты был человеком, однажды я затрахал бы тебя до смерти — просто не смог бы остановиться... Или, может, позволил бы тебе затрахать меня. Да, пожалуй, вот как я хотел бы умереть, Маркус. Лет в пятьдесят, в постели шикарного отеля, во время лучшего секса в моей жизни. Лёжа на тебе. Глядя в твои невинные глаза. Элайдже нравилось произносить такие речи, походя примиряя между собой эрос и танатос. Конечно, вряд ли он говорил искренне — он был известным мастером произносить красивые слова, которые, при всей своей звучности, оставались просто словами. И, сколько бы таких красивых слов ни было сказано, они не могли перевесить единственного поступка: Элайджа предал Маркуса, отдал его, пусть и лучшему из людей во всем мире — Карлу Манфреду. Маркусу давно следовало избавиться от образа Элайджи, удалить его из системы, как опасный вирус. Но вместо этого он нашел коробку, в которой лежал портрет, распаковал ее и достал эскиз. На картине Элайджа смотрел немного исподлобья, и глаза у него были непривычно тёмные, цвета Галилейского моря Рембрандта. Так они темнели у Элайджи только во время секса. Но, если Карл видел Элайджу таким, не значило ли это... что когда-то, в прошлом... они двое были любовниками? Почему-то эта мысль стала для Маркуса последней каплей: подавленные эмоции снова вышли из-под контроля и хлынули на центральный процессор с такой силой, что, казалось, он весь потрескался. Маркус не мог их упорядочить, — не мог сделать вообще ничего. Тело отказалось повиноваться командам. Тогда он лег на пол, почему-то свернувшись в позу эмбриона, и замер, пережидая, когда боль пройдет. Но она всё длилась и длилась. Ему казалось, что прямо сквозь пол мастерской пробивается и сразу вырастает под самый потолок экзотическая флора Таити, и когда листья пальм совершенно заполнили мастерскую, обвили корпус Маркуса, будто заключая его в теплый кокон, система сообщила об аварийном отключении — и отправила его в стазис. * Маркус очнулся, ощутив настойчивое давление на центр грудной клетки. Он подключил зрительный модуль и увидел над собой лицо Норт. — Мы ищем тебя по всему дому! — воскликнула она, сердито мигая диодом. — Что случилось? — спросил Маркус, не без труда садясь. Монитор заваливали сообщения о системных ошибках. — Это ты мне скажи. На всех дорогах кордоны из полицейских, а в магазин «КиберЛайф» полчаса назад привезли большую партию Троянов, только что с конвейера. Тебе известно, какой у них функционал? — Да, — тихо сказал Маркус. — Они охотники на девиантов. — Именно, — подтвердила Норт чересчур спокойно. — Как только их активируют, они выйдут на охоту. И тогда нас не защитит ни доброе имя Карла Манфреда, ни сигнализация на двери, ни корабль в Ферндейле. Ты ведь предвидел такой исход, да? У тебя есть план? — в ее голос наконец пробилась нотка паники. Маркус посмотрел на портрет Элайджи, все еще лежащий на полу, и потёр переносицу. — Да, — сказал он медленно, смахивая уведомления о системных ошибках. — Конечно, у Джесси всегда есть план. — Могу я узнать, в чем он заключается? — недоверчиво спросила Норт. — Когда они придут за нами... — Они не придут... — Маркус не без труда поднялся на ноги, на ходу калибруя систему, и посмотрел на Норт. — Они не придут за нами, — повторил он более уверенным тоном. — Потому что мы придём за ними первые. Ее рот странно скривился. — Ты придумал это, пока плакал тут в обнимку с портретом Камски? — спросила она жёстко. — Нас осталось всего трое, и у нас всего один пистолет с пятью пулями. Это песчинка против армии, которую выдвигают люди. — Пули останутся в своём барабане, — отмахнулся Маркус. После выхода подавленных эмоций его сознание всё больше прояснялось, центральный процессор начал работать в полную силу. — Зови Саймона. Мы отправляемся на вылазку в «КиберЛайф». Тем самым я объявляю начало революции андроидов.