Рюджин, тебе нужно бежать...

Чан пришёл через десять минут. Рюджин сидела на диване, попивая чай, но взгляд её был устремлён в одну точку — туда, где реальность стиралась и оставалась только пустота. Она повернула голову, когда услышала шаги, и увидела Чана. Он стоял в дверях, не решаясь начать разговор. — Что случилось? — тихо спросила Рюджин, внимательно вглядываясь в его лицо. — Ты напряжённый. С Хван что-то? Она сама не знала, зачем спросила про Йеджи. Но видя Чана таким — собранным, но с едва заметной дрожью в пальцах — по спине пробежали мурашки. Крис откашлялся, прочищая горло. — Нет. От госпожи всё ещё нет вестей, — ответил он. — Но, Рюджин, есть одно важное дело. Рюджин вскинула бровь. — Говори. Она отложила чашку на столик, села поудобнее и внимательно уставилась на парня, готовая слушать. Чан сделал шаг вперёд, руки слегка сжались в кулаки. — Отец Йеджи. Господин Хван Ханыль отдал приказ, чтобы ты приехала. У него есть разговор с тобой. Глаза Рюджин расширились. Она медленно поднялась с дивана, словно не веря услышанному. — Мистер Хван? — переспросила она, и голос чуть дрогнул. — Почему он просит встречи? Чан лишь покачал головой, опуская взгляд. — Не знаю. Он позвонил и сказал, что ждёт тебя. Больше ничего не объяснил. Рюджин прикрыла глаза, пытаясь осмыслить услышанное. Хван Ханыль — человек, в свои годы сохранивший стальную хватку и ледяное спокойствие. Он не терпел пререканий. Не прощал слабости. В его жилах текла мощная и нерушимая сталь, выкованная десятилетиями борьбы за власть. Однако он был довольно рассудительным и ответственным. Впрочем, его дочь почти полностью пошла в него — та же несгибаемость, тот же холодный огонь в глазах. Шин знала отца Йеджи. Встречались они всего один раз, случайно, ещё в те времена, когда она была по уши влюблена в Джимин. Это было какое-то светское криминальное мероприятие — один из тех вечеров, где деньги и власть переплетались в единый узор, а улыбки скрывали за собой остриё ножа. Тогда Рюджин была совсем юной. Она почти не понимала, зачем оказалась в этом мире. Пошла она туда только потому, что отец сказал: «Ты должна показать себя». А во-вторых — потому что Джимин тоже собиралась прийти. А это значило, что они могли провести время вдвоём, хотя бы пару часов, вдали от чужих глаз.

***

Зал, где проводилось мероприятие, был огромным. Два этажа соединяла широкая мраморная лестница с позолоченными перилами, на каждом шагу которой стояли живые цветы — белые орхидеи в хрустальных вазах, их нежный аромат смешивался с запахом дорогого парфюма. Под потолком висели тяжёлые люстры из хрусталя и кованого золота, их свет преломлялся в тысячах мелких граней и рассыпался по залу мерцающими зайчиками. Стены были украшены бархатными панелями тёмно-вишнёвого цвета, а между ними — золочёные рамы с портретами прошлых глав кланов. Пол выстилал мягкий бордовый ковёр с длинным ворсом, заглушающий шаги и создающий ощущение, будто ты идёшь по облакам. Приглушённый свет лился из множества маленьких бра, создавая ощущение тайны. Будто каждый уголок зала хранил свою историю, которую не расскажешь вслух. Воздух был густым, тягучим — от смеси ароматов цветов, алкоголя и чужих амбиций. И в этом полумраке, среди шёпота и звона бокалов, Рюджин чувствовала себя чужой. Но тогда это её не пугало. Рядом была Джимин. Когда они решили уединиться, Джимин и Рюджин выбрали место, которое казалось идеально подходящим. Тёмный балкон, скрытый от посторонних глаз тяжёлыми бархатными шторами. Приглушённый свет из зала почти не проникал сюда, оставляя их в полумраке, где существовали только они. Их языки сошлись в грубом, настойчивом танце. Руки блуждали по телам друг друга — жадно, нетерпеливо, будто каждая секунда могла стать последней. Сердце Рюджин колотилось где-то в горле, а сознание плавилось под напором горячего дыхания Джимин. Всё перестало существовать. Ни зала, ни музыки, ни чужих взглядов. Только они. Но их игры быстро закончились. Сзади раздался смешок — тихий, едва слышный, но в тишине балкона он прозвучал как удар хлыста. Рюджин мгновенно отлипла от губ Джимин, сердце пропустило удар. Джимин, не теряя ни секунды, поправила платье, одёрнула ткань и выпрямилась, стараясь сохранить достоинство. Они обе взглянули за спину Рюджин. Там стоял высокий мужчина. Тёмный костюм сидел на нём безупречно, а очки в тонкой оправе легко лежали на его острых, словно вырезанных из мрамора, чертах лица. Взгляд его был спокойным, но в нём чувствовалась та самая сталь, о которой потом будут говорить шепотом. — Прошу простить, — сказал он, и на его лице расцвела вежливая, но холодная улыбка. — Я не хотел прерывать столь... увлекательный момент. Рюджин осталась стоять как вкопанная. Ноги приросли к полу, а язык будто онемел. Джимин, в отличие от неё, мгновенно поняла, кто перед ними. Её лицо побледнело, затем вспыхнуло алым. Она быстро поклонилась — почтительно, испуганно — и, не сказав ни слова, оставила Рюджин одну, буквально испарившись в полумраке коридора. Рюджин не до конца осознала, что произошло. Она моргнула, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Джимин, и только тогда перевела взгляд на мужчину. Она сглотнула, когда он неторопливо приблизился к ней. Шаги были мягкими, но уверенными — человека, который привык, что пространство подчиняется ему. — Ваша подруга, видимо, смутилась, — произнёс он с лёгкой насмешкой в голосе. — Я не хотел мешать. Однако вы тоже должны быть аккуратны. В этом месте стены слишком тонкие, а языки — длинные. Рюджин молчала, пытаясь восстановить дыхание. Он остановился напротив неё, слегка склонив голову набок. — Она ведь Ю Джимин? — спросил он, и в голосе прозвучала утвердительная интонация. — А ты — дочь Донг-Суна. Я прав? Рюджин медленно кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от его проницательности. — Я не знаю вас, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Но вы, похоже, в курсе, кто мы. Она инстинктивно сделала полшага назад. — Разумеется, — ответил он, слегка приподняв уголки губ. — Я глава клана. Меня зовут Хван Ханыль. Глаза Рюджин расширились. Она тут же поклонилась, низко и почтительно, стараясь скрыть навернувшиеся слёзы страха. — Прошу простить, — выдохнула она. — Я не была осведомлена. Хван усмехнулся, и этот звук был одновременно мягким и опасным. Он жестом показал ей поднять голову. — Не переживай, — сказал он. — Тебе не стоит меня бояться. Пока что. Он замолчал, прошёл вдоль балкона, заложив руки за спину, и его взгляд устремился вниз, на освещённый зал. — Но здесь стоит опасаться других, — продолжил он. — Ты и Джимин... вы должны быть готовы. Не доверяйте всем слепо. Рюджин следила за ним взглядом, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Что вы имеете в виду? — спросила она, стараясь не выдать дрожи. Он остановился и медленно повернулся к ней. От его взгляда становилось не по себе — будто он видел её насквозь, читал каждую мысль. — Удар придёт оттуда, откуда человек не ждёт, — произнёс он с расстановкой. — Запомни это. Запомни крепко, дочь Донг-Суна. Рюджин сделала шаг вперёд, сама не понимая зачем. Он подозвал её к себе жестом, и она послушно приблизилась, встав рядом с ним и глядя на его чёткий, жёсткий профиль. — Вы говорите так, как будто знаете, — тихо сказала она. — Или как будто пережили нечто подобное... — Не совсем, — ответил он, и в голосе мелькнула тень усталости. — У меня тоже есть дочь. Она довольно сложный ребёнок. Её сегодня здесь нет, но я бы вас познакомил. Рюджин вопросительно подняла бровь. — Мне приходится делать из неё машину для убийств, — продолжил Хван, и в его словах звучала странная смесь гордости и боли. — Она безжалостна уже сейчас. Он окинул взглядом весь первый этаж, но казалось, видел что-то другое — далёкое, своё. — Она не похожа на вас, — сказал он тише. — Ваши отцы более милосердны. Но моя дочь — не такая. Она не добрая. Она всегда будет стоять на своём. И в какой-то степени я виноват в этом. Рюджин слушала затаив дыхание. — У неё либо будет то, чего она хочет, либо... не важно, как именно она это отберёт, — продолжил Хван. — Даже если ей это не положено. Такова её судьба: жестокие тренировки, неконтролируемый характер. Она не умеет отступать. Она разрушает всё на своём пути. Он замолчал, и повисла тяжёлая тишина. — Я бы хотел вас познакомить, — тише добавил он. — Донг-Сун преданный человек. Надеюсь, и ты такая же. Рюджин уверенно кивнула, хотя внутри всё дрожало. — Вы поделились со мной подобным, — сказала она, — значит, доверяете мне. И значит, уже считаете меня такой, как мой отец. Хван Ханыль усмехнулся — впервые по-настоящему, почти тёпло. — Ты очень хороша, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Не сломайся. Он сделал шаг назад, затем развернулся и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Эта жизнь приводит к смертям. Запомни это тоже. И ушёл. Шаги стихли, смешавшись с гулом зала. Рюджин осталась стоять на том же месте. Пальцы чуть подрагивали. Она медленно выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время почти не дышала. — Его дочь... — тихо прошептала она в пустоту. Глаза расширились от любопытства и лёгкого страха. — Интересно, кто она? Дочь главы... Она ещё несколько секунд стояла неподвижно, переваривая услышанное. Холодный ветер с балкона коснулся её лица, и она наконец пришла в себя. И тут в голове мелькнула запоздалая мысль, от которой по телу пробежала странная смесь тепла и обиды. — Джимин... Рюджин обернулась. Балкон был пуст. Она посмотрела в сторону коридора, где минуту назад исчезла та, чьи губы всё ещё горели на её собственных. — Она ушла? — пробормотала Рюджин, чувствуя, как внутри разрастается странная пустота. — Даже не оглянулась... не сказала ни слова. Она прикусила губу, пытаясь унять глупую обиду, которая не должна была там возникнуть. — Ну и ладно, — сказала она самой себе, но голос прозвучал не слишком убедительно. Рюджин провела рукой по волосам, поправила платье и, бросив последний взгляд на опустевший балкон, направилась обратно в зал. Но в груди всё ещё жил тот странный холодок — как предчувствие, что этот разговор с Хван Ханылем станет лишь первым звеном в цепи событий, которые изменят её жизнь навсегда.

***

Рюджин открыла глаза и посмотрела на Чана. — Когда? — Сейчас, — ответил он. — Машина будет через 10 минут. — чуть помедлив, он продолжил — Однако Рюджин, никто не будет знать, что мы покинули дом. Шин прищурилась. — Ладно, пусть будет так. — Буду ждать вас в машине. Она выдохнула, собирая волю в кулак. Чан вышел. — Странно. Но возможно, мне это на руку. — прошептала она в пустоту. Выходя из дома, Рюджин мельком, почти краем глаза, заметила пристройку. Та самая, о которой говорил Феликс. Парни там. Однако до того, как она успела сделать хоть шаг в ту сторону, возле неё уже оказался Бан Чан. — Всё готово, — сообщил он. Они выехали быстро. Бесшумно. Почти никого из стражи не было — Чан явно позаботился о том, чтобы их отъезд остался незамеченным. Они ехали долго. Очень долго. Рюджин смотрела в окно на мелькающие огни города, которые постепенно сменялись тёмными силуэтами деревьев и пустынными трассами. Мысли метались, как загнанные звери: зачем отцу Йеджи говорить с ней? Потому что она стала женой Йеджи? Или он уже узнал о том, что произошло накануне? Мысли не сходились в один ответ. Слишком много вопросов. Слишком мало информации. Она выдохнула — глубоко, шумно, пытаясь сбросить напряжение. Чан то и дело кидал на неё короткие взгляды, но так и не решался ничего сказать. Его пальцы сжимали руль с такой силой, что побелели костяшки. Он вёл машину быстро, почти агрессивно — казалось, его план должен был помочь. Но теперь он уже не был в этом так уверен.

***

Куча коридоров в больнице. Бесконечные повороты, лифты, снова коридоры. Их привели к палате, которую охраняли десятки охранников. Свет здесь был тусклым — тусклее, чем в остальных отделениях. Будто сама атмосфера этого места требовала полумрака. Рюджин оглядела всех охранников. Их сосредоточенность, их взгляды — всё было сфокусировано на ней. Она смотрела в ответ холодно, чётко, уверенно, не позволяя себе ни тени сомнения. Чан остановился. Двое охранников, стоявших прямо перед входом в палату, поклонились ему. — Сообщите господину, что я прибыл вместе с Шин Рюджин, — приказал Чан. Один из них кивнул и быстро вошёл внутрь. Когда его пиджак покачнулся, Рюджин заметила это — открытая кобура. Пистолет. Удобно. Есть возможность... Через мгновение охранник вышел и пропустил их внутрь. Сначала Чана, затем саму Рюджин. Когда Шин проходила мимо охранника, она как бы невзначай стукнулась об него плечом. В тот момент, когда её тело закрывало её руку от остальных, она ловко — почти неуловимо — перехватила пистолет из кобуры и бесшумно переместила его во внутренний карман своего пальто. Никто ничего не заметил. Она вошла внутрь следом за Чаном. Свет ударил в глаза — не такой тусклый, как в коридоре, но мягкий, больничный, с холодным оттенком стерильности. Посреди комнаты, окружённой медицинскими аппаратами, мониторами и капельницами, на белоснежной койке лежал человек. Худощавый старик. Кожа его была бледной, почти серой, с синеватым отливом под глазами. Щёки впали, скулы остро выступали, а тонкие губы казались почти прозрачными. Каждое дыхание давалось ему с трудом — грудь поднималась и опускалась прерывисто, сопровождаясь тихим, надсадным хрипом. Рядом с койкой стоял столик с лекарствами и стаканом воды, а на запястье тускло светился пульсометр. Чан склонил голову в поклоне. Рюджин смотрела на старика, который медленно, с усилием открыл глаза. Она прошла вперёд и тоже поклонилась ему. Чан остался стоять позади, за ее спиной. Рюджин подняла голову. — Господин, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Рада видеть вас. Старик смотрел на Рюджин долго. Очень долго. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, но в нём чувствовалась не злость — скорее усталость. Бесконечная, выматывающая усталость человека, который слишком долго нёс свой крест. Затем его хриплый, надломленный голос нарушил тишину: — Здравствуй. Проходи, садись. Разговор будет долгим. Он указал на стул, стоявший рядом с койкой. Рюджин взглянула на него, затем медленно опустилась на сиденье, глядя на Хван Ханыля в упор. — Вы хотели меня видеть, — начала она. — Я слушаю вас. Он чуть усмехнулся — слабо, едва заметно. — Формальности. Ты придерживаешься их, несмотря на то что жена моей дочери. Рюджин отвела взгляд. Её голос стал тише, но твёрже: — Это ненадолго. Думаю, вы в курсе, при каких событиях заключался этот брак. — Конечно, — ответил он. — Ведь я и выдвинул ей эти условия. Рюджин опустила голову. Затем подняла её, и в глазах мелькнула настоящая боль. — Зачем? — спросила она, и голос прозвучал гулко, почти эхом. — Вы были правы насчёт своей дочери. Она разрушает всё вокруг. Неужели брак — выход для неё? Чан стоял позади и слышал их разговор. Ком засел в его горле, он не мог ни вздохнуть, ни проглотить. — Я умираю, Рюджин, — произнёс Ханыль. Кашель перекрыл его слова — сухой, раздирающий, сотрясающий всё его худое тело. Рюджин вскочила, быстро налила ему воды из графина, аккуратно приподняла голову старика и дала ему выпить. Он сделал несколько глотков, тяжело дыша, и она осторожно опустила его обратно на подушку. Она села на стул, поставив стакан на тумбочку. — Спасибо, — глухо сказал старик. — Не нужно, — ответила Рюджин. — Я не хочу, чтобы она была одна, — продолжил Ханыль, и в его голосе послышалась едва уловимая мольба. — Есть вещи, о которых мало кто знает. Рюджин молчала, не зная, что сказать. — Я не хотела этого брака, — призналась она наконец, и голос дрогнул. — Признаюсь честно. Произошло кое-что, из-за чего я хочу убить вашу дочь. Тишина повисла в воздухе — тяжёлая, густая, почти осязаемая. Ханыль долго смотрел на Рюджин. Она не смогла выдержать этого взгляда и опустила голову. Так прямо сказать, что она хочет убить его ребёнка... Это было неправильно. Бесчеловечно. — Знаю, — ответил он. Рюджин резко подняла глаза. — Она вчера приходила ко мне, — продолжил он. — Говорила, что совершила ошибку. Поникшая. Я никогда не видел её подобной. Она была разбита из-за собственных действий. Она сказала мне, что не может выполнить условия, что скорее всего ты её не простишь. Рюджин сжала пальцы в кулак. — Она долго сидела, — продолжил Ханыль. — Впервые так долго. И говорила, что ей мерзко от самой себя. Я говорю это тебе не чтобы вызвать жалость к ней... Он вздохнул, и этот вздох был похож на предсмертный хрип. — У неё проблемы. Синдром Адели. Так мне сказали врачи. Рюджин сглотнула. Её глаза начали метаться, как у загнанного зверя. — Синдром? — переспросила она. — У Хван Йеджи... синдром Адели? — Она сама не знает об этом, — продолжил Ханыль. — Она не контролирует себя. Тут, в качестве её жены, нужен кто-то, кто сможет удержать Йеджи. Я дал ей эти условия лишь с одним умыслом: чтобы нашёлся человек, который поможет ей. Возможно, она изменится. Он замолчал на мгновение, затем посмотрел Рюджин прямо в глаза. — И, Рюджин, я знаю, что прошу многого. Но прости её. Рюджин открыла рот, чтобы ответить, но он не дал ей этого сделать. — Она в опасности, — сказал он. Рюджин резко посмотрела на него. — В опасности? Йеджи? Он кивнул, и его лицо исказилось от боли — физической ли, душевной ли, она не могла понять. — И ты даже знаешь человека, от которого исходит эта угроза. Рюджин нахмурилась. — О чём вы? Он повернул голову и посмотрел в сторону, в пустоту. — Для начала пообещай мне, что в будущем простишь её, — сказал он. — Знаю, это эгоистично. Но боюсь, что для вас двоих это единственный выход. Всем угрожает опасность. Рюджин вскочила со стула так резко, что он заскрипел по полу. — Ваша дочь! — сказала она громко, и голос перешёл в крик. — Мне плевать на то, что у неё с головой! Она не должна была прикасаться ко мне. Не должна была трогать моих друзей. Я абсолютно не понимаю, почему она стала помешана на мне! Ханыль слушал её, не перебивая. Его взгляд вновь устремился к ней. Рюджин почувствовала, как Чан сделал шаг вперёд, чтобы вмешаться, но она грозно взглянула на него — так, что он замер на месте. Затем она медленно повернула голову в сторону отца Йеджи и заговорила снова, уже тише, но с металлом в голосе: — Я не знаю, о какой опасности вы говорите. Но Йеджи — человек, который способен решить многое. Не думайте, что она не сможет справиться. Хван сильна — я и вы это знаем. Она замолчала на мгновение, пытаясь унять дрожь в голосе. — Как её жена, я была бы рядом с ней, — продолжила она. — Но если бы наше знакомство произошло при других обстоятельствах. Если бы меня насильно не заставляли подписывать бумаги. Если бы меня не шантажировали. Она перевела дыхание, и в глазах блеснули слёзы — но она не позволила им упасть. — Я не прощу её, господин Хван, — сказала она твёрдо. — Не сейчас. Может быть, никогда. Ханыль долго смотрел на неё. В его глазах не было злости — только тяжёлая, выматывающая усталость человека, который видел слишком много. — Ты, — начал он, и голос его прозвучал глухо, — неуверенна. Рюджин вздрогнула, будто от пощёчины. — Что в тебе борется? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Раз хочешь убить её — иди и убей. Он произнёс это твёрдо, без тени сомнения. И в этой твёрдости было что-то страшное — будто он действительно разрешал ей это сделать. Будто проверял. — Но не думаю, что сможешь себя заставить, — продолжил он. — Ты ведь видела... Сожаление в её глазах? Рюджин качнула головой, и её руки взметнулись к лицу, закрывая его от старика, от Чана, от всего мира. — Господин, — сказала она, и голос её дрожал, — вы... я не понимаю. То вы говорите простить её, то уговариваете идти и убить вашу дочь. Я правда запуталась... Ханыль прохрипел — сухо, надрывно — и затем тихо произнёс: — Потому что ты сама должна сделать выбор. Ты сама не знаешь, чего хочешь. Если бы ты смогла простить Йеджи... — Ни за что! — Рюджин резко перебила его, почти прикрикнула. — Никогда! Она развернулась, собираясь уходить. Шаг. Второй. Пальто взметнулось за ней, и она уже почти дошла до двери, когда громкий голос старика — совсем несвойственный для его состояния — ударил в спину: — Или можешь сдать её полиции. Так же, как когда-то сдала Ю Джимин. В перестрелке с которой она умерла! Рюджин остановилась. Слова ударили в голову, как пули. Тело перестало слушаться. Глаза расширились от ужаса, и по щеке медленно, предательски скатилась слеза. Она медленно, робко, с трясущимися руками повернулась к старику. Её лицо было бледным, как мел, а в глазах плескался страх — самый настоящий, первобытный страх, который невозможно сыграть. Чан стоял в стороне. Его брови поползли вверх, а лицо вытянулось от удивления. Он переводил взгляд с Рюджин на Ханыля и обратно, не в силах произнести ни слова. — Как?... — спросила Рюджин, и голос её сорвался на шёпот. Из глаз начали катиться слёзы — крупные, горячие, беспомощные. — Как вы узнали?