Брак по расчету

— Это пошлая история. Не стоящая вашего внимания. Лука прищурился, изучая лицо Тимоти, будто пытаясь разглядеть следы того юноши, которого когда-то запечатлел на холсте. Его голос, низкий и бархатистый, прозвучал как вызов: — Вы всё так же прекрасны, как в день, когда я писал вас. Но теперь ваша красота похожа на витраж с трещинками. Тимоти отвернулся, чтобы скрыть дрожь губ. Слова Луки били в самое нутро, словно молоток по хрупкому стеклу. — Оставьте, — голос омеги прервался, словно в горле застрял ком. — Хочу пошлую историю. Самые пошлые — всегда самые правдивые. — История длинная. Я не успею рассказать в двух словах. — Можно не в двух. — Муж не даёт мне дышать воздухом, которым сам не дышит дольше пары минут, — омега окинул взглядом зал, где пока ещё не появилась фигура де Батлера. — Он вмешается — я не закончу. Мы разбередим нарыв так и не вычистив гной. Мне будет больно, если я не договорю. — Можем сбежать, и вы спокойно поделитесь всей своей историей, — деликатно предложил Лука, протянув Тимоти руку. — Дворик для реставраторов подойдёт? Вашему мужу придётся потрудиться, чтобы найти его. Тимоти в нерешительности осмотрел зал вновь. Он рисковал вызвать страшную волну гнева у Остина. В последний раз год назад за подобный побег только в одиночестве к озеру Остин выпорол его ремнем. И Тимоти еще неделю испытывал боль в районе поясницы. Однако желание поговорить с Лукой пересиливало здравый смысл. С Лукой, человеком, по сути, совершенно ему незнакомым, но напоминающим о временах, когда они с Армандом были вместе… Когда они ещё присматривались, принюхивались, притирались друг к другу, даже не подозревая, как сильно смогут полюбить друг друга впоследствии. Тимоти вложил свою ладонь в ладонь художника, и Лука, не отпуская его запястья, повёл омега через лабиринт галереи. Они миновали зал с полотнами Караваджо, где кроваво-красные драпировки и тенистые лица святых казались немыми свидетелями их бегства. В темном узком служебном коридоре, пахнущем льняным маслом и пылью, Тимоти споткнулся о ящик с кистями. Лука поймал его, и на миг их взгляды встретились — в глазах художника читалось нечто большее, чем жалость. — Сюда, — Лука толкнул скрипучую дверь, ведущую в крошечный дворик. Пространство, спрятанное от мира, напоминало забытую иллюстрацию из средневекового манускрипта: Скамья из потрескавшегося дуба, на которой когда-то сидели реставраторы, обсуждая трещины на ликах Мадонн. Дикий виноград оплел стены, его листья бросали ажурные тени на лицо Тимоти. Лука усадил омегу подле себя, взял его руки в свои — шершавые пальцы художника ощутили ледяной холод ладоней Тимоти. — Рассказывайте, ваша светлость, — Лука наклонился ближе. — Вашу пошлую историю. — Арманд бы сказал, что она не пошлая, — вспомнив их Каннский конфликт, выдохнул Тимоти. - Я уверен он был бы прав, - улыбнулся художник. — А ведь знаете, после той перебранки у нас всё так поменялось… ** Лука внимательно слушал, не сводя с Тимоти проницательных, совсем юношеских для его возраста глаз. Сначала это были лишь обрывочные фразы, которые никак не желали сложиться в цельную мысль. Но потом плотина прорвалась — омега говорил, говорил… Рассказывал всю историю их жизни: поворотные события, незначительные детали, фатальные удары судьбы. Шептал о своих чувствах, переживаниях, о своём страхе, о каждодневном желании спрыгнуть из окна своей роскошной спальни в золотой клетке де Батлера. — Знаете, ведь однажды я нашёл его револьвер. Ночью я подошёл к кровати и прицелился ему прямо в голову. На таком близком расстоянии я бы мог его убить. Наверняка бы убил. Но струсил. Струсил и не смог, - сердито скривился омега. - Я ненавижу этого человека всем сердцем. Каждый раз в церкви я, стоя на коленях, молюсь о его смерти. Я молюсь о том, чтобы ростки его жизни не проникли в меня, чтобы его одолела смертельная болезнь, и пусть она даже распространится на меня гнойными ранами. Мне всё равно. Я уже мёртв. Я умер в тот день на границе, Лука. Я точно знаю, в какую минуту жизнь покинула моё тело. - Тимоти, вы… Но не успел Лука договорить как омега рухнул на его грудь, его тело сотрясали беззвучные рыдания — словно душа, наконец вырвавшись из оков, кричала через молчание. Лука гладил его по спине, как ребёнка, шепча: — Всё, что рождается в боли, рано или поздно обретает крылья. — Вы не понимаете! Я отказался от них. Я сказал Арманду, что не люблю ни его, ни его проклятого ребёнка. Я так сказал, Лука! - брезгливо сморщившись сознался омега, - Сказал, что не любил его никогда, что я просто пытался облегчить свою судьбу «купленной вещи», что играл во взаимность, как когда-то играл с ним де Кубер. Выживал в скуке и серости этого расчётливого и тяготящего меня брака. Играл и заигрался. Но теперь, когда он потерял своё влияние, я наконец могу снова быть собой и не быть больше с ним. Могу быть рядом с равными себе и начать жизнь с нового листа, — дрожащим голосом шептал омега. — Я сказал, что если он любит меня, то с этого дня мы больше никогда не увидимся, и он не напомнит мне о моём вынужденном падении, о браке с ним, о принуждении с грязной близости, о постыдной беременности, о трусливом побеге из Парижа, о родах в лачуге пропахшей крысиным пометом - обо всём пережитом вместе. Лука погладил его по волосам, запутывая пальцы в кудрях, которые когда-то рисовал. — Вы соврали? Омега отклонился от прикосновения, вытирая с раскрасневшегося, мокрого лица горячие слезы. - Вы соврали. Не вопрос - утверждение. — Конечно, я соврал, — не сдержался и перешёл на крик Тимоти. — Мне нужно было спасти мою семью! Я был в безысходном положении. Мне нужно было решить судьбу одно из нас. Цугцванг, Лука! Я не мог перейти границу с Элио и пожертвовать Армандом. Это… Это означало бы предать мою любовь и стать соучастником его смерти. Пожертвовать Элио… — голос Тимоти сбился, будто от удара в грудь. — Немыслимо. Поэтому я сделал то, что должен был сделать. Я отказался от них, вот так - добровольно, чтобы мой мучитель, чтобы мой ненавистный нынешний муж испытывал торжество своей абсолютной власти! И теперь я тут. Я тут и я медленно разлагаюсь в окружении светского блеска, звона бокалов и света канделябров, даже на минуту не оставляя мысли о том, как он смотрел на меня, сколько разочарования и боли было в его глазах. Я думаю постоянно: как он там? Как устроился? Всё ли у него хорошо? Получилось ли дело? Одинок ли он? Полюбил ли кого-то вновь? Омега болезненно сморщился. - Я не хочу, чтобы он был одинок. Лука хотел было погладить его по плечу, но Тимоти дернулся будто от огня, спрашивая. - Что с моим сыном? Чем он живёт? Что ему нравится? Думает ли он обо мне? Что он обо мне думает? Голос омеги, его губы дрожали, казалось что от напряжения он вот-вот просто потеряет сознание. — Тимоти, остановитесь, баста, — попросил его Лука, не выдержав. — У меня… У меня для вас кое-что для вас есть. Из складок своего камзола Лука достал потрёпанный лист. Детская ладонь, обведённая углём с одной стороны и с другой письмо, лист густо исписанный мелким и таким родным почерком. — Они ждут вас, — Лука вложил рисунок в дрожащие пальцы Тимоти. Тимоти прижал бумагу к губам, словно пытаясь вдохнуть запах сына и мужа сквозь чернила, уголь и расстояния. Сердце бешено стучало в груди. Тимоти часто заморгал, вчитываясь в строки, на бумагу одна за одной градом начали капать слезы. «Ваша светлость, Я знаю — это письмо непременно дойдёт до ваших нежных рук. И целую каждый ваш пальчик, тая надежду, нет, не надежду — веру. Веру в то, что ваши слова на границе были фарсом, вынужденной мерой и ни в коем разе не являлись даже чуточкой правдой. Потому что если в них была истина, признаюсь, это убьёт меня. Оттого мне особенно волнительно писать вам. Даже не решился бы, если б не Лука. Помните, как вы осуждали меня за короткие письма? «Арманд, вы пишете, мне как ребенку» Вот и пришло время писать длинно. Хотя лучше бы это время не наступало никогда. Тогда, на границе, ваши слова ранили глубже штыка. И я глупец, поверил каждому слову. Вы были убедительны. Лишь Элио удержал меня от того, чтобы не натворить глупостей. Он плакал, цепляясь за мою шею, и я отступил. Я отступил, но я горячо ненавидел в тот момент всех: гвардейцев, пограничников, обстоятельства, предшествующие события, этого королевского патрона, вас… особенно вас. Но больше всего — себя. За свое бессилие. Я хотел кричать, рычать, крушить все вокруг без разбора будто раненный зверь - но я отступал и нес огромные потери. В Италии всё пошло наперекосяк. Земля, которую я купил, оказалась бесплодной, будто проклятой. Воздух жёг лёгкие, как пепел. Наёмные работники сплошь лентяи, воры и мошенники, а я… я пил. Чувства что поглощали меня были не сравнимы ни с какими ранее, я ненавидел вас, ненавидел себя, ненавидел дело за какое взялся, но больше всего я не хотел думать о вас и думал. Постоянно. Пистолет на столе манил. Во время прояснения сознания, я заходил в комнату Элио и нянечка-кормилица осуждающе просила меня покинуть комнату ребенка и не дышать на него, она просила меня отдать дитя брату, если уж я столь слаб, что хочу самоубиться. Мне тогда стало стыдно. Через полгода я продал проклятое имение. Мы уехали на юг, к морю. Купили клочок земли, где виноградники цепляются за скалы, как беглецы за надежду. Сейчас по прошествие времени я думаю что мог бы окультурить то имение в Тоскане, и покинули мы его в самом деле потому, что там просто не было вас и эта мысль меня особенно злила и тяготила. На новом месте… Земля плодороднее, морской воздух, нам нравится, первый урожай и первый розлив были волнительны и надо признаться стали успешны только благодаря случаю. Представляете с моря на виноградники норд ост нанес соли. Морской соли. Все - лозы, ягоды, покрылись белой коркой словно глазурью. Я стоял среди виноградников, сжимая гроздь в ладони, и не знал что делать, мне казалось что неудачи преследуют меня на каждом шагу, мыть виноград нельзя на его кожице естественные дрожжи, если помыть ягоды он смоется и процесс брожения замедлится - вино не получится. Уничтожать виноград боже нет, каждая спелая зеленая ягодка не покрытая солью напоминала мне ваши глаза в момент радости, уничтожить урожай было бы кошунством. Я решил рискнуть и приказал игнорировать соль, продолжать работу с виноградом как если бы все было в порядке и норд оста не случилось. Вы когда нибудь пили соленое вино, ваша светлость? Конечно же нет. Я назвал эту партию «Шепот моря» и на свой страх и риск поехал со своим вином на фестиваль, о, вы удивитесь, но мое вино возымело успех. В Генуе его скупили за час. Сказали — «шедевр с нотками тоски по утраченному». Ирония, не правда ли? Они назвали это « терпким вкусом с легкими нотками морского бриза», всю партию скупили под чистую. Сейчас мы готовимся к сбору второго урожая, к сожалению норд оста в этом году не случилось, но я полон надежд, что и без него получится славный продукт. Я оставил бутылочку «Шепота моря» для особого случая, я надеюсь, нет, я думаю что мы откупорим его вместе. Элио стал вашей копией. Те же кудри, тот же цвет волос, они потемнели стали почти каштановыми,. Глаза… боже, глаза! Вы же помните они были точь в точь как у меня - голубые. Потемнели! Зелёные, с золотыми брызгами, точно как у вас, когда вы сердитесь. Я узнаю вас в его улыбке, смехе, он очаровательный малыш, и непременно передаст вам привет с обратной стороны листа. Я помню в своих письмах вы всегда рассказывали мне о культуре, о своих впечатлениях от книг, картин, театральных постановок, признаюсь я всегда читал эту часть через строку, а сейчас сам собираюсь писать о культуре. Полгода назад я был в галерее Аль-Пьедри и попал на выставку Луки, не целенаправленно попал как это делаете обычно вы, нет я просто убивал время ожидая ресторанного поручителя. Словами не описать те чувства, которые я испытал, увидев на полотне нас. Все то что я старательно прятал в глубины своего сознания: злость, обида, страсть, ненависть, нежность к вам разом забурлили во мне словно в кипящем котле. Мне даже поплохело. Не от дурноты увиденного нет , от чувств, воспоминаний. Ох, сколько мы тогда говорили с Лукой. Мы говорили до рассвета. О вас. Только о вас. Вы же знаете я не хорош в разговорах, но я выговорился и, когда он спросил у меня просто и коротко «Неужели вы думаете, что после всего что вы пережили вместе, он сказал правду?» мне стало так легко и так ясно в моменте. Нет! Конечно же нет! Вы не могли! Вы не могли? Я молюсь, что вы не могли. Не могли говорить правду. Я помню вы сказали, если люблю вас то должен не тревожить вас, и не тяготить своими чувствами более никогда. Что же простите, но я не могу иначе. Я люблю вас так сильно, что не могу не тяготить. И я надеюсь нет верю что вы любите меня взаимно и все что случилось тогда на границе результат угроз, шантажа, пыток чего угодно кроме истинного желания. Без вас каждый мой день не день, каждый вздох не вздох. Жду вас в порту Ваш Арманд.» Тимоти закрыл глаза, прижав письмо к губам. Тепло, нет, жар расплывался по всему телу. — Остин следит за каждым моим шагом. Если я исчезну… — Вы уже исчезли, — перебил Лука. - Мой подмастерье уже пустил слух по галерее, что вы покинули Лувр в сопровождении статного рыжего господина. Думаю ваш «муж» уже рыщет в Болонском лесу. — Он найдёт нас. Он знает, что Арманд в Италии. — Арманд в Андалусии, у него теперь имение в Испании, — успокоил Тимоти Лука, улыбнувшись. — Для побега все готово. Поверьте вас никто не найдет. И я обещал крестнику, что привезу ему папу к дню рождения.