Брак по расчету

Седьмой месяц беременности слегка изменил походку Тимоти, добавив ей осторожной плавности, но в широкой рубашке и кожаном жилете его силуэт всё ещё напоминал скорее стройного юношу, чем будущего родителя. Лишь при ближайшем рассмотрении можно было заметить упругую округлость под тканью, когда Элио устраивал очередной бунт, недовольный позой своего папы. Элио бушевал внутри, стоило Арманду прикоснуться к животу ладонью. — Мы так радуемся, а возможно он меня ненавидит, и хочет чтобы я оставил его в покое— ворчал альфа, отдергивая руку, когда толчок повторился с удвоенной силой. — Просто ревнует, — смеялся Тимоти, переставляя орхидею подальше от края стола. — Вы слишком много внимания уделяете этим виноградникам, чувствует, как вы ночами зубрите итальянский.— пальцы омеги легли на раскрытый словарь на столе. — "Виноградник", "брожение", "бочка"... Неудивительно, что ребёнок нервничает если он не в центре внимания. *** Арманд хмурился, разглядывая карту Италии, испещренную пометками. Вечера теперь проходили так: он — увлеченный планированием и калькуляцией, Тимоти — с книгой в руках и ногами на его коленях. Арманд обводил кружком поместье брата, прицеливаясь где бы купить земли, чтобы удобно было вести общее зозяйство. По вечерам они всё чаще играли в эту игру: он — стратег, планирующий побег, Тимоти — скептик, цепляющийся за призраки надежды. Раз в неделю Арманд забирал Тимоти на производство, инициатива омеги, он брал у Поля курсы кройки и шитья. - В Италии может пригодиться, - рассуждал Тимоти, когда Арманд выражал свое недовольство, рекомендуя омеге больше отдыхать. На производстве швеи и портные наперебой тянули руки к его животу, суя в ладони то пряники, то яблоки. — Ваша светлость, дайте потрогать! — упрашивала рыжеволосая Жанет, и Тимоти, краснея, разрешал. Раньше он брезговал этими беспардонными порывами свойственными простому народу, но теперь... Теперь эти шершавые пальцы напоминали, что он — часть чего-то большего, чем титулы. Поль учил его строчить на машинке, снисходительно поправляя кривые швы: — Для первого раза сойдет. Если, конечно, ваш супруг любит ходить в рубашках с дырой под мышкой. - Скажем, что это для проветривания! Арманд наблюдал из-за угла, пряча улыбку. В эти часы цех казался островком покоя: смех, стук колец, запах ткани. Но за порогом ждала реальность — газеты с заголовками о русских кораблях, шепотки о королевских шпионах. *** — Виктор пишет, в Тоскане весна, — Арманд разворачивал письмо брата за ужином, намеренно громко шелестя бумагой. — Виноградники цветут. Представляете запах? Тимоти ковырял вилкой в салате. Он представлял другое: узкие улочки Парижа, где даже воздух пахнет историей. Где его ребёнок должен был услышать первый звон колоколов Нотр-Дама, а не тосканские серенады. — Арманд, а если... — он замялся, гладя ложбину меж рёбер, где прятался Элио. — Если король вернётся, но нас простят? Альфа замер, нож завис над мясом. — Меня — не простят. Они больше не говорили об этом. *** Лили принесла жасмин для ванны и болтовню с рынка: — Говорят, русские хотят посадить на трон кузена Людовика. Тимоти усмехнулся, поправляя на полке миниатюрную копию красочного собора Василия Блаженного — подарок Полин. Орхидея давно переехала в угловой шкаф, подальше от опасных локтей. **** — Виктор прислал чертежи погребов, — Арманд размахивал письмом за ужином, будто это знамя. — Представляете? Подземные тоннели с коллекцией вин... — Я представляю, как наш сын будет учить итальянский с акцентом марсельских доков, — Тимоти отодвинул тарелку, поглаживая надавливая пальцем на пупок, он недавно начал смешно торчать. Арманд откашлялся, перебирая бумаги: — В Тоскане есть врач... Специалист по родам у омег… Тимоти кивнул, глядя в окно, где закат красил Сену в кровавые тона. Где-то там, за горизонтом, русские корабли поддерживающие контр-революцию двигались в сторону очередных потрясений. ** Чертежи погребов, списки цен на земли — всё было помечено красными крестами и восклицательными знаками. Тимоти наблюдал, скрестив ноги на диване, книжка о Тоскане забыта на коленях. — Виктор пишет, в Лигурии климат мягче, — Арманд тыкал карандашом в карту, будто протыкая невидимых врагов. — Купим поместье у подножия. Там дом XVII века, очень красивый и старые виноградники. Я научусь делать вино, — он махнул рукой, и Тимоти засмеялся, узнав этот жест — жест человека, для которого «невозможное» было вызовом, а не приговором. Ночью они лежали, сплетясь ногами под грубым шерстяным одеялом. Тимоти водил пальцами по шраму на плече Арманда — следу старой дуэли, о которой тот никогда подробно рассказывал. — Вы вообще боитесь чего-нибудь? — спросил он, чувствуя, как Элио затихает под ладонью мужа. — Пауков, — Арманд притворно содрогнулся, целуя его в макушку. — Вас иногда. Они засмеялись, пока смех не перерос в нечто большее — в медленные, глубокие поцелуи, в шепот обещаний между складками простыни. Арманд говорил о Тоскане так, будто уже видел их там: Тимоти с ребёнком на террасе, он сам — с бутылкой местного красного. *** На производстве Арманд был другим — не мечтателем, а лидером. Когда ломался главный станок, он первым лез под конвейер, махнув механикам: «Покажите, где заклинило». Рабочие толпились вокруг, не скрывая ухмылок: — Дайте специалистам! - А как это запустить? - ему везде было нужно. — Ваш супруг — редкая птица, — альфа креол мастер шитья по коже кивнул на Арманда, который спорил с поставщиком шерсти. — Умеет и рычать, думать, делать, вести за собой. Не могу представить наше производство без него. Но ходят слухи будто, - мастер испытующе посмотрел на Тимоти. - Будто он хочет продать все и уйти. — Он... — Тимоти запнулся, смотря, как Арманд хлопает молодого рабочего по плечу, одобряя идею с новым креплением, Арманд сказал что не будет информировать людей пока сделка не будет заключена, пологая что узнав о смене руководства заранее многие рабочие просто уйдут. — Нет. Он не собирается. Почему вы так решили? - Он учит итальянский. Мы видели к нему приезжает учитель в полдень. - Он просто расширяет кругозор. - Хорошо, если так, потому что если руководить будут эти безмозглые куклы из комитета, то я тут точно не задержусь. Рабочие не кланялись, не лебезили перед Армандом. Они подшучивали над его прокуренными пальцами, тайком подкладывали в кабинет бутылки сидра. Но когда революционный комитет требовал сокращений, они приходили к нему, а не к плакатам с лозунгами: — Арманд, парни с третьего цеха голодают. Сделай что-нибудь. И он делал — находил заказы, перебрасывал муку из своих запасов, ругался с комиссарами так, что стёкла дрожали. В воздухе витало нечто большее, чем лояльность — уважение, выкованное годами. Когда комиссар революции потребовал сократить пайки, Арманд выставил его за дверь со словами: «Мои люди едят, пока я дышу». И они знали — это не пустой звук. *** Письма Виктора приходили всё чаще. Арманд читал их вслух за ужином, разбавляя деловые расчёты анекдотами брата: — ...а эта старая мельница до сих пор работает! Виктор пишет, мы можем переоборудовать её под ткацкую. Представляете? Тимоти молча ворошил суп. - Что случилось? - Ничего, - шепнул Тимоти, а после добавил. - Рабочие расстроятся, когда узнают, что мы бежим. - Мы не бежим. Мы идем своей дорогой. - Мы для них как семья. Арманд тряхнул головой. - Тимоти, не усложняйте. Моя семья вы и Элио. Остальные люди - попутчики. На следующем повороте мы с ними попрощаемся. И будем тепло вспоминать друг друга. Надеюсь, что тепло. В тот вечер Тимоти как никогда было тяжело осознавать, что скоро они и правда покинут Францию. *** Живот, к восьмому месяцу стал заметен, и часто подрагивал от толчков Элио, так что можно было взять и буквально нащупать маленькую пяточку. Так и сейчас дитя пинаясь будто торопилось разделить их ночной ритуал. — Неугомонный, — прошептал Арманд, опускаясь на колени у края постели. Его губы начали путь с макушки, где кудри Тимоти пахли лавандой и постепенно спускались вниз, заканчивая мягкими пальчиками на ногах, каждый из которых Арманд неспешно зацеловывал. Тимоти закинул голову, обнажая горло, и Арманд укусил ямочку у ключицы, заставив омегу сдержанно вздохнуть. — Вы... испорченный романтик, — прошептал Тимоти, но пальцы впились в волосы альфы, прижимая глубже. Арманд сместился ниже, неторопливо посасывая, облизывая и покусывая чувствительные соски, обводя языком пупок, где кожа натянулась шелковисто-упруго. Элио ответил толчком, и оба рассмеялись. — Тихо, — Арманд прижал ладонь к животу, чувствуя под пальцами волну жизни. — Общайтесь вежливее, — Тимоти приподнялся на локтях, улыбаясь глаза — два изумруда в полумраке. - Да, ну его! — Вы... исчерпывающий переговорщик, — сказал Тимоти задыхаясь и развратно раздвигая ноги, когда альфа спустился ниже. --- А за окном, в дымном зареве парижских фонарей, уже танцевали тени грядущих перемен. Лили пришла с утренними газетами и жареными каштанами: — На площади опять митинг! Кричат, будто русские уже в Версале... В этот день они с Лили устроили генеральную уборку. Тимоти машинально протирал рабочий стол Арманда от пыли , когда уголком глаза заметил неровный шов в отделке бюро. Он дёрнул потайную панель — деревяшка отскочила, высыпав на пол пачку писем. Конверт с печатью де Кубера лежал сверху, будто подмигивая ядовитым золотым тиснением. Сердце ёкнуло: дата — два месяца назад. За окном грохнул выстрел. Тимоти сжал в руке письмо, чувствуя, как Элио бьётся в такт его бешеным мыслям. Мыслям нервным. Ревнивым. Он судорожно перебрал остальные письма. Письма Виктора, Полин, Ника, черновик ответа Винсанту Касселю потенциальному покупателю оставшихся 20 процентов мануфактуры: «...готов рассмотреть вариант с продажей последних активов...» — Всё в порядке? — Лили застыла в дверях с вёдрами для уборки. — Да, — Тимоти убрал письма и закрыл двойное дно, решив что ознакомится с письмами де Кубера без Лили. Элио толкнулся особенно резко, будто торопя. За окном завыла сирена — похоронный марш для их старого мира. *** «Мой милый друг, Если эти строки найдут вас — я буду считать это чудом. Революция выжгла мой особняк, а меня объявили «врагом народа». Они не оставят камня на камне, пока не увидят мою голову на пике. Вы, наверное, усмехнётесь после всего дурного что я сделал: «Заслужил». Помните гарнизон у итальянской границы? Вы тогда, двадцатилетний упрямец, вызвали моего мужа на дуэль из-за меня. Вы стреляли в воздух, а он — в вас. Я просил вас промахнуться… Тот выстрел, что оставил шрам на вашем плече… Я тогда не остановил Давида. Не просил его щадить вас. Напротив — втайне надеялся, что его пуля избавит меня от ваших пылких писем, от этой нелепой страсти, что позорила меня перед светом. Мне было стыдно за вас, за себя, за наше безумие. Но сейчас стыд стал иным — горько от осознания, что вы из любви и преданности ко мне стреляли в небо, а я… я молился, чтобы ваше сердце перестало биться. Простите. Не за прошлое — его не исправить. Простите за то, что сейчас обращаюсь к вам, словно к святому, после всех своих дел и мыслей. Но вы моя последняя надежда. Эх, знай я тогда, молящий бога о вашей смерти, что годы спустя буду ползать у ваших ног, умоляя о жизни… Возненавидел бы себя ещё сильнее. Сейчас я не требую благородства. Я молю о милости. Мне нужны деньги. 50 тысяч франков. Чтобы подкупить пограничников и бежать в Германию. Знаю, сумма безумная, но вы единственный, у кого они есть. Вы единственный, кто мог бы мне помочь. В память о том, что было между нами. Ведь было между нами и хорошее. Я видел, как вы смотрите на своего омегу — этого юного графа с глазами, полными жизни. Вы счастливы. И я рад за вас. Мои руки, которые вы когда-то называли «ангельскими», теперь дрожат. Я прячусь, скрываюсь как вор, преступник, каждый день боясь быть убитым, живу, сплю в ужасных условиях, боясь каждый раз, что крысы во сне отгрызут мне пальцы. Арманд, если в вас осталась хоть капля любви ко мне - помогите. Пылкий мальчишка бы помог. Не для меня. Для призрака нашей молодости, который, быть может, ещё шепчет вам по ночам. Шепчет, скажите? Помните нашу переписку в гарнизоне? Вы называли мои письма «ядовитым нектаром», а я смеялся, зная, что вы правы. Мы оба тогда жаждали иного, чем могли дать друг другу. Не отвечайте злом на зло. Я уже наказан. Ваш Вильгельм де Кубер P.S. Встретимся у старой мельницы за Сеной. Завтра, в полночь. Приходите один. Если увижу солдат революции — застрелюсь. Лучше пуля, чем их «правосудие».» Тимоти сморщился, сминая письмо. Есть хоть капля любви! Пылкие письма! Шепчущие призраки любви! Тимоти с ревностью вспомнил скупые переписки времен Ниццы. Ревность жгла ядовитой иглой.