Благодеяние

Александр не желал принимать показную вежливость домовладелицы и соседа. За столом он держался сдержанно, избегая разговоров, но миссис Мёрфи, будучи исключительно назойливой женщиной, не отставала с вопросами. Ей хотелось узнать о новом жильце всё: где он родился? где учился? женат ли, и почему не женат? зачем приехал в Лаймстон? Ища поддержки, Александр устало взглянул на Пола, но он только пожал плечами. Пробило десять. Скупо поблагодарив миссис Мёрфи за завтрак, Олдридж поднялся в комнату, собрался и вышел в Тихий переулок. Мороз, пришедший после дождя, постепенно спадал. Солнце уже давно поднялось из-за горизонта, окинув тёплыми взором низкие дома и каменные дорожки. Возле дома миссис Мёрфи за ночь натекла большая лужа — так всегда случалось после проливных дождей. В неё, опаздывая, шагнул Александр. Нога тотчас промокла. Замерев так на секунду, мужчина закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, приводя чувства в порядок. Не помогло. — Проклятье… — прошипел он, отряхивая ботинки. В отражении водной глади показалась выцветшая вывеска паба, а выше, в окне второго этажа, — чьё-то лицо. Два горящих, как огонь, глаза смотрели на него сверху вниз. Ощущение безопасности внезапно исчезло. Спокойный, залитый солнечным светом переулок стал не лучше тёмной и грязной подворотни. Подняв голову, Александр, часто и хрипло дыша, всмотрелся в уже пустующее окно. Показалось? Дорога к приюту прошла в глубокой задумчивости. Святая роза выглядела намного приветливее, чем вчера. Облитое солнечным светом здание больше не казалось таким мрачным, а вялая трава после дождя приободрилась и стала зеленее. Словно цыплята, укутанные в цветастые жёлтые платки совсем маленькие дети ковырялись в сырой земле. Поодаль от детей стояла женщина средних лет — худая, как высохшая ветка. Рядом с ней говорил такой же худощавый мужчина в рабочей робе. Спустя пару секунд женщина неуверенно кивнула и испуганно огляделась по сторонам. — И снова вы опаздываете, мистер Олдридж, — негромко обратился женский голос, явно не принадлежавший той, на которую сейчас смотрел Александр. Сердце ухнуло вниз. Олдридж завертел головой, ища ту, что сулила свет, и обнаружил её, стоящую на коленях возле вчерашнего куста. Чуть сгорбленная София смотрела на колючие ветки, а в ладонях её лежал коричневый пушистый комочек. На ней была надета какая-то чёрная накидка, похожая на плащ. Распущенные длинные волосы раскинулись по спине и плечам, блистая на солнце словно шоколадного цвета шёлк. Приворожённый их сиянием, Александр не заметил, как София, что-то прошептав, положила нечто из рук глубоко под куст, в местечко у корней, и приняла прежнюю позу. В шаге от неё он решился заговорить: — Если бы мы договаривались о встрече с вами, я бы ни за что не опоздал. София, пусть и смотрела снизу вверх, смерила будущего учителя снисходительным взглядом, улыбнулась и протянула руку. Её кожа обожгла ладонь. Словно не имея весу, София едва не свалилась обратно на землю от мощного и резкого подъёма, но Александр, не выпуская её ладонь, помог удержать равновесие. Колючий ветер развеял длинные пряди и, как воришка, захватил с собой подол юбки. Точно занавес густые волосы прикрыли бледное личико. София попыталась заправить их за ухо, но ничего не получалось. Александр глуповато заулыбался. То, что она ещё не отпустила его ладонь, а только крепче сжимала, стало для него, пожалуй, самым лучшим событием за последние годы. «Ни за что не отпущу её», — подвёл эгоистичный итог Олдридж. Прошлое кишело злостью и отчаянием, а будущее с Софией сулило только радость и надежду. — Я кажусь вам смешной? — справившись с непослушными волосами, спросила она, умильно щурясь от солнечных лучей. — Нет, вовсе нет, — оторопел Александр. — Вы кажитесь мне очень красивой, и… распущенные волосы вам очень к лицу. Удивившись, София застенчиво отвела взгляд и тихо проговорила: — Лучше вам поспешить, мистер Олдридж, — сестра ненавидит непунктуальных людей. Голос её был тих и вкрадчив. Тёмные длинные ресницы, как крылья бабочки, скрыли выразительные глаза, придав лицу ангельскую кротость. — Я уже не понравился ей. Разве может быть ещё хуже? — беззаботно усмехнулся Александр и как бы невзначай провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Софии. «Ей не обязательно знать, что это не так», — подумал он, а затем добавил вслух: — И я совсем не против, если вне рабочего времени, вы просто будете обращаться ко мне по имени. — Хорошо… Александр, — легко согласилась София и снова посмотрела на мужчину прямым взором. — Вы придёте вечером жечь костёр? — Жечь костёр? — Александр недоуменно выгнул бровь. — Ночь Гая Фокса. Представляете, детям здесь никогда не рассказывали про него. Признаться, я была удивлена — для католиков это очень важная дата… Расставаться совсем не хотелось, тем более выпускать из своей теперь тёплую ладонь. Пообещав прийти этим вечером, Олдридж прошёл мимо детей и заметил странное. Они не просто копались в земле, а что-то закапывали в неё. Высокой женщины и мужчины в робе нигде не было видно. «Даже знать не хочу, что они там хоронят. И куда подевалась эта парочка? Ну и работнички… Не хватило им сбежавшего преступника — хотят, чтобы цыплятки сами разбежались», — задумался Александр и, вспомнив про Софию, что ещё должна была стоять за забором, с надеждой оглянулся. Пусто. Вернувшись к воротам, он прикрыл их и зашёл в приют. «Это не мои проблемы», — убедил он себя. Внутри Святая роза стала такой же светлой, как и снаружи. За тупиковой стеной, за которой ещё вчера прятался пустой коридор, кипела жизнь. Перед Александром пробежало не меньше десяти воспитанников, но ни один из них не обратил на него внимания. Неясная тревога извивалась в его груди, точно червяк, а в голове зудила одна и та же мысль про какие-то ключи. Александр подошел к единственному знакомому кабинету под лестницей, постучал и, не дожидаясь ответа, заглянул внутрь. Тучная седовласая женщина лет шестидесяти, сидящая за учительским столом, посмотрела на него со стоическим спокойствием, практически с равнодушием. Губы её, покрытые толстым слоем алой помады, сжались в тонкую линию, одна нарисованная чёрным карандашом бровь выгнулась дугой, а другая хмуро опустилась. Шестеро подростков вытянули шеи, разглядывая незнакомца, но под предостерегающим взглядом женщины тут же уткнулись в тетради. — Вы что-то хотели? — спросила учительница знакомым трубным голосом. Ещё вчера Александр был готов подписаться под каждым словом, указывающим на безумие этой женщины, миссис Эльтон. Однако сейчас она казалась совершенно здоровой и даже адекватной. Засим произошло нечто странное. Стоило Александру открыть дверь шире и войти в кабинет, лицо миссис Эльтон неестественно побагровело, дыхание участилось, а бесцветные глаза налились безумием. — Отвечай, когда тебя спрашивают, паршивый щенок! — Треснула она мясистой ладонью по столешнице. Александр процедил сквозь натянутую полуулыбку: — Прошу прощения за вторжение. У вас есть ключи от ворот? Их нужно закрыть. — Ключи? Ключи! Ключи! Что мне ключи? Всё забрали! Ничего не осталось. Миссис Эльтон продолжила несвязно говорить, и где-то совсем близко послышался чей-то шёпот. Александр осмотрел каждого ученика, но те, вжав голову в плечи, безмолвно выводили числа на листах. — Ерунда какая-то… — Александр покачал головой и решил выйти. Стоило ему сделать шаг за дверь, как мелькнул чёрный подол и вмиг исчез из виду. Ведомый неясным чувством, тем же, что тогда, когда он гнался за новым знакомым из паба, Олдридж выбежал в коридор. Тот же подол скрылся за углом ещё неизведанного правого крыла. Александр забыл о воротах и ключах. Забыл о цели своего визита и возможном гневе сестры Марты. Инстинкты требовали следовать за человеком и срочно раскрыть его личину, будто от этого знания зависела жизнь. В пять широких шагов Александр достиг заветного угла и по-детски обрадовался, когда увидел заветный чёрный подол. «Попалась!» — пронеслось в его голове с кровожадным восторгом. Но всякая радость сразу утихла, как только подол превратился в монашескую рясу. Лицо сестры Марты, омрачённое беспокойством, вытянулось в испуге. Всего один шаг разделял их от столкновения, и Александр намеренно двинулся вперёд, позволяя этому столкновению случиться. Якобы смутившись, Александр отвёл глаза на лестницу за спиной Марты. Весьма интимная дистанция между ними оставалась прежней и, похоже, не волновала сестру. Длинные ладони её, лежащие на мужской груди, чуть дрогнув, легонько поднялись по гладкой ткани куртки, а затем соскользнули, безвольно повиснув вдоль тела. — Мистер Олдридж, вы меня напугали! — отпрянув, воскликнула она и снова сделалась цинично спокойной. — Где вас носит? Уже половина одиннадцатого. — Извините меня, сестра, — мягким тоном сказал Александр, затем продолжил с наигранным беспокойством: — Я спешил к вам изо всех сил, а когда пришёл — увидел на улице совсем маленьких детей. Клянусь, они сидели там совсем одни, а вокруг ни единой души! Я искал хоть кого-нибудь, кто мог бы закрыть ворота или завести детей внутрь, потому что сам на это пока не имею никакого права. Сестра Марта быстро переменилась в лице. Поначалу хмурое и недоверчивое, оно стало не на шутку встревоженным. Схватив рукой подол юбки, из-за чего чуть оголилась стройная нога в модных кремовых чулках, женщина побежала к выходу. В совершенно гадкой улыбочке расплылись губы Александра. Он вспомнил историю, которую на корабле рассказывал один юный сослуживец. Тот хранил во внутреннем кармане фотокарточку красивой женщины, которая потом якобы ушла в монастырь. Мальчишка тогда грезил любой женщиной в рясе, воображая, что под целомудренным одеянием может скрываться что угодно. Наверняка парнишка сильно удивился бы, узнай о существовании такой монахини вне границ его воображения. Подставив лицо ярким лучам, льющимся через высокие окна, Александр благоговейно прикрыл глаза. Издалека, пробиваясь через туман спутавшихся мыслей, послышался лёгкий топот, и с каждой секундой он становился всё ярче и отчётливее. Александр нехотя открыл глаза. Перед ним заплясали чёрные пятна. Вскоре топот превратился в кучку детей в жёлтых платках. За ними шли две высокие фигуры: хмурая сестра Марта и та самая худая женщина — теперь поникшая и ссутулившаяся, как увядший цветок. Её тонкие волосы выбились из причёски, пальто расстёгнуто, юбка смялась. Спустя время по воле случая или злому умыслу судьбы Олдридж вновь оказался в кабинете миссис Эльтон. Она достала из ящика стола планирование на год, журналы с оценками, сделала пометки об особо неподдающихся, поставив напротив их имен жирные галочки. А после даже провела экскурсию по небольшой библиотеке на первом этаже. Она общалась с Александром так непринуждённо, будто совсем не помнила о недавнем срыве, оттого казалась ещё безумнее. — Знаете, мистер Олдридж, — отдышавшись сказала она, — я рада, что покидаю эти стены. — Правда? Почему? — спросил Александр без интереса. — Они начали отравлять моё сознание. Странное воздействие произвело на Александра сказанное миссис Эльтон. Было в её словах что-то настолько цепляющее, что незамедлительно откликалось болью в сердце. Слишком знакомое ощущение, но откуда оно взялось, он не знал. Остаток дня прошёл для Олдриджа в томительном ожидании скорейшей встречи с Софией. Не в силах сосредоточиться на работе, он то и дело поглядывал на фамильные карманные часы, подаренные отцом на пятнадцатилетие. Стрелки на них словно не двигались. Словно время смеялось над ним. Солнце, что так радовало днём, начало раздражать — от ослепительного света было не скрыться. Александр лежал на кровати, покрытой тёмно-зелёным покрывалом, и, закрыв глаза, вслушивался в тишину. Старый дом жил своей жизнью. Через трещины оконной рамы уныло просвистывал ветер. Половицы, дыша, скрипели под тяжестью стен. С потолка, покрытого старинной, местами облупившейся штукатуркой, с известной одной лишь природе закономерностью осыпались белые хлопья. Через час или около того хлопнула входная дверь. Половицы пуще заскрипели под тяжёлыми шагами, вскоре заставивших петь каноном деревянные ступени лестницы. В соседней комнате, где жил Пол Голдман, послышался осторожный шорох, и через миг дом ожил по-настоящему. Александр совсем заскучал в одиночестве, потому решил навестить соседа. Первым, что бросалось в глаза в комнате Пола, — это большой изумрудного цвета ковёр. А затем, уже внутри, письменный стол перед окном, где в беспорядке лежали исписанные листы бумаги и стоял чемоданчик с патефоном, проигрывающим музыку. — Извините за беспорядок, мистер Олдридж, — протараторил Голдман, в спешке убирая вещи со стула на кровать, где уже лежала добротная кожаная куртка. Александр махнул рукой и заговорил: — Это мне нужно извиняться за своё утреннее поведение. Интонация, правда, вышла отнюдь не виноватой. — Всякое бывает, мистер Олдридж. — У тебя здесь очень уютно, — подметил Александр, присев на предложенный стул. — Как давно ты в Лаймстоне? — С весны, сэр. — И как же ты увезёшь отсюда всё это добро? — удивился Олдридж, обводя рукой всю комнату. Под «добром», не считая одежды и бумаг, Александр подразумевал пять картин, столько же фото в застеленных стеклом рамках и три небольших гипсовых бюста: Афродиты, Давида и Сократа. — Ещё не думал, сэр, — не смутившись весело ответил Пол. Александр обвёл взором стол. — Любишь бумажки пачкать? — спросил он полунасмешливо, намекая на листы, небрежно лежащие на столе. Губы Пола растянулись в неловкую улыбку и после раскрылись в вопросительном «а?». Но уже через пару секунд, собирая черновики трясущимися руками, он всё же ответил тихое: —Наверное… Олдриджа от всей души повеселила реакция соседа. — Ты не переживай — это юмор такой. Что пишешь? Прозу или стихи? — Стихи… — Удачно? — Как знать? — Пол пожал плечами и убрал все листы в ящик. — Я могу сколько угодно хвалить или бранить свои строфы, но какой в этом толк, если их никто, кроме меня, никогда не читал? — Что ж, твои слова вселяют в меня надежду на лучшее. — Александр подошёл к гипсовому Сократу, стоящему на тумбе у кровати, взял его в руки, повертел и продолжил: — Знаешь, имелся у меня один сослуживец, до ужаса озабоченный рифмой. Так он считал себя едва ли не Шекспиром! Притом рифмы его были настолько кривыми и банальными, что казались даже неплохими. «Абсурд!» — скажешь ты, и я соглашусь. Но тогда только он, его нелепые строки и необузданное самомнение нас и веселили. Да… Если так подумать, он просто зря переводил бумагу. — И что с ним стало? — поинтересовался Голдман ободрившись. — Вроде… видел пару раз его каракули в газете. Впрочем, они могли принадлежать не ему, а совсем другому гению. Патефон смолк, щёлкнул и снова запел — ноктюрн сменился вальсом. — Тоскливо… — прокомментировал Александр, насмешливо пожав плечами. Пол дёрнулся в сторону чемоданчика, но тут же остановился, передумав. Самодовольная улыбка скрылась за маской скуки. Александр подошёл к соседу поближе и, сощурив глаза, заговорщически произнёс: — Расскажи-ка мне, Пол, что-то интересное про приют. Голдман задумался. — Интересное… — протянул он. Вдруг лицо его просияло, и он воодушевлённо начал: — В сентябре… — Избавь меня от этого рассказа, — отмахнулся Александр. — Про это я узнал ещё вчера во всех подробностях. И ты, Пол, меня не понял. — Александр хитро улыбнулся. — Я хочу знать о Святой розе более… пикантные подробности. Ты же сторож, сидишь днями в своём домике. Все у тебя как на ладони. Неужели не видел чего-то? — Не знаю, сэр. Ничего такого не было. Возмущение подкатило к горлу Александра, но он лишь ехидно заявил: — По всей видимости, только мне посчастливилось стать свидетелем парадоксального и… — он наклонился к уху Пола и шёпотом прибавил: — соблазнительных чулочек сестры Марты. Представляешь? Монашка и чулки… Голдман выдавил из себя кривую улыбку и отвернул голову, устремив взгляд на кровать. Щёки и кончики ушей его покраснели. — Мистер Олдридж, — неуверенно обратился он и, сделав глубокий вдох, посмотрел на Александра со всей серьёзностью, на которую был сейчас способен, — впредь прошу не заводить со мной подобных тем. — Да ладно тебе! — Александр ободряюще похлопал соседа по плечу. — Не хочешь — не будем. За беседой время пролетело незаметно, и вот уже вечер мазнул невидимой кистью закат. Александр вернулся к себе и, оставшись один, начал расхаживать по комнате. После разговора с Полом он заметно повеселел. Восхитительное ощущение превосходства разливалось теплом в его груди. К шести Олдридж быстро натянул поверх мятой рубашки безрукавку и решил выйти пораньше. В луже у дома, словно в зеркале, вместо горящих глаз отражался последний отблеск заходящего солнца. В Святой розе подготовка к Ночи костров шла полным ходом. Высокий, худощаво сложенный мужчина носил с заднего двора хворост и складывал в кучу у сторожевого домика. Стоило ему увидеть нового учителя, как обветренное лицо исказилось неприкрытым презрением. «Не тот ли это мужик, которого я видел утром?» — подумал Александр и подошёл к нему поздороваться. — Здравствуйте! Меня зовут Александр Олдридж, — представился он и нехотя протянул руку. — Я новый учитель арифметики. А вас как зовут? Мужчина поглядел на протянутую руку с отвращением и демонстративно плюнул Александру под ноги. — Пит меня зовут, урод. Рука Александра медленно опустилась обратно, а глаза чуть расширились от удивления. — Хорошо, Пит. Что не так? Мужчина фыркнул и едко спросил: — Не ты ли утром настучал сестре про Анну? И снова удача оказалась на стороне Александра. София вышла на порог приюта в клетчатом пальто и своим появлением пресекла назревающий конфликт. Она радостно помахала Олдриджу, обняла себя за плечи и умиротворённо прикрыла глаза, наслаждаясь вечерней прохладой. С первыми сумерками на поляну у приюта опустился зыбкий туман. Воспитанники Святой розы радостно выбежали на улицу. Мальчишки постарше и покрепче вытащили из столовой деревянные скамейки и расставили их вокруг костра, образовав подобие амфитеатра. Воздух, ещё недавно прохладный и сырой, постепенно согревался теплом огня, смешиваясь с запахом дыма и хвои. На импровизационный праздник собралось не больше половины приюта. Среди них узнавались знакомые лица: плаксивый Леонард сидел на коленях Софии, а легкомысленная воспитательница, так же как её любовничек, ненавистно поглядывала на Олдриджа. Были и совсем незнакомые лица, но мельком уже виденные когда-то раньше. Однако ни сестры Марты, ни Пола Голдмана на празднике не было. Огонь отбрасывал мрачные тени на бледные лица. Дети старались не шуметь, но входило это с трудом — то и дело тихие разговоры срывались в громкий шёпот и нередко в смех. Будто специально «мелкие гады» облепили места возле Софии, не оставив Александру иного выбора, как сесть пусть не рядом, но в зоне её видимости. Две рыжие близняшки принялись раздавать картошку. Когда очередь дошла до нового учителя, переглянувшись меж собой и хихикнув, каждая протянула ему по одной. Александру становилось всё сложнее скрывать нарастающую раздражительность. Гул голосов не стихал. Тупая боль в ноге, напомнившая о когда-то полученной ране, будто разрывала её на части. Спасало только одно: услышать среди жужжащих мух звонкий голос Софии или встретить её сочувственный взгляд. Когда же стемнело окончательно, и серебряный серп луны осветил синее небо, София начала незамысловатый рассказ про Пороховой заговор. Александр не слышал её слов, но речь, напоминающая течение реки, уносила его всё дальше и дальше от реальности, погружая в подобие сна. Рассказ Софии давно закончился. Огонь почти погас, перестав пережёвывать сухие ветки. Дети уже попрятали картошку в горячих углях, и только Александр остался сидеть с ней в карманах, нелепый и потерянный. Мир перед глазами превратился в сплошное размытое пятно. — Наверное, вы так устали, мистер Олдридж… — тихо заговорила София. Она сидела так близко, что можно было почувствовать ненавязчивый травяной аромат, исходящий от её кожи. Пространство вокруг прояснилось, вернув прежние очертания. Кто-то из детей бегал вокруг тлеющего костра, кто-то норовил засунуть в него руки, желая проверить готовность картошки. Некоторые же, не дождавшись второго ужина, уснули, съёжившись на скамейке. Александр не мог вымолвить ни слова. Рядом с Софией он вдруг расслабился и улыбнулся, неважно, из-за усталости или из-за того, что она так странно действовала на него. Даже больная нога перестала напоминать о себе. Какой же всё-таки интересной была её внешность! В пасмурную погоду она казалась скучной и невзрачной. В свете солнца — обжигающе божественной, а под луной — непостижимо загадочной. Небесную радужку её глаз едва ли не полностью перекрыло бездонное блюдце зрачка, сделав взгляд цепким и томным. Обычно бледная кожа точно светилась под луной, а волосы почернели. — Проводите меня до дома, как закончим, — сказала София после долгого молчания. Она не смотрела на Александра, но знала, что он разглядывал её всё это время. Может, потому она так хитро улыбнулась? Олдридж и помыслить не мог о такой просьбе. В ней чувствовалась едва уловимая властность, но он готов был следовать за Софией куда угодно, лишь бы не утратить дивный свет, струящийся из глубины её души. Свет, который он будет высасывать из неё жадно и безжалостно, как клещ, впившийся в кожу. В ночи было не разглядеть дороги. Взяв Софию под руку, Александр осторожно вёл её по крутому холму вниз. Как оказалось, София жила в доме напротив, и Александр не мог нарадоваться столь чудному совпадению. — На сколько вы планируете задержаться у нас? — спросила она, когда дорога под ногами выровнилась, а впереди уже показались огни деревни. — Наверное, столько, сколько потребуется для… — Александр оборвал себя, осознав, что чуть не сболтнул лишнего той, что стала частью его эгоистичного плана. — Для чего? — сразу же поинтересовалась София, стрельнув любопытным взглядом. Пришлось придумывать объяснение на ходу. Лицо Александра помрачнело, глубокая морщина драматично пересекла поперёк высокий лоб. Словно борясь с собой, он чуть слышно произнёс: — Для того, чтобы пережить ужасы войны. Охнув, София прикрыла ладошкой рот. — Простите! Мне не стоило давить на вас. Я так сожалею, — виновато пролепетала она. — Не нужно извинений, — попросил Александр. — В городе, конечно, хорошо жить, удобно, но там я не могу найти покоя. Слишком… людно. — Понимаю вас, но уверяю, что по удобствам Лаймстон почти ничем не уступает любому городу. — Вы жили в городе? — удивился Александр и захромал чуть больше обычного. — Да, какое-то время. — София пожала плечами и, заметив его участившуюся хромату, обеспокоенно произнесла: — Вы себя не бережёте, Александр. Вчера решили посетить наш паб, а сегодня весь день находитесь на ногах. После такого нужен день отдыха. Как минимум! Только услышав слова про паб, Александр ощетинился, будто ёж. Он резко остановился, вынуждая спутницу сделать то же самое. Точёный подбородок задрался, плечи напряглись, и без того высокий мужчина стал казаться ещё выше. — Откуда вам это известно? — тщательно контролируя тон, процедил он. — Известно о чём? — растерянно уточнила София. По ней было невозможно прочитать эмоций. — О пабе. Это Пол вам рассказал? — Пол? Нет! Конечно же, нет! Я видела вас вчера в окно. Гнев Александра вмиг погас, и он ощутил, словно провалился в глубокую яму. — Не знаю, найдутся ли у вас силы простить меня за мою грубость? — жалостливо проговорил он. — Я страдаю от того же греха, Александр. — Понимающая улыбка зажглась и тут же погасла. — Поэтому скажу во второй раз, что понимаю вас. То, с какой лёгкостью София отпустила ситуацию, показалось Александру подозрительным. Но, может, все добрые люди такие отходчивые? Остаток пути прошёл за полезным и одновременно скучным разговором о работе в приюте. София предупредила, с какой сложностью приходится завоёвывать доверие детей, которых однажды бросили. Она рассказала и свою историю о том, как воспитанники не приняли её поначалу. «Они не поверят вам, пока вы не докажете им свою любовь», — сказала она, даже не догадываясь об отсутствии той самой любви в сердце Александра. — Благодарю вас, что позвали на праздник, — сказал он у дома Софии. — Для меня это большая честь, — добавил он и, взяв её руку в свою, оставил лёгкий, едва ощутимый поцелуй. — Не стоит, — негромко проговорила София и осторожно вытащила руку, пряча её в карман пальто. — Завтра я обязательно занесу вам лекарство для вашей раны. На первый взгляд София казалась смущённой. Но отчего-то губы её растянулись в хитрой улыбке, которую она тут же попыталась спрятать, застенчиво отведя взгляд. «В какую игру ты играешь?» — заинтриговался Олдридж. Попрощавшись, она скрылась за дверьми дома. Александр остался стоять на том же месте, высматривая каждое окно и ожидая, когда в одном из них зажжется свет. Через минуту так и случилось — в одном из окон на втором этаже зажёгся яркий электрический свет, ещё через пару секунд из него вынырнула тёмная голова Софии. Улыбалась она ещё хитрее прежнего. Александр остолбенел. По спине пробежали мурашки окатившего льдом ужаса. София смотрела на него из того же окна, что и те напугавшие утром, горящие глаза.