Часть 3
17 февраля 2025 г., 19:07
— О, ваша светлость, прошу простить меня за прямоту, но мне кажется, один из нас не знает, зачем каждому из нас нужен этот брак, — герцог Наварский пытливо заглянул в глаза Тимоти, деликатно накрыв ладонь юноши своей.
На контрасте с нежной рукою Тимоти ладонь престарелого герцога, овитая торчащими темными венами с сухой, покрытой возрастными пятнами кожей, выглядела совершенно старческой.
Тимоти шумно выдохнул, но ладонь не убрал, он посмотрел в глаза старику, а после, увидев, как тот растекается в желтозубой улыбке, отвел взгляд в сторону панорамы, открывающейся на богатый, красивый, укрытый осенним золотом сад.
Вскоре он может стать хозяином этого роскошного имения.
Герцог Наварский был крайне состоятелен и мог решить все долговые обязательства семьи де Шаломе.
Поэтому Тимоти был сейчас здесь на этих смотринах. По приглашению герцога и с разрешения папы, отправился в его сопровождении на прогулку по окрестностям дворца.
— Вы юны и прекрасны. Возможно, вы полагаете, что брак со стариком для вас — хороший путь решить материальные проблемы. А для старика — разбавить одиночество, окружив себя красотой, приятной компанией и душевными беседами, прослушиванием вашего музицирования или прочтением книг в вашем исполнении на закате своих лет, но это не совсем то, чего я жду от вас в браке. Вы разрешите рассказать вам шутку? Она немного скабрезна, но, по крайней мере, вам станут ясны мои намерения, — мягко оглаживая тонкие пальчики омеги своими пальцами, спросил альфа.
— Разрешаю, — негромко ответил омега, вновь вернув взор герцогу.
— Старый герцог женился на молоденьком графе…
Тимоти был весь во внимании.
— После свадьбы они разошлись спать в разные флигели замка герцога. Ночью в дверь молодого омеги раздается стук. Он спрашивает: «Кто там? — Это я, Ваш супруг. — А что Вы хотите? — Я пришел исполнить свой супружеский долг», — губы омеги в этот момент неосознанно сжались в тонкую ниточку. — Зашел, исполнил. Ушел. Через час все то же самое, и это повторилось несколько раз. Под утро он снова стучится, заходит. Омега говорит: «Ну сколько можно, уже пятый раз! — Ах, простите, это старческий склероз», — засмеялся герцог собственной шутке, а после спросил у Тимоти. — Вы понимаете, к чему я веду, ваша светлость?
— Исполнение супружеского долга — обязанность омеги, — терпеливо ответил Тимоти, стараясь не демонстрировать эмоций отвращения, вглядываясь в морщинистое лицо.
Герцог Наварский, может, когда-то и слыл красавцем, но сейчас при всем желании ничего красивого в его чертах Тимоти не находил, и даже глаза его, хитрые, янтарные, далеко посаженные друг от друга, казались Тимоти злыми и насмешливыми.
— Выходит, вы ничего не имеете против того, чтобы регулярно исполнять свой долг? — с улыбкой уточнил герцог. — Знаете, возраст для меня не помеха. Я очень охотлив до омежьих ласк. Для меня это важно. Не хочу, чтобы для вас это стало сюрпризом.
— Я был к этому готов, — кривя душой согласился Тимоти.
На самом деле, Тимоти думал, что «это» как раз таки не будет его сильно тяготить, так как герцог был в возрасте и, казалось, уже должен потерять интерес к близости.
— Что ж, это очень волнующе, — продолжая гладить пальцы Тимоти, заключил герцог. — В таком случае я не вижу препятствий тому, чтобы сделать вам предложение. Давайте вернемся к вашему папа́. Я готов озвучить свои намерения.
Домой они возвращались в мертвенной тишине.
Тимоти неотрывно глядел в окно.
А Жорж задумчиво смотрел на своего сына, обдумывая предложение герцога Наварского.
Герцог, очарованный красотой омеги, сделал предложение сразу после их недолгой совместной прогулки по окрестностям его родового замка и готов был разрешить все долги семьи Шаламе.
Герцог казался довольно нетерпеливым и на выдержанный ответ Жоржа, о том, что его сыну нужно подумать, настаивал на том, чтобы услышать ответ Тимоти прямо сейчас и начать уже готовиться к свадьбе.
Тимоти, похожий в тот момент на жертвенного агнца, готов был ответить беспрекословным согласием.
Однако Жорж настаивал.
Ему нужно было подумать.
Ему.
Жоржу.
На что он собирается обречь свое любимое чадо.
***
Тусклый свет канделябров в бальном зале особняка маркиза де Валлуа едва боролся с надвигающимися сумерками. Воздух был густ от смешавшихся запахов разных диковинных духов, пудры. В центре внимания, как всегда, сияли Тимоти и Полин де Шаламе. Омега сидел за роялем: его длинные, изящные пальцы бежали по клавишам, извлекая томные, чувственные звуки вальса. Рядом, облокотившись на инструмент, стояла Полин: ее чистый высокий голос лился, как серебряный ручей, дополняя музыку. Они были дуэтом, который Париж знал и обожал: граф де Шаламе, омега неземной красоты, и его сестра, бета с голосом сирены. Они сияли, как две жемчужины в оправе шикарного украшения. Тимоти играл автоматически. Его мысли после встречи с герцогом Наваррским были далеко. Он чувствовал на себе взгляды. Десятки взглядов. Альфы, беты, омеги — все оценивали. Но не его музыку. Оценивали его. Товар. Прекрасный, желанный, но… с изъяном. Изъяном, о котором шептались за веерами, о котором знал каждый в этом зале. Долги. Позорный шлейф его покойного отца-игрока. И папа́, граф Жорж де Шаламе, сидевший сейчас в дальнем углу с группой солидных господ, методично демонстрировал его, Тимоти, как последний ценный актив. «Посмотрите, какой он прекрасный, талантливый, породистый… и такой нуждающийся в сильном альфе, способном решить наши… его… небольшие финансовые затруднения». Среди этих оценивающих взглядов сам Тимоти выделял несколько знакомых. Молодых альф-ухажеров, которые еще год назад осаждали его комплиментами, стихами, приглашениями на прогулки, преследовали в жмурках, выбирали партнером по крикету, массировали его лодыжки, затекшие в красивой, но неудобной обуви во время прогулок по Болонскому лесу, сопровождали его в театр, мечтали о его первом танце… Граф де Леруа, виконт д’Эпернон, барон де Сен-Клу… Красивые, знатные, перспективные в меру своих аристократических возможностей. Они бы с радостью повязались с ним, Тимоти, если б не родители. Родители, которые трезво — слишком трезво — объясняли своим влюбленным отпрыскам: «Прекрасный? Бесспорно. Породистый? Да. Но, дитя мое, его приданое — это гора долгов, а его фамилия пахнет не розами, а карточным долгом и самоубийством. Этот брак принесет не поместья, а кредиторов. Ты повяжешься не с прекрасным омегой, ты свяжешь свою жизнь с разорением. Платонические ухаживания оставались единственным, что могли позволить себе эти юноши под грозным оком своих семейств. Но один взгляд выделялся особенно. Яркий, синий, как средиземноморская волна под солнцем. Принадлежал он Остину де Батлеру. Молодой лейтенант, королевский гвардеец, Остин был воплощением военной выправки и аристократического шика. Его золотисто-каштановые кудри обрамляли лицо с резкими, словно высеченными скульптором чертами — высокими скулами, сильным подбородком, чувственным ртом, который сейчас был тронут полуулыбкой, направленной исключительно на Тимоти. Глаза Остина, эти бездонные синие озера, горели неподдельным восхищением и… надеждой? Он был строен, но крепок, его мундир сидел безупречно, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Родители вложили в него многое: блестящее образование, место в престижном полку, связи. Остин был перспективен, как может быть перспективен молодой дворянин из хорошей, образцовой семьи. И он явно считал, что его перспективы должны включать Тимоти де Шаламе. Только в каком качестве? Последний аккорд вальса прозвучал, растворяясь в аплодисментах. Тимоти опустил крышку рояля с мягким стуком и, наконец, поднял глаза. Зеленые, глубокие, с длинными ресницами, сейчас они были чуть затуманены музыкой и гнетущими мыслями. Его взгляд скользнул по залу, машинально отвечая на одобрительные кивки, и… остановился. На Остине де Батлере. Тот стоял чуть поодаль от толпы, прислонившись к колонне, не аплодируя, а просто смотря. Смотря так, словно в зале никого больше не было. Тимоти почувствовал, как по его щекам разливается легкий румянец. Не от игры, а от этого пристального, откровенно восхищенного взгляда. На мгновение их взгляды скрепились — изумруд и сапфир, омега и альфа, отчаяние и надежда. И в этом мгновении Тимоти, уставший от оценок, от шепота о долгах, от отчаяния в глазах папа́, позволил себе крошечную слабость. Он удержал взгляд Остина на долю секунды дольше, чем требовала вежливость. В уголке его губ дрогнул едва уловимый намек на улыбку, прежде чем он опустил ресницы и отвёл взгляд. Для Остина это был сигнал. Яркий, как фейерверк. «Он посмотрел! И именно на меня! И улыбнулся!» Сердце молодого альфы заколотилось, как барабан. Мысли понеслись вихрем. Все знали, что Жорж де Шаламе отчаянно ищет мужа для сына. И все знали, что кандидаты — не молодые красавцы вроде него, Остина, а солидные: читай — пожилые господа с толстыми кошельками, как тот же герцог Навварский, слухи о свидании Тимоти с которым распространились грустной и пошлой шуткой по свету со скоростью чумы. Остин думал, что Тимоти должен быть в отчаянии. В ужасе. Может быть… может быть, этот взгляд? Эта задержка? Это приглашение? Может быть, прекрасный, юный, строгий граф де Шаламе, перед тем как его заточат в объятия какого-нибудь дряхлого герцога, захочет… Воспоминания? Ощущения? Поцелуя? Остин никогда не осмеливался с ним на такую вольность, разве что один раз в церкви — безуспешно: Тимоти был слишком хорошо воспитан, слишком осторожен, его репутация безупречна, оттого, возможно, он и возбуждал Остина так сильно. Но сейчас… Сейчас все могло быть иначе. А может… Остин сглотнул, чувствуя, как кровь приливает не только к лицу. Может, он захочет большего? Лишиться невинности не со стариком, а с молодым, страстным альфой, который обожает его? В кустах этого самого сада? Мысль была дерзкой, пьянящей, невероятно возбуждающей. Она взбудоражила Остина, затуманив разум юношеской похотью и рыцарским желанием «спасти» принца, пусть даже на одну ночь. Тимоти встал, изящно ответив на реплики окружающих омег и бет, и мягко, но настойчиво заявил, что нуждается в глотке воздуха. Он направился к распахнутым французским окнам, ведущим в ночной сад. Проходя мимо колонны, он почувствовал, как синий взгляд Остина следует за ним, жгучий и полный решимости. Тимоти не обернулся, но шаг его чуть замедлился. Прохладный ночной воздух сада, напоенный ароматом цветущего жасмина и роз, был бальзамом после душного зала. Тимоти глубоко вдохнул, пытаясь прогнать ком в горле. Он шел по гравийной дорожке, уходя в глубь тенистых аллей, подальше от света и шума бала. Шаги позади заставили его обернуться. Остин де Батлер догнал его легко, его лицо в лунном свете казалось еще более рельефным и взволнованным. — Ваше сиятельство, — его голос звучал чуть хрипловато от волнения. — Позвольте составить вам компанию? Сад прекрасен, но в одиночестве может навеять меланхолию. Тимоти остановился, глядя на него. В глазах Остина горел огонек надежды, желания, юношеской авантюры. Тимоти видел это. И видел, как Остин почти робко подставляет ему согнутую в локте руку. Мундирный рукав был жестким под шелком. Тимоти колебался всего мгновение. Что он делал? Он не знал. Знало лишь его измученное гордостью сердце. Он готов был унизиться, схватиться за соломинку и просить… Он молча положил свою тонкую, изящную руку в белой перчатке на рукав Остина. Его пальцы дрожали, но он надеялся, что темнота скроет это. Рука Остина тут же прижала его ладонь к своему предплечью, тепло и сила альфы ощущались даже через ткань. — Пройдемте? — тихо предложил Остин, и его голос дрогнул. Тимоти лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они пошли по аллее, углубляясь в объятия теней и ароматов ночи. Гравий хрустел под их ногами, единственный звук в напряженной тишине, висевшей между ними. Остин вел его уверенно, но его учащенное дыхание выдавало волнение. Тимоти чувствовал, как его собственное сердце колотится, как птица в клетке. Что ждет его в конце этой аллеи? Спасение? Или очередная пощечина судьбы? Он не знал. Он лишь шел, держась за руку молодого, красивого альфы, который смотрел на него так, словно он был единственной драгоценностью в мире в последние минуты своей иллюзорной свободы. Над ними, в освещенных окнах особняка, продолжал кружить в «вальсе» бесед его папа́, граф Жорж де Шаломе, в отчаянных поисках покупателя для своего самого ценного, но самого обремененного актива. Луна, выплывшая из-за туч, залила сад серебристым светом. Они остановились на маленькой лужайке, окруженной розами, чьи бархатные лепестки казались в этом свете черными. Воздух дрожал от аромата жасмина и чего-то неуловимо горького — может, отчаяния, а может, предчувствия. Остин не отпускал руку Тимоти. Его большой палец нежно скользил по тонким костяшкам омеги поверх тонкой ткани перчатки, будто боялся повредить хрупкий фарфор. — Ходят слухи, вы в прошлые выходные с вашим папа́ нанесли визит герцогу Навварскому, — осторожно протянул Остин. — Тимоти, скажите мне, что это домыслы и пошлые шутки… — Отнюдь, — качнул головой омега, избегая взгляда. — Мы действительно были у него, — Тимоти поднял взгляд на Остина. — Он сделал мне предложение. Остин фыркнул, болезненно поморщившись: — Он одного возраста с моим дедом. — И с моим, — негромко поддержал Тимоти, а затем отвел взгляд. Под жалостливым взором Остина ему становилось еще тоскливее. Будто почувствовав это, Остин сменил тему. — Вечер сегодня сказочно красив, ваше сиятельство, — голос Остина был тихим, чуть хрипловатым. — Но, конечно, и в тысячной доле не так, как вы. Тимоти почувствовал, как жар разливается по щекам. Сердце сжалось — не от приятного волнения, а от тяжести, гнетущей, как свинец. Он остановился и повернулся к Остину. Лунный свет падал на его лицо, подчеркивая белизну кожи, изумрудную глубину глаз и тень тревоги под ними. Он смотрел прямо на альфу без улыбки, без кокетства, только с обнаженной серьезностью, которая заставила Остина замереть. — Остин, — голос Тимоти звучал непривычно четко в ночной тишине. — Вы влюблены в меня? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Остин, застигнутый врасплох прямотой, ответил не раздумывая, поддавшись порыву и тому, как невероятно прекрасен был Тимоти в этот миг: — Да. Конечно, да, Тимоти! Как можно не быть влюбленным в вас? Он не врал. Не совсем. Он был пьян от близости, от этой прогулки в таинственном саду, от возможности наконец коснуться этого божественного создания. Он пылал ясной, неистовой страстью. Он хотел его — телом, душой, хотя душу его в эту минуту больше занимала перспектива обладания. Любовь? Она могла бы прийти потом, с обладанием, с этим прекрасным трофеем. Сейчас же это было желание, окрашенное в поэтические тона юношеского максимализма. Тимоти смутился еще больше, опустив ресницы, но лишь на мгновение. Он снова поднял взгляд, зеленые глаза горели странным огнем — надежды? Отчаяния? — Тогда… повяжитесь со мной. Сделайте мне предложение. Тишина после этих слов стала оглушительной. Остин замер. Красивое, резко очерченное лицо альфы отразило замешательство. Мелькнула тень того разговора с отцом в кабинете, увешанном портретами предков. — Прекрасный мальчик, Остин. Без сомнений. Но его приданое — это пропасть. Ты погубишь себя, наш род. Если его папа снимет с нас обязательство по их долгам… тогда, возможно… Конечно, это будет не лучшая партия. Но я буду не против. Остин взял себя в руки. Он был офицером королевского полка. Он сказал правду, как она была: — Тимоти, я… я готов. Хоть завтра сделать предложение, если потребуется. Но… — он сделал паузу, глядя, как надежда в глазах омеги начинает гаснуть. — Мои родители… Они согласны на брак. Охотно согласны! Но… только при условии. Что граф, ваш папа… что он возьмет на себя решение долговых обязательств вашей семьи. Что он… отдаст вас без обременения. Слова падали, как камни. Тимоти вздрогнул, будто его ударили физически. Его брови сдвинулись, на лбу появилась морщинка боли и унижения. — Нет, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Так невозможно. Папа не… не разрешит такого. Да и кто ему поможет? Это… это немыслимая сумма. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Еще одна иллюзия, надежда на чудесное спасение рассыпалась в прах. Остин, видя его боль, попытался успокоить, взяв за руки, но его слова были топором: — Тимоти, послушайте… Ваши проблемы — это не ваши проблемы… Это проблемы вашего папа… Они не должны тяготить моих родителей! Они строят мое будущее, светлое и обеспеченное! А ваш папа… — он запнулся, но догнал мысль с солдатской прямотой, — ваш папа роет вам могилу, пытаясь продать старикам! Мои родители будут не против, если мы повяжемся и без его благословения. Достаточно вашего слова и мы… — Как вы смеете! — вспыхнул Тимоти. Боль и унижение переросли в ярость. Он резко вырвал руки. — Вы сами во всем следуете указаниям ваших родителей, а меня обвиняете в неуважении! — Остин нахмурился, его сапфировые глаза сверкнули обидой. — Это не я вас оскорбляю, Тимоти! Это ваш папа оскорбляет вас! Это из-за него и его глупого, меркантильного, невозможного требования закрыть долги я не могу повязаться с вами и вынужден смотреть, как вас кладут под старика! Он шагнул ближе, обхватил Тимоти за плечи. Его голос звучал низким, страстным шепотом прямо в ухо омеге, от которого по коже побежали мурашки, но не от желания, а от ужаса: — Я мог бы поговорить с родителями… Я мог бы… мог бы взять вас на содержание, пока ваш папа найдет вам другого, не такого… старого альфу для повязки. Мое содержание не закроет всех долгов вашей семьи, но я… я мог бы поддерживать вас материально, хотя бы растянув время для ваших поисков того, кто возьмет на себя обязательства, чей союз с вами не будет так унизителен и смешон, как повязка с Наваррским. Но за содержание я буду приезжать время от времени с… визитами. Тайными. Вы бы ни в чем не нуждались. Для общества наша связь осталась бы тайной. Это не отразилось бы на вашей репутации… — Прекратите! — Тимоти вырвался из его объятий с силой, которой от него нельзя было ожидать. Его лицо пылало, но теперь это был гнев и ледяное презрение. — Вы меня оскорбляете, господин де Батлер, предлагая содержание. Остин стоял, сжав кулаки, его красивое лицо было искажено обидой и досадой. — Это ваш папа вас оскорбляет! Это из-за него… — Ладно, — Тимоти отрезал, резко отстранившись. Он выпрямился во весь свой рост, гордо подняв подбородок. Маска светского равнодушия и холодного достоинства опустилась на его черты, скрывая дрожь губ и влагу, подступившую к глазам. — Остин. Спасибо за прогулку. Я хочу вернуться в гостиную. Лунный свет лежал на них, как на картине старых мастеров. Тимоти в своем серебристо-голубом костюме казался призрачным видением — хрупкий, бледный, с трепещущими, как крылья мотылька, ресницами и зелеными глазами, полными то ли звезд, то ли слез. Его темно-русые кудри, выбившиеся из-под аккуратной прически, обрамляли лицо, от которого невозможно было оторвать взгляд. Остин в сине-золотом мундире королевского мушкетера был его идеальным контрастом и дополнением. Его золотисто-каштановые волосы ловили лунные блики, а резкие, благородные черты лица и ярко-синие глаза горели страстью и обидой. Он был строен, подтянут, воплощение молодой аристократической силы и галантности. Рядом они выглядели как две безупречные фарфоровые статуэтки — прекрасный Омега и его достойный Альфа-рыцарь, застывшие в момент вечного, но трагически прерванного танца. Их красота была гармоничной, классической, вызывающей вздохи восхищения. Они были парой с открытки, воплощением светской мечты. Но сад, наполненный тенями и горьким ароматом роз, знал правду: между ними лежала трещина, глубокая и непреодолимая, как пропасть между иллюзией и жестокой реальностью их мира. Тимоти развернулся и пошел обратно к свету и шуму бала, оставив Остина одного среди черных роз, прекрасного, страстного и безнадежно неспособного стать его спасением.***
— Сядь, — железно и холодно приказал папа, сверкнув разъяренным взглядом. Такой стали в его голосе, обычно очень любезном либо меланхоличном, Тимоти не слышал никогда и оттого вынужден был подчиниться, при этом чувствуя, как внутри его пробуждаются возмущение и гнев. — Решение принято и пересмотру не подлежит. Что мне с этих титулованных, блестящих яркими перьями птиц, от которых нет никакого толку? Мне нужен человек чести, дела и денег: наша беда не шутка. Он единственный, кто не кривился, узнавая о твоем скорбном приданом и не пытался сбить цену. — Но герцог Наваррский… — Я не хочу слышать о нем, — ударив по столу кулаком, отрезал папа. — Через год с Наваррским ты взвоешь! А через три года я буду хоронить тебя в Пер-Лошез просто потому, что в свое время твой отец здорово покутил? Этого не будет! — Но… — Господин Хаммер молод и привлекателен, состоятелен и умен. Отличная партия! Да, у него нет титула, но в отличие от твоего отца он знает цену деньгам! Не сегодня-завтра случится революция и все эти титулы превратятся в пшик! Он не повеса, подобный тем, кто увиваются за тобой в салонах и пишут эти скабрезные стишки, мня себя творцами и писателями, а на деле просто спускают деньги родителей на ветер, как и твой почивший отец! Он не дряхлеющий старик, исходящий соками при виде вчерашнего ребенка! Он тот, кто нам нужен. И если этот брак случится, то нам не придется продавать Леринские земли. Мое решение окончательно и обсуждению не подлежит. Я просто ставлю тебя в курс дела. В столовой повисла пугающая тишина. Ни прислуга, ни сестра Тимоти не решались даже дышать. Напряжение будто украло весь воздух из столовой. — Теперь я могу покинуть ужин? — сдержанно спросил Тимоти. — Конечно, — мгновенно переключившись на доброжелательный тон, согласился папа. — Прими сегодня ванну с маслами хвои. Господину Хаммеру нравится этот запах. Пусть Лили зачешет кудри назад, чтобы он завтра смог рассмотреть твои красивые глаза и нежное личико. И выспись: синяки под глазами ни к чему. Тебе нужно произвести хорошее впечатление.***
Омега лежал в ванной, прижавшись затылком к мягкому подголовнику, и смотрел, как в узком просвете окна темное ночное небо медленно меняет цвет с сизого на нежно-розовый. — Лили, вода остывает. Он прикрыл глаза, согнув ноги, чтобы служанка — миловидная тихая бета — могла вычерпать часть воды и долить новую из котла, стоящего на огне в глубоком камине. В прогретом воздухе купальной комнаты пахло маслами и хвоей, сухо потрескивали дрова и дрожало пламя свечей на бортах мраморной ванны. Тимоти чувствовал пальцами выщербленный на скосах камень. Время не щадило ничего: ни мрамор купальни, ни стены их родового замка. — Достаточно, ваше сиятельство? — Да. Он поднялся чуть выше, так, что вода теперь была ему по грудь, доставая до выреза купальной рубашки. Присевшая на скамью позади, Лили принялась расчесывать гребнем мокрые волосы Тимоти, отводя изредка налипшие пряди с его бледного лица. Ей было приказано зачесать его волосы сегодня так, чтобы лицо было полностью открыто, чтобы его не скрывали непослушные кудрявые локоны. Тимоти не хотел думать о вчерашнем разговоре с папой, но воспоминания об этом все еще были слишком яркими. «Мы продаем Леринские земли и фамильный замок». Безродному буржуа, мануфактурщику, горожанину господину Арманду Хаммеру, о котором ни Тимоти, ни его сестра не слышали ничего прежде. У него не было титула. Папа, сидевший за столом в трапезном зале, заметил вскользь, разламывая куриное мясо и выуживая косточку, что Хаммер очень хорош собой, приятен в обществе, успешен в своем деле, но не является дворянином, коими являются, например, они — де Шаламе. — … а ведь его дети могли бы быть дворянами, если бы он решил повязаться с породистым омегой из хорошей, родовитой семьи. Тимоти отвлекся от трапезы и поднял встревоженный взгляд на папу: — Какому родовитому омеге будет дело до безродного буржуа? — Может, попавшему в стесненное положение из-за долгов своего отца? — уже не между делом отметил папа. Тимоти знал, к чему тот клонит. Даже продав все свои земли Хаммеру, который предлагал за них больше, чем ему подобные и даже чем король Франции, они бы все равно не выбрались из долговой ямы, в которую перед самоубийством затащил их отец. «Чертов игрок, мот и пропойца», — так в сердцах говорил о нем папа. Тимоти не желал и не собирался знать ничего про того мануфактурщика, о котором папа так настойчиво рассказывал уже несколько дней. Он был никем. Но он покупал большую часть их земель и фамильный замок. Это значило только одно: теперь их северные земли станут чужим владением и будут носить другое имя, а этот безродный Хаммер станет почти равным по объему владений их почившему деду и отцу. — У меня нет другого выхода. Земли будут проданы, и в течение недели мы переберемся к вашему дядюшке в особняк на юге Парижа. Если мне удастся продать оставшиеся земли на Леринских островах, то одна треть долга будет погашена. Но это все равно не решит все наши тяготы… — папа вновь вкрадчиво заглянул в глаза омеге. — До декабря я планирую обручить тебя. Сейчас была середина ноября. Тимоти понимал все. Папа поднимал налоги уже трижды за последние пять лет; а их земли скудели, и разорившиеся крестьяне уходили в города, работать на фабриках, к таким, как Хаммер. Дядюшка заверял папу, что можно было бы убедить его знакомого герцога Наваррского повязать Тимоти, и тогда у них был бы свежий приток денег. Герцог Наваррский, уже три года вдовствующий, был на сорок лет старше шестнадцатилетнего Тимоти, и неделю назад он был приглашен на ужин. Оказывается, дядюшка несколько приуменьшил в разговоре с папой возраст своего товарища. Престарелый альфа, как и многие другие, был поражен красотой юного де Шаламе и даже решительно сделал предложение, однако папа, скорбно наблюдающий за «молодыми» на смотринах, в особенности за своим прекрасным, жертвенно опустившим голову Тимоти, скрипя зубами предложение герцога отклонил, сочтя такое действие слишком жестоким по отношению к сыну. Были и другие. Но родовитые женихи все как один готовы были забрать замуж омегу до тех пор, пока не узнавали о наличии приданого в виде долгов, а узнавая, предлагали через кулуарных сплетников, взять юношу на содержание, что было даже более оскорбительным, чем отказ рассматривать кандидатуру Тимоти в качестве омеги для вязки. Благодаря многолетним «стараниям» отца, Тимоти был в патовом положении. Оно было настолько критично, что омега даже разозлился на папу, когда узнал, что тот отклонил партию герцога Наваррского. Старик мог бы решить их проблемы! — Тебе бы пришлось ублажать этого старика еще долгие двадцать лет! А это вся твоя молодость, Тимоти! Нет! — в ответ на возмущение сына Жорж только покачал головой, невесело усмехаясь. Папа сказал, что в этой жизни Тимоти смыслит меньше, чем понимает только вылупившийся из яйца цыпленок. И что его решение окончательное. Конечно, даже мысль о том, чтобы просто поцеловать старика была противна Тимоти, не то что уж возлечь с ним рядом. Это никак не соответствовало романтическому складу натуры омеги. Но по крайней мере оно бы того стоило! Долги бы были покрыты, Тимоти бы жил в привычной ему роскоши, две знатные семьи сплелись бы в одну, у омеги сохранился бы вес в светском обществе, его дети были бы герцогами, а альфа… Тимоти успокаивал себя надеждой на то, что он не молод и мог бы заболеть… — Так вот…- продолжил папа. — Насчет декабря. Мы с господином Хаммером вчера, обсуждая подробности купли-продажи земель, проходили мимо зимнего сада, и совершенно случайно он увидел тебя в теплице… У Тимоти внутри все похолодело. Он понимал, к чему клонит отец. Брак с безродным мануфактурщиком виделся ему еще более оскорбительным, чем замужество с родовитым дряхлым стариком. — Я против смотрин, — выдохнул Тимоти. — О, эти официальности ни к чему, ты понравился ему еще вчера, и мы с господином Хаммером уже приняли решение, — как бы между делом сообщил папа. Тимоти опрокинул бокал с вином на стол, поднявшись слишком резко. На что шел его папа? Продавать его как скотину вместе с землей, принадлежащей им по крови! И кому?! Нетитулованному буржуа? Вчерашнему крестьянину? Человеку недостойному ни ара их родовой земли и уж тем более руки Тимоти.
