Маскарад

Зима расстелилась по городу пушистыми одеялами сверкающего и кристально чистого снега, новогодними мелодиями, что разносились звонкой трелью из магазинов, яркими, красочными огнями в окнах. Воздух настолько звонок и холоден, что дым изо рта взметается танцующими клубами, а в узорах на стекле, если захотеть, можно разглядеть сюжет чудесной сказки со счастливым концом. Брат Егора уехал в командировку на несколько недель, потому Боженов младший, страшась наказания лишь в глубине сознания, решил отметить совершеннолетие дома. Он позвал волейбольную команду, отношения в которой с уходом Тайги вернулись в прежнее дружеское русло, конечно же, трех близких друга, некоторое количество одноклассников и новую пассию, имя которой Анюта. Анюта пришла немного заранее и помогла украсить дом к празднику: по подоконникам и карнизам лианами ветвились новогодние гирлянды, а на полке старого серванта красовалась кривоватая, но мило опутанная мишурой елочка. На журнальном столике аккуратно стояли блюдца с нарезкой и напитками — преимущественно не спиртными — из потрескивающего телевизора пела поп-звезда, не попадая в ритм и ноты. Егор вместо предполагаемого веселья разрывался между гостями с возгласами то злыми, то умоляющими: — Полудурки, блять, не трогайте кота! Так, я… Сука, сядьте спокойно! Миша, сядь ты, блять!.. Ребят, вы пришли ко мне, мы пьем — если вы что-то разъебете, блять… Ярик, ты… Блять, что за звон стекла?! Ну ребят, ну квартира же чистая, блять. Чистая!.. Блевать — в туалет, пиздиться — на улицу, курить — на балконе. Да положи ты кота, блять! Однако спустя пару часов подобно нервотрепки его реплики слегка изменились: — Наливай-наливай, — развалившись на диване нечленораздельно мычал он, — Курить тут, какой нахуй балкон? Похуй вообще… Че ты, блюешь там? На пол? Похуй, епт!.. Какая же мне пизда от Серого прилетит, — улыбаясь пьяно, — Завтра хату пидорасть… Бля!.. Влад созерцал творящийся на глазах маскарад, слушал шутки, участвовал в разговорах, пританцовывал под попсу, смеялся и с каждым мгновением осмысливал, что вся вакханалия не вызывает ничего, кроме испанского стыда и саднящего копошения в груди — любимая совесть, следующая за юношей по пятам, аки опытный следопыт, нашла его и в этой канализации, умостилась на плечи грифоном и нашептывала кричаще-громко в шуме голосов и музыки: — Не достоин. Ничего ты не достоин. Почему вместо учебы хлещешь пиво? Почему прикоснулся к нему и нарушил данное мне обещание? Почему не с Ви, которая нуждается в твоей поддержке как никогда? Почему ты такой слабак? Наши родители будут расстроены. Он не выдержал — вышел на балкон, надеясь, что постоянную подругу сдует морозом. Пошарил по карманам в поисках пачки сигарет и закурил. Дни до первого экзамена плотно слиплись в единую массу, отличаясь друг от друга одним только составом предметов. После школы Влад неизменно ходил к Вилене и готовился к первому взрослому, по мнению всех учителей, испытанию вместе с ней, оттого экзаменационное сочинение далось ему лишь с небольшим трудом. Ежась, пропитывал свои легкие никотином и сосредоточенно убеждал себя, что заслужил отдыха, что может расслабиться на дне рождения друга. — Бля, Владос, вот ты где, — на балкон вывалился Костя, разрумяненный и неровно улыбающийся, — Дай-ка в зубы, чтоб дым пошел. Влад щелкнул зажигалкой у его губ, что сжимали сигарету. — Слуш, — прочистил горло Бекетов, — Ты, это самое, короче, ну, не держи обиды, — Воронов, разглядывающий легкий снегопад, повернул голову в сторону друга, — Я малость погорячился в тот раз. Бляха-муха, не смотри так — да оторвало колпак немного. В мозг прыснули каким-то химикатом, который отдал на языке горькой сладостью и практически вырвался наружу тупой растянутой улыбкой. Влад сдержал порыв радости и оглядел Костю с ног до головы: взъерошенные волосы, расширенные зрачки, нервно дергающиеся глаза и пальцы. — Оторвало, — лишь поправил он его. Костя рассмеялся и хлопнул Влада по плечу — обида спала, точно лишний груз на воздушном шаре. Юноша не смог совладать с эмоциями и тоже хмыкнул. — Ля, прост ты единственный чел, у кого в семье единороги какают радугой. Тебе… — Не понять, да? — грустно дергнул уголком губ. — Да я ж не это имел в виду, а… — замахал руками, подыскивая слова, — Типа, вот что бы ты делал, если б хотел, чтобы мир стал повеселее? Влад глубоко затянулся и задумался: все, что он делает на протяжении последних месяцев, так это старается сделать этот самый мир лучше путем собственного становления на правильный путь. Признаваться в этом отчего-то стыдно. — Бля, вот что я называю охуенным самодуринским — тянет на ебаную философию. Так, разбежались? — Костю окликнули, но остался неподвижен, покуда не услышал тихое Влада: — Разбежались. Бекетов выкинул бычок в окно, и, не заботясь ни о чем, растворился внутри квартиры. Влад несколько времени стоял и глядел на то, как тлеет сигарета в его руках, внутренне проклиная себя за то, что даже сейчас засматривался на друга. Губы буквально немели от осознания, что не смогут прикоснуться к Костиным, а сердце разъяренным быком, увидевшим алую ткань, грозилось оставить вместо себя зияющую пустоту: — А как же наша Ви? Ты подумал о ее чувствах? — совесть-таки вынырнула из душного помещения и вцепилась юноше в грудную клетку ломкими когтями, — Ты плохой человек, Влад, отвратительный. Ты разочаруешь родителей. Хочешь видеть приступы мамы? Хочешь снова кружить вокруг нее, вымаливать глазами прощение и с жуткой тряской дожидаться карету скорой помощи с бесполезными парамедиками? Ничтожество! — последнее слово разнеслось эхом. В инопланетно-черных глазах Совести зияла дыра боли, а из глаз текли гнойные реки сожалений. Лера. Его неродившуюся сестренку звали Лерой. Если бы он тогда не поссорился с мамой, если бы тогда держал в узде эмоции — Лера бы увидела этот свет. Он безумно ждал ее рождения, но сам же и погубил. Зачем Совесть попрекает его этим? Зачем принимает облик ее, становясь с каждым годом взрослее? Зачем предлагает лечь в деревянный ящик? Лай собаки велел Подружке вырвать острые когти из тела Воронова и заткнуться. Горячо страдая от порезов с обломками ногтей, он бросил взгляд вниз, где Лев с пакетом из аптеки и неунывающим Диего возвращался домой, решив сократить путь через соседний район. Совесть быстро пришла в себя и впилась в глаза Влада с пущей силой — он безмолвно заплакал. Мороз доверчиво протянул к его лицу руки и заколол щеки мелкими иглами в знак утешения. Зашуршали в углу старые рулоны обоев, а ноги коснулось что-то мягкое — кот со злостью и испугом, не меньшим Влада, таращился на незваного гостя. Морок исчез, юноша вытер ладонью лицо, выкинул окурок и шагнул на кухню, оставив Серого валяться на рулонах в одиночестве, и только у котов оно гордое. Егор, зажмурившись и оскалившись, докуривал сигарету, напротив него сидел Ваня. — Да пошла она, — капризно выбросил никотиновую трубочку в жестяную банку из-под газировки Боженов и открыл глаза, — Нет, Вань, я серьезно. Пусть гуляет… Влад, вот ты бы что сделал на моем месте? "Почему все пытаются запихнуть меня в свою шкуру?" — Анька продинамила, что ль? — присел на стул Воронов. — Допиздишься — и тебя пошлю. — Аня на стороне Тайги, — благоразумно пояснил Ваня, потушив разногласие. — Конечно, блять, ебаный пиздец! Он-то парень хоть куда: батек — депутат, мамка — меценат, сестра — журналистка на «Первом»! Сам сученыш теперь в школе олимпийского резерва учится! А мы кто для нее? Холопы обыкновенные. — Депутат?.. — Влад моргнул. "Честное и справедливое государство — такова цель моей политики", — всплыл в памяти слоган предвыборной кампании Невского, — "Может, его специально подставили, чтоб оставить подкупленных шишек на своих местах?" — Владос, блять, ну не делай глаза по пять копеек. В гугле инфа на любого откопается. — Так, и че с Анькой? — Че-че… Да ниче, — огрызнулся Егор и, с грохотом поставив дымящуюся банку на стол перед Иваном, ушел в гостиную. — Бросила она его, — стряхнул пепел с сигареты в импровизированную пепельницу Ваня. — Надо ж, как жизнь может повернуться, — притворно удивленно охнул Влад. Баев грустно улыбнулся и кивнул. — Он, вроде, самый старший среди нас, но самый ребенок. Сколько драмы из пустяка, которых будет еще туча. Король сцены… — осекся, будто сказал лишнее. "Я тоже раздуваю из мухи слона? Спросить у Вани… Он посмеется. Определенно поднимет на смех". — Как Лена? — Эм… Ви… — Влад достал очередную сигарету: диалог обещал быть сложным, — Короче, пиздец… — без промедлений и словесных заторов вывернул Ване историю про Виктора Романовича. Взгляд Баева, до того бездонный в темной комнате, обернулся пугающе-скорбящим, точно парень переживал или видел подобное сотни раз. Пока друг молчал, Влад вспомнил, как Иван помогал больше всех Любаше, как навещал — Воронов готов был поклясться жизнью родителей, что такие визиты были и без предложения Жени — девушку, как он побледнел, узнав о закрытии дела, как рьяно настаивал на том, что Любаша не виновата. — Раз в полицию бесполезно, то будь с ней рядом. Знание того, что она как минимум не одна и помощь всегда рядом, ей сильно поможет. Я учту и не буду оставлять девчонок наедине с этой мразью. — Спасибо. — Пусть лучше Бог спасет тех, кто в этом нуждается, — мрачно резюмировал Баев. — Кстати, как Вера Павловна и малая? — спросил Влад как будто невзначай. — Малая — неиссякаемый источник энергии, а бабуля мучается с артритом и никак не поспевает за источником. Врачи, вот, говорят, что все худо и ноги могут отказать совсем скоро… А она все отнекивается, стоит у плиты, кашеварит что-то часами напролет. Отказывается ложиться в больничку, хотя сама в состоянии только до лавочки у подъезда дойти, чтобы малая могла поноситься на улице, поиграть в снегу… — А мама? — желая сменить разговор в более радостное русло, поинтересовался юноша. Ваня вздохнул. — На работе. А когда дома — спит. Если не спит, то ест. Потом опять на работу. — Оу, я… Не знаю, что и сказать. — Ладно я, но малая же не заслужила к себе такого отношения. А бабушка? Это же ее мама, а она работает без выходных… — тяжкий монолог оборвал хлопок двери. Иван поднял голову и словно освободился от давящей рефлексии. Он бросил краткий взгляд на время и похлопал по своим карманам, ища что-то неизвестное, — Я пойду… Дома ждут. Малая уснуть, наверное, не может… — Н-да, я тоже ухожу, — Влад неловко поднялся со стула вслед за Иваном. Попрощавшись с именинником и гостями, они накинули верхнюю одежду и покинули празднование. Саднящим отпечатком запечатлелось у Влада, как Костя и Ника стояли в дальнем углу неприлично близко, как его руки блуждали по ее телу. Прямо на пороге юноша столкнулся с отцом. — Ты рано. — Так получилось, — пожал плечами Влад, — Как мама? — Давление спало, и она наконец-то уснула. — Здорово, — он почти скрылся в своей комнате. — Влад, — позвал отец серьезным голосом, — Понимаю, что не мне говорить тебе о вреде курения, но подумай о возможном будущем, которое ждет тебя, если не избавишься от вредной привычки. — Угу, — ощущая жжение на лице, спрятался в своей обители он. Светло, тепло и убрано — как обычно с появлением Вилены в его жизни. Влад разделся, неряшливо повесил одежду на стул и свалился на кровать, зарываясь лицом в подушку. Совесть навалилась сверху, выбивая дух из легких немалым весом, загораживая дорогу сну, который не знал, как подобраться к бессильному телу парня.

***

Последующие две недели память стерла подчистую, как пятновыводитель — безобразную кляксу. Ежели спросить у Влада, как он их провел, он едва ли ответит что-либо внятное или же упомянет о дополнительных занятиях или о пробных экзаменах, однако в голове сразу же всплывут несколько событий. Зачет за Итоговое сочинение и комканное, снисходительное, внезапное изъяснение Виктора Романовича: — Воронов, Соболева, вы, всилу юношеской пылкости, неверно истолковали мое поведение. Я смею питать надежду, что вы не разочаруете меня и оставите недомолвки строго между нами. — Конечно, — склонила голову девушка, ответив за обоих. Юноша, скрепя сердце, принял ее промолчал, вопреки тому, что вертелось на языке. Влад возвращался из больницы с настроением воздушным: впереди — выходные, позади — большая часть физиотерапии. Весело хрустел сугробы под ногами, чирикали, играясь, воробьи на рябине, на ветвях деревьев покоились охапки снега, скребли дворники лопатами, далеко тарахтел трактор, темнота была словно мифический в преддверии грядущих праздников и сопутствующих им выходных, свечение окон, от обычного желтого до радостно-зеленого, играло в зданиях и на асфальте. Необъяснимое счастье распирало грудную клетку, ломало ребра и вызывало улыбку, похожую на истеричную. Он торопился к Косте, ему было невозможно переживать эфемерные эмоции одному, невтерпеж было поделиться ими с дорогим человеком, он едва ли не вприпрыжку шагал к заветному подъезду, не обращая внимания на минусовую температуру, что щипала уши. — Эй, мальчиш! — окликнул заводной мужской голос. Влад обернулся на звук, и поначалу склизкий холодок подул в спину, однако бежать было уже поздно. — Иди сюда, чего боишься-то? — продолжала звать одна из теней, которые юноша обыкновенно видел в страшных снах. Ощущая онемение в ногах, подошел к двум мужчинам. Одетые в тяжелые куртки, полные карманов, армейские штаны темного цвета, массивные ботинки, они походили на бандитов, военных или полицейских — Влад не мог точно указать на их профессию. — Огонька не найдется? — подмигнул белобрысый бугай с красным носом. — Да… Да, сейчас, — не слушающимися руками забродил по карманам. Двое не сводили глаз с него и гулко дышали, — Вот. — Благодарность, мальчиш, — оба закурили, вернули зажигалку и выдвинулись в сторону автомобиля представительского класса, — В бар? — Сначала к Харитону с докладом, а потом уже и Максима можно вытаскивать. — Я имел в виду за воротник заложить, а не вытаскивать задницу Смирнова из лап бывшей. — Боюсь, не из лап, — оба рассмеялись похабной шутке, а Влад торопливо покинул место странной встречи. В подъезде тускло светила лампочка, новая, но не та, что купил он; на подоконнике и вокруг него сидело на корточках несколько подростков отталкивающей внешности, и курили они далеко не обычный никотин. Влад прошмыгнул мимо них и, нажав кнопку дверного звонка, принялся ждать друга. Показалось розово-фиолетовое лицо Кости с размазанной под носом кровью. Влад оторопел. — Че, совсем хуево выгляжу? — втянул его в квартиру друг. — Да тут как бы… — выдохнул и оглядел еще раз. — Не ссы, ща залатаю, — позитивно бросил Костя и полез в гудящую от старости морозилку за льдом, — Нос я уже себе вправил, осталось токо вот эту красоту наложить — и хоть жениться, — завалился на диван, — Сегодня день мозгоебства какой-то. — Да? — глупо спросил Влад, размещаясь в ногах Бекетова. — Сначала Ника со своей истерикой, потом эти двое… — Воронов выжидающе глядел на Костю, — Да бля, у нее сеструха померла, — точно хлопнули музыкальными тарелками прямо перед лицом. — Лиза? — моргнул Влад. — Ты новости не видал? Самолет, на котором Аблонская возвращалась домой, разбился. Двести пассажиров отправилось на тот свет, пятьдесят ранено, из экипажа выжила одна стюардесса. Ника уж неделю ревет крокодильими слезами, а я бегаю вокруг нее с ванильной хуйней, пока батек уехал разбираться с телом. Потом еще и эти подельники-хуельники пришли выбивать деньги, — поморщился, приложив лед к кровоточащей губе, — Зато батькин телек не забрали. Собственные проблемы, успехи и падения показались Владу ничтожными. — Скоро Новый год, — выдавил он обреченно. — А жизнь-то налаживается, — усмехнулся Костя и потянулся. Серо-коричневая футболка задралась, обнажая живот и ужасающие кровоподтеки на нем. Чувства забурлили внутри Влада: сочувствие смешалось с желанием притронуться к нему, страх врос в приятное покалывание на подушечках пальцев и ногах, порыв кинуться на помощь прикрепился к созерцанию Кости. — Я могу чем-то помочь? — Бля, Влад, я ж сказал не лезть в эту поебень. Сам справлюсь, не маленький, — скрипуче ответил он и перехватил лед другой рукой, — Че, кстати, там с Ленкой и поездкой в хуево-кукуево к Наумову? — Самый нудный день в ее жизни: старики подлизывались к горе-ученому весь вечер, не оставляя время на то, чтобы белого друга посетить. — Мне его даже жаль: хуярил всю жизнь, чтоб выслушивать комплименты дедов. Фу блять. — А еще… Еще ее родители уезжают на эти выходные в Питер, и она позвала, ну, на ночевку, — поправил волосы Влад. — Дк чего очкуешь? Ты ж уже оставался дотемна у нее. — Это другое, — замельтешил юноша, — Тогда мы готовились к экзаменам, предки за стенкой храпака давили и было уж не до всего… прочего. — Ну, слушай, до этого же жалоб не поступало — значит, и сейчас по маслу пойдет. Так что хорош страдать. Я тебе так скажу: жизнь не хуй — сиди кайфуй, а пока ты загоняешься по всяким мелочам да пустякам, как Егыч наш, то и, ясен хуй, будешь весь исчавканный ходить. — Разумно. — А хули ты хотел? Я и не такую поебень после того, как дали в кость, выдам. О, кстати, у тебя есть планы на двадцать восьмое? Отменяй нахуй и приходи на дискотеку. Тухляка не будет сто проц — батина фляжка с коньяком мигом развеселит нас.

***

Солнце собиралось на покой, невзирая на ранний час, хрустели галитом шипованные шины, огоньки гирлянд потихоньку зажигались на фонарях и в окнах. В квартире витал запах теста для овсяного печенья, Вилена, немного взволнованная по неизвестной причине, вертелась по кухне, гремя посудой. Ее родители, как и было обещано, уехали в культурную столицу, потому в доме было покойно и легко. — Что? Почему я похож на мак? — замешивая тесто. — Все тебе расскажи, — кокетливо отозвалась девушка и вытерла со щеки Влада муку, — Поставим в духовку, и совсем скоро они будут готовы. До глубокого вечера Влад не переставал улыбаться и забыл о вечной подруге, что притаилась в соседней комнате. С Виленой он вспоминал то красочное лето в деревне, когда они втроем ели сладкие сочно-бордовые вишни, завернутые в газетный лист, катались на советских велосипедах с плетеными корзинами, что одолжили у соседей, а потом побросали в высокую траву у озера, как, воображая из себя эквилибристов под куполом цирка, бегали босиком по бревну, используемому в качестве скамейки для пикника. Он возрождал цветы жасмина в кружках с цветочно-приторным чаем, засушенные дольки апельсина над чайником, квакающих лягушек с противными комарами, бабушкины сказки, варенья и звездные вечера с дедом Савелием — все построилось в один песчаный замок под названием “Счастливое детство”. — Хочу лето, пить лимонад из клюквы и есть кофейное мороженое, — за вышиванием макраме произнесла Вилена, — Не нужно думать об оценках… Гуляешь целыми днями в парках, а солнце греет макушку, вечером приходишь домой с приятной усталостью в ногах, принимаешь прохладный душ и, налив холодный чай, уходишь в комнату. Можно даже не включать свет, лишь умиротворенно валяться в постели и не думать ни о чем. А сейчас… Повсюду эта слякоть, погода промозглая, сто слоев одежды, губы вечно обветрены, куча контрольных и концертов, вдобавок еще и темнеет сразу после обеда — фу! Влад продолжал растягивать бессмысленную улыбку и рассматривать профиль Вилены, не улавливая смысла слов. В какой-то момент он отделился от реальности и погрузился в порочный мир, где освещением была одна гирлянда под потолком, где он видел одни распущенные, чуть волнистые волосы цвета облаков, чувственные губы кораллового цвета, изящные ключицы в вырезе белоснежной майки, перламутровую кожу на ногах. И весь сей новый, практически неизведанный мир вызывал пустую боль в голове, покалывания в пальцах и перехватывающее дыхание возбуждение. Вилена откинула дрожащими руками с плеча прядь, отложила плетение. Повернулась к Владу и долго смотрела точно сквозь него, а после потянулась к губам. Поцелуй из робкого скоро перерос в сладостно-пламенный: руки девушки заскользили по торсу юноши, пробирались под одежду, слегка царапая. Влад прижал ее плотнее, борясь со сбивчивым дыханием, жадно пробрался к коже под майкой, целовал в ответ до потери кислорода и боли в паху. Высоковольтный разряд прошиб тело, когда Вилена наспех избавилась от одежды и принялась раздевать его. Грудная клетка Влада вздымалась отрывисто, он глядел на обнаженную девушку с неудержимой страстью и видел в изумрудных глазах то же. — Уверена? — Да. Медленно, но грубовато осыпал ее тело ласками, пытался растянуть время, оставить этот вечер чудесным в ее памяти — все наоборот своему опыту. Слышал соблазнительные стоны и ощущал большую волну опьяняющей дрожи. Вслед за хрустящим шелестением на лице Вилены отразился секундный дискомфорт. — Ты в порядке? — Да. Неловкие, размеренные движения, поцелуи в шею, щеки, плечи, грудь вскоре вновь породили горячее, хриплое дыхание. — Все нормально? — заботливо интересуется он после. — Да. — Может, что-то надо? Там, чай… Вода? Помочь дойти в ванную? Вилена смеется снисходительно. — Если с чем и надо помочь — так это со сменой постельного белья. — Да-да, я мигом сделаю. Ты только покажи, где оно лежит, и иди в душ. Унесенный душевными переживания в бессознание, Влад мучился от кошмаров, что могли бы послужить гениальным сценарием для фильмов ужасов. Он перенесся в прохладный мартовский день, подъезд Вилены, гиперболизировано узкий и светлый, в голове гулял смех друзей, перед глазами бежали ступеньки, спину тяготил школьный рюкзак. Томительно щемило в груди, нос улавливал несуществующий аромат яблочной пастилы, которой Вилена и завлекла мальчиков в гости. На лестничной клетке, такой же сверкающей белизной и безлюдностью, была одна дверь. Костя и Ви, запыхавшись от бега по лестнице, прислонились к стене, рвано дышали и старались не смеяться, хоть это не выходило. — Дома точно никого нету? — взлохматил волосы Костя. — Слова “нету” в русском языке нет, — пискляво протянула девочка. — Зануда. — Сам дурак, — высунула язык Ви и быстро переключилась на волнующую тему, — Будь кто дома, я бы вас не позвала. Дверь открылась порталом в иную, старую вселенную, друзья внезапно растворились, а семилетний Влад неуверенно ступал по ветхому полу квартиры. Он видел пыль в воздухе и слышал дискомфортное кряхтение из кухни. Владимир Владимирович сидел на стуле развалисто, запрокинув голову к потолку и закатив глаза, из-под стола с разноцветной клеенкой доносились чавканье и словно рвотные позывы. Влад оторопело замер, между лопатками пробежал вязкий холодок. Старик открыл глаза, надменно демонстративно растянул пушистые усы, разрезая жирное лицо похотливым оскалом. У мальчика истерически задергалась губа, в глазах защипало от слез. Ноги вросли в паркет, не давая убежать, руки примерзли к лямкам рюкзака. Владимир Владимирович зашевелил губами, и Владу показалась несуразная фигура, вытиравшая рот салфеткой, с растрепанными светло-каштановыми волосами до плеч. Нечто нацепило на нос очки и заговорило со стариком басисто-мужским голосом. Предметы в комнате стали пропадать и прежде, чем пространство сделалось тоскливо пустым, старик похабно шлепнул по ягодицам юношу. Глухой звук и омерзительная картинка завертелись юлой и выплюнули Влада иной дурной сон. Пред ним, уже семнадцатилетним, сжимала в руках пистолет Вилена, дуло направлено словно на его лицо. Он поднимает руки в сдающемся жесте, ощущая внутри одну единственную брешь. Резкая боль пронзает спину, звучит выстрел. Влад оглядывается и — лежит труп Кости, по собственной спине текут струи крови — вынимает нож, вогнутый в тело до рукояти. — У тебя телефон надрывается, — толкает в спину Вилена. — Ну так выключи, — ворчит в подушку. — Сбросить вызов Любови Андреевны? — Что… Нет-нет, давай сюда. Вполуха слушает беспокойство мамы, а перед собой находит потерянную подругу: Совесть, худощавая и сгорбленная, сверлит его взглядом с маниакальным выражением лица — довольна ночными проказами, что отражаются на лице юноши темными кругами. Кладет трубку, заверив, что к вечеру будет дома. — Ты ела? — растирая лицо, невзначай спрашивает поливающую цветы Вилену. — Только закончила с банными процедурами, да тут мама твоя — не успела ничего приготовить. — Давай я, — щиплет за лодыжку Совесть, та отползает. Снисходительно, до спазмов в желудке похоже на отца, смотрит на него. — Влад, со мной все в порядке. Я не была в пыточной комнате, а всего лишь занялась с тобой сексом. Это нормально. — Я уж собрался порадовать тебя фирменным блюдом, — скрывая колючее смущение, сел на кровати он. — Если тебе так хочется, — пожала плечами Вилена. — Отлично, я только в ванную и мигом на кухню, — чмокнул девушку в щеку и, прихватив совесть, вышел из комнаты. Она весело болтала ногами, умостившись у него на шее, и царапала кожу на голове ненужными мыслями. — Приятного аппетита или, как говорят японцы… — Горячие бутерброды, да ты шеф-повар, каких поискать! — Прости? — Я шучу. Давно не ела чего-то… Экзотического, — недоверчиво ковыряется в тарелке, — Каждый день так питаешься? — Послушай, не нравится — не ешь. — Прости, я, наверное, не выспалась, теперь мелю всякую чушь. Ничего страшного — одна чашка кофе, и сонная амеба эволюционирует в трудоспособного хомосапиенса, — виновато захлопала ресницами она. — Не переживай, бывает. Прикончив плотный завтрак, они наспех прибрались и отправились на улицу. Вилена припомнила спутнику, что он должен ей желание, так как успешно сдал экзамен. В студеном вечеру Влад, привыкающий к новому аспекту своей внешности — татуировке, белыми чернилами выведенной в районе пятого-шестого позвонков, в виде неизвестного иероглифа — распрощался с Виленой, зашел в продуктовый, отряхивая снег с капюшона, завалился домой в хмельном от эмоций состоянии. Мама слегка пожурила сына, но быстро охладела и подала ужин на семью: рис с овощами и чай с молоком. За семейной трапезой, уютной и сердце щемящей, Любовь Андреевна предложила нарядить хотя бы общую комнату — Виктор Алексеевич с сыном пошли на балкон за украшениями и коробкой с елкой. До глубокой ночи в окне гостиной горел приглушенный свет, к которому после присоединился и гирлянды, играла тихая новогодняя музыка, а Влад, попивая кефир с мамой, вешал с детской улыбкой игрушки на искусственную ель. Завернувшись перед сном в одеяло, он глядел в никуда, отыскивал потерявшуюся Подругу. Она не заставила себя долго ждать — невесомо подобралась сзади и заключила в свои оковы, ее сухие, серые губы нашептывали на ухо события дня: — Ви… Ты серьезно? Татуировка? — Татуировки, — поправила она, волоча за собой по коридору салона опешившего юношу. — Что? — Парные, здорово же? — соизволила ответить Ви. — Но твой отец? Он не будет против? — Он не узнает: на заднюю часть шеи не смотрит. — Гулять? Ви, а как же флейта? Закатила глаза. — День отдыха ничего не изменит. — Ты третьи сутки не прикасаешься к ней. Я понимаю, что ты устала, но… Хотя бы десять минут… — Прекрати гундеть. Папа не узнает. “Что она успела сделать еще, чего ее отец никогда не узнает? И как много?”

***

Пробежала неделя, тихая и заснеженная. Влад отстранился от друзей окончательно, незаметно заменив их одиночеством. Компания Вилены начала отягощать — пропала эйфория от прогулок, разговоров, поцелуев, совместное выполнение домашней работы превратилось в каторгу. Если раньше он восхищался упорством Соболевой, желанием учиться, ее жизнерадостностью, то ныне, как ни глядел, видел девочку, что старалась угодить всем, что играла на публику, а без значимых зрителей оборачивалась ненавидящей мир и правила бунтаркой. Горло распирал сладкий осадок победы — спустя много лет Вилена доверилась ему, а вместе с тем глотку раздирало острое послевкусие — именно он испортил ее, именно он столкнул с правильной дорожки, именно он виноват в том, что не может помочь ей. Оттого в последнюю пятницу года, отмучившись положенные тридцать минут на физиотерапии и захватив подарок, он устремился к ней — вручить новогоднее настроение и пряжу для вязания. — Владик? — приятно удивленно икнул Владимир Владимирович. Ожог в тех местах, где бегает его развратный взгляд. — Добрый вечер, я к Вилене, вот, поздравить, — поднял пакет. — Плохая примета, говорят. Но, Бог с ним, вы, молодежь, ни во что святое не верите… — из его рта разит чем-то скверным, Влад еле сдерживает нейтральное выражение лица, — Ты, проходи-проходи, друг моей дочери. Вилена вышла с Ларкой за продуктами, скоро вернутся… Или не скоро, — шаркает разношенными тапочками, со вздохом падает на диван, продавливая немалым весом подушки, Влад проходит за ним, глотая страх, присаживается максимально далеко, на краешек, точно воробей. — Я склонен доверять собственному опыту, а не… — Народным мудростям? Соловьев… — Воронов… — Не суть важно. Ты считаешь, что человечество за не одну сотню лет выдумало глупости? Отнюдь, я не отрицаю, что тупоголовые существуют всегда, однако ж есть и умные малые. Наступило затяжное безмолвие, нарушаемое ходом настенных часов, работой холодильника и радиостанции. Прокуренным голосом ведущая обыденно и не заинтересованно вещала об изнасиловании, шепелявя: — ...Труп данной молодой особы был найден в углу темного переулка. Полиция отказывается с нами сотрудничать и раскрывать какие-либо подробности, однако наш сотрудник смог взять интервью у свидетеля. Некий Толик говорит, что девушка была одета легкомысленно: “Выхожу, главное, из магх/азина, он тут он, за угхол повернешь — сразу увишь — глянь! — цаца цокает такая, блондиночка, с голыми ногами в декабре-то месяце, юбчонка еле жопу… Ну, заднюю часть спины то есть прикрывает, в куртенке такой, знашь, глаз манит прям — я сам Наташке в жизни не изменял, но с этой бы…” — Девки пошли… Одеваются, развратно, провоцируют, а потом выходят всякие передачи: ту изнасиловали, эту. Тьфу! Внимания им не хватает, видите ли. — Это их личное право — одеваться, как хотят они. А насилуют людей не потому, что они провоцируют, а потому что у насильников проблемы с головой. И мысленно добавил: “Как и у тебя, тварь. Перестань вешать ярлыки на людей, и они станут относиться к тебе лучше”. Владимир Владимирович скосил глаза в сторону юноши и разразился булькающим смехом. Дотянулся и хлопнул Влада по больному колену так, что тот дернулся и резко вдохнул через нос. Старик утер проступившее слезы, сжал колено сильнее. — Как бы смехотворно не было твое заявление, однако оно не лишено смысла: для дурачка всякий одет пошло, — в зрачках его блеснуло плотоядно. — Знаете, я только вспомнил об одном срочном деле. — Очень? — Владимир Владимирович нагло повел рукой выше. Тошнота подкатила к горлу, когда стариковские пальцы накрыли ширинку. — Очень, — Влад встал, не чувствуя ног, и поплелся к выходу. — Подарок-то оставь, рыцарь, сам еще приходи, потолкуем с тобой славно, — недвусмысленно мазнул взглядом по фигуре юноши и поправил домашние штаны, пятна на которых уже ничем не выводились. Влад вырвался на свежий воздух — вмиг закололо щеки и опалило горло. Смаргивая соленые капли и ужас, побрел прочь, едва держась на ногах, продолжая ощущать потные ладони на себе. Зачерпнул горсть снега, полоснул ею лицо, разодрал невидимо кожу, холодные ручьи потекли гусиной кожей за шиворот. Дыхание то глубокое до боли, до прерывистое, еле насыщающее кислородом, здания вокруг смотрят на него, как на отродье. Только снег, вгрызающийся в дерму, держит в сознании. Влад заскучал по Совести — той след простыл. — Че те? — навалившись на косяк пьяной тушей, пробасила тетя Яна. От нее мерзко несло какой-то жирной закуской и перегаром. — Костя. — Хуй его знает, где опять шляется, недотепа. Хоть бы матери помог — ошивается небось с шелухой этой… Стены, стены, стены. Больного мятного оттенка, с вонючими разводами, похабными надписями и кривыми, покошенными ящиками. Они давят на голову, заставляя мозг выползать из ушей, как провернутый фарш из мясорубки. — Костяна не видели? — не своим голосом к подъездным маргиналам. — Кого? — Да это он про Скелета. Видел хто-сь? — Да, он банкует седня на “Свободной”. Белый шум. Снег. Сигарета. Темнота. Фонарь. Ветер. Сигарета. Вой. Девушка. Крик. Сигарета. Усы. Спортивная площадка. Сугроб. Гололед. Сигарета. Колено. Сигарета. Пустая пачка. Мусорка. Холодная кнопка лифта, студентка, сторонящаяся его, дверь, мужчина сорока лет с эспаньолкой, впалыми глазами и кучерявыми волосами. — Поц, тебе кого? — Извините, ошибся… — Стой ты, Серый точево кашеварит. Ты к нему? — К Егычу. — А, скоро воротится — на тренировке сотый час. Ну, салага, чего такой попутанный? Заходь-заходь, ни кусаюсь я, не боись. Звать, кстати, Аналитиком или Тиком, как удобнее. Затащил внутрь, снял куртку, привел на кухню, где на столе по рюмке и по две тарелки со слипшейся, подгоревшей гречкой и толстой, грубо нарезанной докторской стояли. — Баюн, гостя прими да балабаса выдели, — усадил Влада на табуретку, подвинул свою порцию, — К твоему брату пришли, что волком-то пыришь? — Боженов с едва заметным прищуром оглядел прибывшего, — Серег, не вишь, пацан влип? Надо компанию на вечерок организовать, что он, не свой, что ль? Мужчина положил еще одну порцию, налил горячего чаю, предложил сахар и сел на свое привычное место, Аналитик к этому времени уже откупорил бутылку с водкой и наполнил две рюмки. — Налить не предлагаю — не дорос еще, — подмигнул Владу, — За отпуск, — звон стекла, практически одновременный вдох, глоток, выдох. — Ты уже в этом году брал, — свел брови Сергей и закинул кусок колбасы в рот. — Принудительный, трехдневный, — вместе с гречкой прожевал слова Аналитик, — Что называется, задабривают перед тем, как послать черте куда. У всех налито? Тогда с наступающим! Стекло о стекло. Слишком пронзительно среди прочего шума. Влад отстраненно подумал, что этот веселый человек, сидящий прямо перед ним, непринужденно поглощающий ужин и отмечающий начало отпуска, может быть, скоро умрет. Сгусток гнили свернулся в области груди инородным телом, зудящим и колючим — разве Влад имеет право жаловаться этим людям? Людям, что жизни кладут ради мирной жизни своего народа, ради блага Родины. — Распогонься, раз что-то не устраивает, — за иным глотком спиртного заговорил сипло Сергей. — Деньги не пахнут, — рассмеялся совершенно трезво Аналитик, — У меня батек нерадивый, мачеха-алкоголичка и сеструха сводная, затюканная до смерти ими, кто о них позаботится? Баюн, ты как никто должен понять меня. Сергей кивнул, угрюмо глядя в стену перед собой, с перепалкой согласился на еще одну рюмку. — Живым ты им больше нужен. — Ну, допустим, я-таки брошу армию, и куда я подамся со своим набором навыков? Охранять чью-то жирную задницу? Лучше маслину в лобешник отхватить… Пацан, а ты чего сидишь тихонько?.. Налито у всех? Сергей подавился смешком: — Влад, ты не смотри, что он такой амбал со звериной рожей и прозвищем психа, — мужчина закатил глаза и опрокинул пятую стопку, — “Тик” — сокращенно от “Аналитика”. Аналитик — не потому что умный, а потому что постоянно интересуется, налито ли у всех? В обычной жизни этот танк зовут Семеном. А мама его… — Ну ты так-то не опускай меня в глазах пацаненка, — Влад хохотнул, — Твое позывное тоже не из-за милого котика, а потому, когда напиваешься — вырубаешься, и гранатой хер разбудишь. Влад рассмеялся. Не сухо, не выдавливая из себя звуки, а чисто и свободно. Точно сегодняшнего дня не существовало, а только вечер, только сейчас, сопровождаемые историями, локальными анекдотами и шутливыми спорами двух друзей-сослуживцев. Тело юноши пронизала легкость, тревоги обрели нечеткий контур — он забыл о суеверном ужасе, что бурлил кровь совсем недавно. Влад сидел на кухне, жевал с удовольствием холостяцкую пищу и на корке сознания был благодарен, что случайная компания не устраивала допрос с пристрастием. В какой-то момент кот спрыгнул с подоконника и улегся возле ног Сергея, потерся головой о хозяина и чуть замурчал, заглушая вибрирование телефона, который Влад оставил в куртке, но не звонок Сергею. — Да, Руслан Вадимович, — мужчина вышел на балкон, не накинув поверх футболки и кофты. Практически одновременно с ним входная дверь впустила Егора с заснеженным капюшоном и красными щеками. Увидев Аналитика, Боженов расплылся лужицей, а Семен потрепал парня с отеческой любовью. Комната, которую Сергей предоставил брату, была узкая — рабочий стол и кровать стояли вплотную друг к другу — и вполне уютная: старый шкаф-купе, советский вентилятор в углу около розетки, кровать, довольно широкая, но твердая, над которой висел из жесткого короткого ворса ковер с изображением знаменитой картины «Утро в сосновом лесу», второй, идентичный лежал на полу, старенький стол двадцатилетней давности с открытыми полками, компьютер с толстым монитором. На офисном стуле навешана куча одежды, на подоконнике — слой пыли, с карниза дождиком свисает гирлянда. — Что? — вытер потекшие с мороза сопли Егор, Влад обратил внимание, что большая часть пальцев товарища обмотана бинтами или пластырями. — Ничего. — Хрена какого пришел, спрашиваю, — потянул шею. Влад понял. Именно сейчас он смог полностью испытать те чувства, которые прятала от общества Вилена. — На дискотеку идешь? — Проигнорить малинник? Не в моем репертуаре, — скинул со стула одежду и занял ее место, — Хочешь сказать, что только за этим приперся? Влад сдержал себя, чтобы не чертыхнуться. — От Кости только мама невменозе осталась, районные сороки говорят он на “Свободной” торгует… — Слушай, Влад, у нашего Костяна количество мозгов уменьшается пропорционально растущему количеству дури в организме. Хуй его кто переубедит банковать. Не один ты жопу рвешь ради него. “Вдруг Арсений был не прав насчет нашей дружбы? Вдруг просто хотел проверить, не сломаюсь ли я? А я сдался слишком быстро. Ничтожное существо”. — А про Лизу слышал? — Она… Была славной подругой, — грустно усмехнулся Егор. — Нет, только не говори, что ты и с ней… Егор, сука ты бессовестная. Знал же, что Костя с ее сестрой хочет встречаться, а она в меня влюблена. Боженов пожал плечами. — Я ее насиловал, что ли? Какого низкого ты обо мне мнения. — Прости. — Забей, я же шучу… Так, ты из-за Костяна только приходил? — Э, да… До встречи в школе?

***

Пьяные ругательства эхом рассеивались от полимерных труб, не давая уснуть целому подъезду — проводы старого года в этом году начались куда раньше. Видимо, за прошедшие двенадцать месяцев народ вымотался куда сильнее, чем в прошлом году. Влад тоже не спал, хотя истощение и давило к кровати. Он слышал, как вызывает полицию отец, как успокаивает он мать, как звон сирены спустя аж несколько часов приближается — звуки растворились в вязкой тишине, такой же липкой, как пальцы Владимира Владимировича, такие же тошнотворные, как его губы, покрытые сверху дурно пахнущими усами. Его руки развратно бродили по юношескому телу, бестактно щипали везде, а глаза смотрели стеклянно. Покрытое туманным мороком утро, звеняще холодное, содрало паразит-кошмар вместе с кусочком мозга — голова вертелась похлеще юлы. Влад провалялся большое количество времени бессмысленно, пока живот не скрутило узлом голодной боли. Он налил себе заваренный матерью имбирный чай, проглотил пресный кусок блина с малиновым вареньем и наконец вакуум спал — звуки постепенно набирали громкость. Влад отличал голос ведущего новостей из соседней комнаты: — …Вчера примерно в половину одиннадцатого на станции метро “Свободная” произошла драка — по подсчетам полиции и нашего корреспондента, двадцать человек, принадлежащие к различным политическим и духовным группировкам, устроили мордой прямо посреди площади. В результате пострадало несколько человек — сейчас они находятся в больнице — те, кто не смог скрыться, находятся в изоляторе и допрашиваются правоохранительными органами. Причина конфликта устанавливается… — Доброго утра, Влад, — Виктор Алексеевич переключил программу. — Доброе… Разобрались с Евгением? Отец поджал губы. — Ясно. А мама где? — Спит. У нее давление подскочило из-за ночного цирка, сбивали до пяти утра. Влад неловко потер штаны, перед глазами замаячила Совесть. Она ехидно выглядывала из-за шторы, а в груди юноши разрастался пузырь гнили. — Я пойду погуляю, если что понадобится — звони. Он запер дверь и углядел посреди лестничного пролета знакомую потесанную куртку. Обронив пару неприличных слов и наступая на горло брезгливости, Влад спустился к телу, надеясь, что оно принадлежало не Косте, а забредшему маргиналу. — В…лад, — на локтях поднялся друг, на носу которого находилась изрядно потрепанная пращевидная повязка, на руках — боксерские, на скулах темнели фиолетовые синяки, рассечена кожа на правой щеке, на шее — запекшаяся кровь, ворот куртки окрасился в темно-красный. Он встал, балансируя и шипя ругательствами, растрепал волосы, перепачканные мокрой землей, поправил куртку, отряхнул джинсы и скромно улыбнулся, — Это самое, телефон бля сел и я, короче, решил не лезть на рога и, в общем, подождать тебя тут. Вот. К тому времени, как они добрались сквозь туманы и сугробы к ресторану быстрого питания, там было невозможность вдохнуть, не толкнув при этом чей-то поднос или его владельца. От аромата горячей вредной пищи выделялась слюна и урчал живот, невзирая на то, что Влад недавно поел, что уж говорить о Косте. Заказ парней по ошибке ухватил заносчивый мужчина в деловом костюме и был таков. Бекетов только нелепо приосанился и с уверенным лицом забрал его заказ. Друзья нашли пустой столик в самой дальней части помещения, куда даже уборщица не заглядывала, поскольку его никогда не занимали. Костя со звериным аппетитом накинулся на еду, Влад вяло ковырялся в картошке. Взгляды встретились, и Воронова пронзило адской болью. В груди. В сердце. Словно кто-то ребра в обратную сторону выгнул и вогнал раскаленный паяльник в неистово колотящийся кусок плоти. — Живой я, живой. Повезло, что ножевого нет… Завибрировал телефон, не отводя взгляда от Кости Влад взял трубку. — С добрым утром!.. Я хотела поблагодарить за подарок… Он очень качественный. Ты… Почему не дождался меня? В любом случае, я сегодня свободна, можем увидеться и я отдам тебе свой, — ее голос отчего-то стал похож на жужжание комара, въедливое и назойливое. Пальцы, усы, сощуренные от похоти глаза. — Я сегодня занят, прости. Увидимся в школе, ладно? — сбросил вызов. Костя все ел, Влад подвинул ему свою порцию. — Бля, че так зыришь? — Удивляюсь. — Хули тут дивиться, я жрал вчера днем пос… — Удивляюсь тому, как ты пропадаешь на большое количество времени, потом оказывается, что ты людям всякую дрянь впихиваешь, вдобавок еще и в мордобое участвуешь. И у тебя хватает совести заявляться ко мне бесстыдно и жрать эту ебучую картошку. — Что? — нефальшивый шок отразился в его зрачках. — Я, сука, просто пытаюсь сказать, что заебался трястись от каждого выпуска новостей: объявят ли тебя в розыск или же выпустят репортаж о том, как обычный парень стал несчастной жертвой бандитской перестрелки? — Влад, — Костя с силой вытер рот салфеткой и сжал ее, — Один проебанный мешок стоит двести тысяч баксов, в грузовике их было двадцать. Вопрос, сколько денег я должен? Ответ: столько бабок можно заработать либо торгуя наркотиками, либо в проституции. Мне доходчиво объяснили, что заставят и члены отсасывать, чтобы лавэ вернуть. Если думаешь, что я могу стоять столбом, не поддерживать “своих”, то мне это в карму не пойдет. А вот если буду впрягаться, того и гляди, кто-то денюжкой подсобит, кто-то словечком поможет, где-то глазки прикроют на проебанный дедлайн, сечешь? “Я его не знаю. Он не может быть тем, с кем я купался в озере летом, мечтал разбогатеть и жить правильную жизнь. А говорил ли он о правильной жизни?.. Арсений был прав. Мир двуличен, и обе личины мне противны”. — Кредит? Залог имущества? В конце концов, связи Дениса? — Какой банк выдаст кредит несовершеннолетнему? А до лета бандюги ждать не станут. Кому сдалась однокомнатная ободранная халупа на окраине? И я тебе не нытик, чтобы чуть что к бате плакаться идти, да и он принадлежит к другой группировке. Еще вопросы, Влад? — Ты и убьешь, если тебе прикажут? — Пошел нахуй, — Костя сжал картонный стаканчик из-под кофе, выдавливая остатки горячего напитка, что растеклись коричневыми узорами по бинту и столу, и вылетел из заведения. Его место заняла крупная вошь со спустившимися волосами и недовольным взглядом. У Влада заискрило в глазах — он больше не мог терпеть Совесть.

***

— С Наступающим! — Гена с искрящимися глазами обнял Влада, отстранился и поправил очки, скрывая смущение. — А не рано ли? Только двадцать восьмое. — Мы с родителями сегодня уезжаем за город. Будем там праздновать. Так здорово! Я наконец увижусь с другом, поиграю в снежки, слеплю снежную бабу, а если повезет, то и еще и на лыжах с папой покатаюсь! — Тогда с Наступающим, увидимся в следующем году. Мальчишка убежал, и Влад вновь открыл пресловутый учебник, как его побеспокоили: — Вилена просила передать, — протянул помятый пакетик. — Больше ничего не говорила?.. Странно, но ладно. Детский топот вскоре стих, школьный холл погрузился в блаженную тишь. Последний урок закончился около двадцати минут назад, и ученики побежали домой. Кто — готовиться к дискотеке, кто — собирать вещи в поездку, кто — отдыхать. Дома Влада ждала одна единственная пустота, помпезно украшенная к празднику, посему он решил подождать начало дискотеки за чтением учебника по японскому: результат за пробный экзамен был высоким, и Воронов решил прыгнуть через голову в следующей раз. Он и не заметил, как пронеслось время. Если бы не Ваня, постучавший закимарившего его по плечу, то он, вероятно бы, пропустил вечер. — О, а я думал, ты на работе, — потянулся Влад. — Не убежит, в отличие от дискотеки, тем более что она последняя. Ну, пойдем? Кажется, я уже слышу знакомую мелодию, — пританцовывая, Ваня пошел в сторону актового зала. Ряды с креслами сдвинули к стенам, очистив место для танцпола, работали некоторые светопрожекторы, отражаясь блестками от диско-шара, что висел под потолком круглый год, включили популярные слащавые песенки — развлекали подростков, как могли. — Пиздец, на похоронах веселее, — поприветствовал вошедших Егор. — А так и не скажешь, что тебе грустно — он какая рожа красная, — крепко пожал ему руку Ваня. — Душно здесь, — подмигнул Боженов, — Кстати, вы уже заметили, что в этом году появились новые лица? Акулина вон стоит, Вова со Златой, Ника, невеста Мишкина пришла… Влад подавился слюной. — Ба! Ты с какой планеты свалился? Мишка наш женится летом, не слышал? Ты думаешь, чего все про Тайгу забыли? Новость покруче, — на последнем предложении он понизил голос и наклонился к Владу, обдавая алкогольным дыханием. Старческие пальцы, пытающиеся пробраться ему в штаны, словно полумертвые червяки. — Ви не видел? — отстранился. Егор еще раз оглядел танцпол. — Эм, не… Если только она в сортир, ну то есть, в дамскую вышла. — Пацаны, нам разве нужен кто-то третий, чтобы отдохнуть? — Ваня положил руки на плечи друзьям, — Может, ну их всех, а? Отдохнем сами, как было раньше? — Тряхнем стариной, — не удержался от колкости Влад. — Именно. — И отпразднуем наш ренессанс на волейбольном поле! — проголосил Егор, — В февральском соревновании не сможет принимать участия одна из команд, и нам дали шанс показать себя! Говорят, там будут присутствовать и важные дядьки, типа моего отца, но только в сфере спорта. Глядишь, кого и заприметят. — Удачи, — иронично подбросил Ваня. Воронов, внимая словам друга, медленно выплыл на танцпол. Танцы и музыка — его наркотики и обсессия. В любом состоянии, будь он в пьяном кураже или в самом высоком душевном подъеме, Влад танцевал. Кивал в такт головой, мазал по воздуху легкие узоры рукой, отбивал ритм ногой, головой представлял возможную хореографию… Только им он посещал времени больше, чем раздумьям о Косте и Ви, только с ними были связаны самые сладкие сны, только с ними он видел свое далекое будущее. Почему он танцует, хотя травма беспокоит? Потому что он все еще жив, потому что легкие до сих пор насыщены кислородом, потому что хочет ощущать невероятную эйфорию, потому что он может, потому что танцы относят его на облака, открывают сундук, в котором спрятано удовольствие. Танцы заставляют его сердце биться, а душу трепетать, как тонкие, полупрозрачные лепестки цветка по ветру. Через две недели начнется лечебная физкультура, и совсем скоро он сможет отпускать свое тело, не боясь лишиться бесценного ключика. Пока же Влад позволил себе слабые движения, не затрагивающие работу мышц ног. Отдавшись танцу, он стал холоден к целому миру: стало плевать на горести, проворачивающие его органы через мясорубку, на людей, презирающих или поддерживающих его. Сине-фиолетовый свет вперемешку с блестками уносили в сказку, Подружка где-то потерялась и не докучала занудными монологами. Дышал чем-то влажным и сахарным, крылышки бабочек щекотали живот изнутри. За руку кто-то схватил и потащил прочь из актового зала. Костя тянул Влада к лестнице, поднялся к самому верху, прогнал девчонку, что плакала там, и прислонился к стене. Повязки не его лице не было, синяки стали меньше и обрели зеленоватый оттенок под цвет стиранной кофты, рассеченная кожа на лбу еще не стянулась — наверняка останется небольшой шрам — бинты с рук тоже пропали, причем не по наставлению врача. От Кости пахло энергетиком и алкоголем. Он закурил прямо в здании, не заботясь о том, что их могут поймать. Пожарная сигнализация давно никого не беспокоила — перестала работать пару лет назад. Влад оперся на перила напротив друга, наблюдая за каждым жестом, просоченным насквозь небрежной беспечностью. Он не отводил глаз с его фигуры, скрытой мешковатой одеждой и представлял, что находится под ней, как однажды он сможет снять ее и изучить каждый миллиметр его кожи, услышать хриплое дыхание Кости на ухо, вдохнуть его горький после сигареты поцелуй. Мелко задрожали руки, углубилось дыхание. — Извини. Повел себя в тот раз мудаком, — выпустил дым Бекетов, глядя Владу в глаза. Язык врос в неба. — Влад… Бля, не у всех золотая ложка в заднице с рождения — приходится выкручиваться. Думаешь, я не понимаю, что это пиздецки опасно? Да я в первый же день увидел, как вальнули мальчонку. Ему было, наверное, чуть меньше, чем мне. Думаешь, я не захотел свалить к чертовой матери? Хер ас два — преступный мир выпускает только ногами вперед, сечешь? Влад сглотнул, сжал руки в карманах до тупой занозы. — Блять, прости меня, Влад, прости! Да, я ебанат редкостный, согласен, но, Влад, я обещаю, что завяжу, как только выплачу долг. Слово пацана, Влад, — его руки трясутся не менее, голос на несколько тонов опустился. — Береги себя, пожалуйста. — Да хули нам, кабанам, будет? — рассмеялся Костя, но, не увидев и тени веселья на лице друга, добавил — Хорошо. Протянул руку — Влад пожал, ощущая, обжигающую боль во всей ладони. Серая радужка переливалась чем-то до жути приятным и опасным, отчего мурашки пробежали вдоль позвоночника. Костя шагнул вперед. — Ты какой-то заторможенный, все в порядке? — от запаха коньяка защипало в носу. — Зайкин не давал спать всю ночь, вызвали ментов, его увезли… Потом у мамы давление подскочило… — крепче сжал руку, — Где вы все здесь нашли алкоголь? — Все? Я ни с кем батиной фляжкой не делился… — затушил сигарету о выступ в стене, туда же положил окурок. Глаза в глаза, судорожно-глубокое дыхание, у Кости — со свистом. Каждой порой Влад впитывает болезненно-любовное электричество, исходящие от соприкосновения с кожей, от вдохов и выдохов. — Влад, — дрогнувшим голосом, полушепотом. — Что? — в унисон. — Короче, пизда дружбе. Влад не успел задать вопрос — Костя притянул его к себе, и его сухие губы накрыли владовы, слегка влажные и приоткрытые. Мотыльки, обитающие в голове, запорхали неумело и постоянно падая на земь. Тело пронзило покалывающим онемением, что отдалось болью в затылке. Вцепившись в кофту Бекетова, он ответил. Из костра поцелуй превратился в пожар: Костя сминал до крови кусая губы Влада, чересчур сжимал его шею, задевал большим пальцем кадык, отчего мушки перед глазами становились отчетливее, с напором изучал его рот своим языком. Насекомые в мозгу начали светиться от ярких чувств. Мир перестал иметь значение, хоть и стал красочнее на доли минуты. Оглушенный страстью и благоговейной радостью, Влад не услышал шороха за своей спиной, в отличие от Кости. С силой оттолкнул Воронова от себя — едва успел схватиться за перила. — Батон хуев, отвали! Еще раз подойдешь ко мне — въебу, — злобно процедил и показно обошел юношу. Обернувшись, Влад увидел Егора, по чьему лицу растекались омерзение и злость. Колючий страх, царапая нервы, проник под кожный покров.