Маскарад

Оцепенение, дышащее суеверным страхом на ухо, материализовалось на месте Кости. Оно сжало Влада в тиски — он слышал хруст трещащих костей. Монстр красочно являл ему диафильм будущего, где его истекающее кровью тело валяется на ступеньках, а из головы вытекает желеобразная жижа багряного цвета. Капля пота скатилась по виску. Влад открыл рот, чтобы выдать тупое, никому не нужное оправдание — кулак Егора оказался быстрее. Челюсть заныла, в глазах смешалось. По инерции уцепился за сетку, загораживающую проход на крышу. — Жопник, — Егор плюнул юноше в лицо и ушел, изрыгая непростительные унижения. Влад дышал через раз, различал звуки плохо, точно находился под толщей воды. Пальцы продолжали цепляться за нагревшуюся металлическую сетку, из-за которой тоскливо сверлило глазами Отчаяние. В полутьме этот старик на инвалидном кресле и разинутой беззубой пастью тянулся к юноше, жаждая высосать силы, как черт, выбравшийся из-под земли. Влад отпрянул, скривив лицо в страдальческой гримасе, пустился наутек из школы — спрятаться от самого себя и от людей. Худший сценарий не может разворачиваться прямо сейчас. Он изменил Вилене с Костей, и об этом теперь узнает вся школа. Ее новогодний подарок плавил рюкзак, а собственная глупость резала глотку наждачной бумагой — он предал ее дважды. В муках слонялся по району в детском побеге и поисках Совести до тех пор, пока с дерева за шиворот свалилась охапка снега, отчего Влад подпрыгнул и едва не упал в сугроб. Кто-то шепнул, что земля не разверзлась и не случилось конца света. Он очнулся от паники и запрокинул голову: плотные облака не спеша плыли по небу, скрывая звезды и луну. Все точно так же — обыденно, тускло и скучно. — Подумаешь, изменил… Подумаешь, поцеловал лучшего друга… Подумаешь, настроил всех против себя… Ничего страшного, так ведь, Лер? И где ты, когда так сильно нужна… Тишина, какая может быть в городе. На улице никого нет, в глубине района, куда он забрел, и машины не ездят. Некстати вспомнилась участь Мити Быкова, и Влад бы уплыл в рефлексию, если бы не скрипучие шаги и ворчливый голос старухи: — Век молиться и каяться будем, все равно не замолим твой грех. А я же говорила, что выйдут боком тебе косы. Давно надо было бы отрезать, дрянная девчонка. Влад бы не узнал в исхудавшем сером лице, в криво обрезанных, торчащих из-под шапки русых волосах, в опущенном мертвом взгляде бывшую одноклассницу, если бы не бабушка Любаши, что ковыляла в коричневой толстой шубе и меховой шапке. Они прошли перед носом юноши и скрылись в подъезде. Задувал ледяной ветер, завывал он диким зверем в кварталах, падал снег, колол он кожу. Ноги и руки окоченели, Влад потерял счет времени — барахтался в музыке, что глушила страх, время от времени потирал ушибленную челюсть. Катились реками слезы по щекам, нос заложило, тело стало неповоротливым, а он все боялся пошевелиться, до ледяного ужаса сотрясался — если вдруг отмерзнет, все увидят в нем чудовище. Мама сидела в гостиной в полной темноте, чем напугала Влада. — Ты поздновато. Как все прошло? — продолжая рассматривать переливающуюся огнями елку, спросила она. — Да как обычно. Тухляк, лучше бы дома с вами сидел, — сел возле. Любовь поцеловала сына в лоб и уложила его голову себе на колени, принялась перебирать волосы. Влад едва не разревелся вновь. — Влад, я хочу, чтобы знал: сколько бы недомолвок у нас не было, в какой бы степени разно мы не смотрели на мир — ты был, есть и будешь самым лучшим сыном. Для меня и для Вити. Волны мурашек прокатились по телу. Губы задрожали от накатывающей боли в груди. Слова застряли в горле, словно кто-то повернул клапан. Они скатились в огромный ком, который раздирал глотку бритвой. Влад закусил щеку и крепко зажмурился.

***

Хлесткая пощечина привела в чувства выжившего. Фарфоровое, неживое лицо девушки глядело исступленно на выброшенного на берег юношу. Он избавился от остатков соленой воды. Незнакомка протянула ему флягу с питьевой — жадно заглотил половину содержимого. Спасительница продолжала молчать, сколько выживший не расспрашивал ее, и глядеть стеклянно. Безмолвно отвела его к древу, что необъяснимо выросло из гальки, и села на колени. Кукла продолжала следовать за юношей, куда бы он не пошел, стояла рядом, будто охраняя, несколько лет. Он, первый год пытавшийся с ней вывести ее на диалог и неизменно получавший молчание в ответ, утратил всякую надежду, что когда-либо ему выпадет возможность поговорить с кем-то, и продолжал существовать, с каждым днем ощущая раздражение от фарфорового создания рядом. Однажды кукла пропала и вернулась с маленькой девочкой. У малышки двенадцати лет были густые, черные, волнистые волосы до середины спины, а личико украшали сотни веснушек. Девочка до тахикардии напоминала выжившему кого-то бесценного, чей образ его память утратила после крушения. Она смеялась ярко и искристо, кинулась в объятия, а у него, больше семи лет не слышащего глас человеческий, выступили слезы. Он и не заметил, как куклу поглотил ядовитый туман.

***

— Дорогая страна, дорогой народ, с Новым две тысячи двадцать первым годом. И пусть этот год принесет еще больше радости и успехов, — единственное, что осталось на задворках сознания Влада за десять дней празднования помимо бесконечных салютных выстрелов и ссор соседей сверху — Евгения Евгеньевича освободили шестого числа. Юноша спал большую часть времени, но, когда же мучился от бессонницы — не переставал смотреть корейские или японские сериалы, разумеется, в оригинальной озвучке. Иногда дни его скрашивали походы в поликлинику, к своему неожиданному счастью, там он нашел общий язык с некоторым персоналом и столь же постоянными, как и он сам, пациентами, большую часть которых, впрочем, составляли люди преклонного возраста. Врач завершила курс физиотерапии и с превеликим удовольствием прописала ряд витаминов и направила его не лечебную физическую культуру, которую Влад ныне был обязан посещать не менее двух раз в неделю. Дабы разбавить скучный и весьма одинокий, несмотря на времяпрепровождение с родителями, распорядок дня и изнемогая от желания вернуться в танцевальную группу, юноша стал завсегдатаем данного мероприятия. Нина Васильевна — жизнерадостная пенсионерка с цветом волос “страшный апельсин” и морщинами-лапками возле внешних уголков глаз, самый вовлеченный в свою профессию человек — была рада Владу как никому другому в группе, состоявшей из ее ровесников. По началу юношу одолевала крайняя неловкость, от которой он на занятиях выглядел слоном в посудной лавке, одна та исчезла практически моментально, уступая дорогу беззаботности. Влад оградил себя от контактов с внешним ровно в той степени, в которой мог позволить себе современный школьник — вышел из всех бесед и оборвал контакты с бывшими друзьями. Ему и сейчас непривычно думать или же вслух говорить “бывшие”, однако именно это и никакое иное слово не может описать статус их отношений: последние четыре учебных дня вся школа, включая Костю, Егора и одноклассников, за исключением Ивана и Гены, глядела на Влада, как на врага народа. Всякий был убежден в том, что должен подойти к несчастному одиннадцатикласснику, плюнуть в лицо или в ноги, или затащить в туалет, а там уже ударить пару раз по местам, скрытым одеждой, дернуть за проколотое ухо, выкинуть пару оскорблений, разорвать какую-нибудь тетрадь или выкинуть канцелярию в унитаз. Влад огрызался в ответ — и получал больше. Влад твердил неустанно и трепетно, что он не виноват — его презирали сильнее. Влад, в конце концов, искал защиты у Кости и Вилены — Бекетов смеялся в лицо и трепал его за щеку, Соболева демонстративно делала вид, что незнакома с Владом, а кольца серебряного цвета, что она преподнесла ему в качестве подарка, в те моменты жгли плоть. От него все отвернулись, отсели, некоторые боялись посмотреть в его сторону, чтобы не стать изгоем. Он был ужасно одинок везде: сидя за последней партой в классе, на перемене в кишащей столовой, по пути домой и в своей комнате. Слушал музыку нескончаемо и громко, чтобы заглушить стенания души и страх. Верная подруга и та пропала — Совести нигде не было, даже в его снах. Двести двадцать четыре шага от дома до школы по нечищеной дороге с остатками салютов и хлопушек, мимо искалечено-кривых деревьев. Первый учебный день в новом году — Влад мечтает каждой клеточкой, что проступок забудут, а его простят. Все по-прежнему. Его так и ненавидят. Он бродит по коридорам затравленно, слизывает кровь с губ и не понимает, как мог мир в одно мгновение столь измениться. Слова Арсения следуют за ним по пятам. Влад познал их смысл и может теперь гордиться, тогда отчего понурил голову и жмется к стене? Егор толкает будто невзначай плечом, смеется похабно. Мишка, завидев издалека, тушуется и прячется за челкой. Злата отворачивается к окну. Женя, Денис и Леша как от прокаженного уходят. Вилена не удостоит и взором кратким, хотя совсем недавно не могла оторвать глаз. — Слышьте, пацаны, а не он ли с Митькой тогда?.. — в спину толкают и хохочут, а он видит, как разбивается желание жить. Урок непонятный, Влад даже не вслушивается — сильно нажимая на ручку, окрашивает поля в синий. Бумага рвется, а силы уходят. Где же его Совесть? Почему он один? — Воронов, тебя к классному руководителю, — тычет в плечо острый палец учительницы. Встает лениво, чуть не роняет стул. — С вещами. Возвращается, безвольно собирает рюкзак, плетется к Якову Максимычу. Дед что-то говорит. Потом чуть громче. Подсовывает телефон к уху. — Влад, поезжай в больницу немедля, — морщится, узнав голос отца. Не горя желанием оставаться в школе более, неторопливо к назначенному месту идет. Медицинская каталка чуть не сбивает с ног: — Дорогу, дорогу, дорогу! — кричит медперсонал, пациенты и коллеги разбегаются в стороны, уступая путь умирающему. И тут Влад вспоминает, что звонил отец, как сдавленно он говорил, и паранойя цепляется за его руку, тянет к медицинскому регистратору, произносит фамилию. Женщина смотрит на него нехорошо сочувствующе, приказывает медсестре проводить мальчишку в комнату ожидания. Коридор с белыми стенами, которые Владу кажутся смешными — разве сможет цвет успокоить его? Отец стоит у окна сложив руки на груди, пиджак небрежно свешивается с подлокотника дивана. — Что с мамой? — Виктор Алексеевич оборачивается, в зрачках его плещется тревога. — Стало плохо на работе, коллеги почти сразу вызвали скорую. Пока ведется обследование. — Она выживет? — Влад, я верю в квалифицированность персонала, — сухо ответил Виктор, потер подбородок и устало отвернулся к окну. Сбоку заплакал младенец, и мыльный пузырь окончательно лопнул: в коридоре ждала участи своих родственников еще дюжина человек. Влад кинул рюкзак на диван возле пиджака и встал возле отца, обвел безликий коридор взглядом. Сосредоточился на подвешенном у потолка экране телевизора. Ребенка успокоили, и холл задохнулся в однообразной чахлой тишине, разрываемой шумом новостей: — Доброго вечера, дорогая Россия, в эфире “Час новостей” и я, его ведущий, Игнат Маркушин в студии “Первого канала”. Не буду вас томить долгими прелюдиями и сразу расскажу о свежих, как хлеб в пекарне с утра пораньше, произошедших событиях в стране! Итак, сначала кратко: могу поздравить нынешних одиннадцатиклассников — состоялось открытие ВУЗа им. С. А. Наумова. На торжественном открытии присутствовали сам академик, президент, Л.М. Чертов… Свою карьеру балерины официально завершила Плисецкая Мирослава Васильевна — что же сподвигло юную особу, дочь мэра столицы Василия Ивановича Плисецкого оставить мечту жизни?.. Правительство Москвы решило вернуть прежнее название станции метро “Свободной”, Президентом уже подписан указ о переименовании “Свободной” в “Спортивную” ... — Воронов Виктор Алексеевич, — пропищала медсестра. Ледяная скульптура отца вмиг оттаяла и переместилась к хрупкой девушке. Влад поспешил за ними. Врач-невролог, Минеев Константин Игоревич, мужчина около тридцати на вид, на самом деле едва достигший двадцати пяти лет, с каштановыми волосами и серьгой в правом ухе, как у Влада, вежливо и с долей сочувствия разъяснял состояние женщины, орудуя медицинскими терминами, словно перед ним стояла комиссия, а не два далеких от мира подобного человека. Сжалившись над потерянными и испуганными донельзя лицами, врач изъяснился, что называется, на человеческом языке. Смугловатая кожа отца изменила оттенок на тон светлее, а у Влада зашевелились волосы на затылке. Ишемический инсульт, результатом которого стали потеря способности в передвижении, расстройства моторной сферы и произносительной организации речи. Так легко тридцатишестилетняя женщина, вот-вот планировавшая отпуск на горнолыжный курорт, поражавшая начальство работоспособностью, проводившая новогодние дни в кругу семьи, оказалась прикована к постели без возможности сказать что-либо связное и взять стакан воды. Затрясло — объявилась Она, друг его вездесущий. За дни, что Совесть бросила его в одиночестве подыхать в душегубном сражении с альтер-я, она, на первый взгляд, изменилась нисколько. Однако, приглядевшись, Влад подметил, что поизмоталась. Долго не решался юноша войти в палату к матери, в отличие от Виктора. Он бросился в больничную комнату так, словно жизнь его закончилась, если бы простоял без Любови еще хоть минуту. Стемнело. “Лер, ты где?” — девочка шагала по серому линолеуму, как бы пародируя эквилибриста и теряя баланс. На мысленный вопрос старшего брата она обернулась, прекратила ерничать и беззубо улыбнулась, напоминая Владу, что она лишь обломок прошлого, засевший глубоко в извилинах. “А ты трус, каких повидать!” — на манер игры в “классики” начал приближаться монстр, — “Маму нашу боишься. Что она тебе сделает? Ничего. Ничего. Ничего! Ха-ха…” — знай себе, скачет и приговаривает, Влада потроша простым словом, — “Ничего. Ничего. Ни-че-го. Ха-ха. Ха-ха. Как и ты для нее. Ничего. Ха-ха. Ха-ха. Как и ты для меня. Ничего. Ты ничто”. Черные дыры на месте глазных яблок. — Да, я ничто. Лер, прости. — Влад, очнись, я мертва. Спаси маму, — и за угол. Провел по лицу ладонью. Мечется по коридору — правда, отчего боится? Не маму, а что будет уж поздно, что вместо нее увидит женщина с пустыми глазами и перекошенным лицом. Так и не смог к ней войти. Выкурил последние сигареты, дождался отца и уснул, вспоминая вчера. Когда солнце светило и мама целовала с утра.

***

Лицом проезжает по грязном полу, стирает ладони, ударяется здоровым коленом — снова школа. — Егор, прекрати, будь человеком! — Ваня. — А он-то человеком будет? Баев, не… — Прошу последний раз, в следующий будем говорить по-другому. Я не хочу — ты был моим другом. Егор, не вынуждай. Боженов смеривает его мерзким взглядом и, прищурясь, отступает. Пинает напоследок рюкзак Влада и уходит вместе с Колей. — Смертник, — бурчит Воронов, поднимаясь. — Правдолюб, — пожимает плечами Баев и держится Влада все школьное время. — Быстрее паровоза тебя впишут ко мне в парни. Полюбил одиночество и романтизируешь побои? — нервно натянул куртку Влад в конце дня. — Уже объяснил. — Спасиб, конечно, от души, но, правда, слишком высока цена геройства. Прошли закуток охранницы, скрипнули школьной калиткой. Владу расходиться не хотелось. Когда они отошли от прогнившего здания, Иван молвил равнодушно: — Они геев знают только по дешевым комедиям и предрассудкам стариков. Для них это размалеванные на манер куртизанок жантильные существа, у которых перманентно только одно желание — быть выебанным неважно кем и где. Дурнота подкатила к горлу — стариковские пальцы заползали по телу, точно жирные слизняки. — Я не… Меня и девушки привлекают. — Извини, не хотел обидеть. — Все нормально. Безусловно, Ваня видел, что состояние друга далеко от упомянутого, посему предложил: — Влад… Ты занят сейчас? Имею в виду в ближайшие несколько часов. Больница. — Нет. — Можешь помочь мне с разгрузкой продуктов. Напарник приболел, а… — Да, проблем нет. Ассоциации с разгрузкой товара из грузовика у Влада были не самые приятные, однако же физический труд помог ненадолго отвлечься. Деревянные ящики, наполненные различными хлебобулочными и кондитерские изделиями, они перенесли в кофейню быстро, не прошло и сорока минут. Напоследок Ваня попрощался с персоналом, получил приглашение на тимбилдинг, который проводится у них ежегодно в феврале, зашел к начальнику и отдал Владу половину заработанных денег. — Понимаю, что лезу не в свое дело, но я могу чем-то помочь? Личинки-пальцы, беспомощность мамы, ненависть окружающих людей — задрожала челюсть, дернулась губа. — Нет… — А вне школы? — Влад покачал головой, но полумертвые бабочки благодарности защекотали желудок, — Как знаешь, но ты можешь обратиться ко мне в любое время. Иван накинул капюшон парки, махнул рукой на прощание и торопливо зашагал в сторону детского садика. Влад решился навестить маму. Больница находилась в получасах ходьбы, посему, плотнее запахнув куртку, он устремился на встречу страху, попутно ища Совесть.

***

В палате неврологического отделения стояли две медицинские кровати: справа — пустая, с туго заправленным светло-розовым покрывалом, тоскливой тумбочкой из нежно-коричневого дерева. В углу барахтел холодильник, а на нем гордо глядел в окно телевизор. На постели слева безмятежно спала мама, чуть исхудавшая в лице. Влад замер на пороге, сжимая ручки от пакета, в котором теснились две пачки обезжиренного кефира. Щиплет в глазах. — Влад, а мы тебя ждем, — Лера сидела на кровати с Любовью, по-детски простодушно улыбалась, — Мама даже уснула, так измотало ее ожидание. Ну ничего, она скоро проснется. Молча парень сел на противоположную постель. Бессчетное количество времени сидел не шелохнувшись. Мама лежала на спине неподвижно. Грудная клетка вздымалась плавно, теша надежду на счастливый исход. — Когда ты сможешь снова говорить, обещаю — буду всегда тебя слушать. Даже дурацкие сплетни с работы. И воспоминания из детства и юности по сотому кругу. Мам, ты только не сдавайся, ладно? Мам… Мам, пожалуйста. Ради себя и папы… И ради меня, — голос дрожал и шел откуда-то из глубины. Слезы сдавили глотку. Влад наспех засунул пакет в холодильник и выбежал из палаты. Закрыл лицо руками и упал на диванчик. Соленые, проедающие кожу до кости реки высохли не скоро. Мужская ладонь легла на плечо и слегка его сжала. Запах отца забился в ноздри — запершило. — Влад… Врач говорит, что есть все шансы на выздоровление. Постарайся не думать о плохом. Это сложно, да, но попробуй, — юноша не ответил, продолжал сидеть изваянием. Виктор сел подле, — Круглыми сутками за ней наблюдают, она проходит лечение… — Да… Все будет хорошо. Все будет… Хорошо. — Поехали домой. Ты наверняка не ужинал, а я пропустил все приемы пищи. Влад посмотрел на отца: глубокие тени пролегли под его глазами, а вокруг и на лбу добавилась пара морщин, волосы на висках приобрели седой цвет. — Ты не ел со вчерашнего дня? Виктор пожал плечами и встал. В машине расстроенно играла музыка, которая, к удивлению, подняла настроение. На поздний ужин Виктор Алексеевич и Влад сварили рис. Давясь пресными зернами, юноша заставил себя поесть. — Как в школе? — отец сменил тему, думая, что сможет увидеть ободрившееся лицо сына, однако вместо воодушевления на нем пролегла печаль. — Ничего… А… Можно я не пойду туда эту неделю? — Влад, если ты сейчас запрешь себя дома, то станет хуже. Общение как никогда поможет тебе. — Понял, — Влад поднялся из-за стола, с неконтролируемым звоном поставил тарелку в раковину и ушел в свою комнату. Накрыл гудящую голову подушкой и будто провалился в бездну — одни руки, цепляющиеся за простынь, оставляли его в мире реальном. Всю ночь он крутился на сумасшедшей карусели, что закидывала его то в квартиру Вилены, к ее отцу, которого травмированный мозг представлял в виде большой, мясистой, волосатой гусеницы, то в озеро на даче, где он изо всех сил крутил педали велосипеда, стараясь догнать укатывающих в даль Костю и Вилену, то в больницу, где мама и Лера кружились в танце и смеялись. — Ты… Можешь поговорить со мной, — как-то обеспокоился Виктор Алексеевич. — Спокойной ночи, пап, — не вслушиваясь в слова, проронил Влад и ушел к себе. Ударился о подушку головой, накрылся одеялом. Блики от фонарного света вновь проникали в комнату через не задернутое шторами окно, одежда комьями свисала со стула, напоминая горбатого смеющегося гоблина, рюкзак скорбно подпирал стол. На телефон пришло сообщение от Ромы, возродился призрачный лучик, пока Влад не прочел содержание: “Команду распустили из-за неокупаемости. Извини”. “Сам как?” — так и повисло непрочитанным. Все зря. Хрипы давили грудь, а Лера не появлялась, не успокаивала. Влад носил ее с собой повсюду, куда бы не пошел, но иногда она не желала показываться на глаза, обиженная его поведением или мыслями. Когда он нуждался в ней больше всего, она ушла. Виктор Алексеевич созерцал каждый день, как его сын — второй во всем мире человек, за которого он готов отдать свою жизнь — корчится от боли, и не мог сделать совершенно ничего. Разговоры для них — несходящийся пазл, действия — осколки, о которых непременно кто-то порежется, и Виктор не хочет, чтобы раненым оказался его сын. Мужчина слышит глухие крики, грудные и сильные, спешит в комнату к Владу, и сердце его взрывается от сочувствия. Садится на матрас, юноша затихает. Смолой в ушах звенит тишина. Убегает вприпрыжку, как игривый ребенок: — Знаю, я совершил огромную ошибку, не выстроив с тобой близких отношений, и теперь тебе… И мне тяжело, — слова вяжут язык. Молчание, нарушаемое тихими всхлипами Влада, — В ближайшее время нам следует научиться говорить друг с другом и доверять… — Влад молча сотрясался, — Плакать и быть слабым — не стыдно, стыдно отрицать свои эмоции, а значит, себя, — Виктор встал, не видя отдачи, — Буду в спальне, — ушел. Влад перестал сдерживать истерическую дрожь и обхватил себя руками. Сил навещать маму не появлялось — днями напролет он не выходил из дому вопреки наказу отца. Виктор Алексеевич же практически поселился в больнице, каждый вечер возвращался изморенный, однако уделял сыну несколько минут: рассказывал что-либо увлекательное, говорил о прогрессе в лечении матери, спрашивал о многом, но не всегда получал ответ. К концу января, за неделю до выписки Любови, Владу пришлось выйти в школу — Вова строчил сообщения каждые двенадцать часов, будто ему не было все равно, будто он не относился к тем людям, что желали ему смерти, и утверждал, что Яков Максимыч на грани терпения, что старец вот-вот начнет обрывать телефонную линию родителям. Влад не лелеял веру в то, что о нем резко забудут: слишком свежи ужасы начальный школы, издевательства Егора. Однако, к счастью, физически его никто не трогал, поскольку рядом всегда был Ваня, лишь кидал в спину пошлые прозвища. После уроков он вновь помог Баеву с разгрузкой продуктов, к слову, в той же кофейне. Бариста — студентка второго курса педагогического университета с кудрявыми, ядрено-шоколадными волосами до середины плеча, милым, круглым лицом — за счет заведения угостила парней вкуснейшим кофе. Неловкая радость подхватила тогда Влада за руку и повела домой. До ночи он танцевал, из-за чего потом не мог долго уснуть. Часы показывали половину четвертого, когда он решился выйти из комнаты. В спальне родителей горел приглушенный свет от ночника. Мешкая, юноша просунул голову в дверной проем. Отец курил в открытое окно. Услышав шаги, он выкинул бычок на улицу. — Тоже не спится? — подал голос Влад. Виктор кивнул. — Я там видел горячий шоколад, будешь? — Да… Да, я сейчас присоединюсь. Две кружки с дымящимся напитком стояли на столе. Влад ждал отца уже с четверть часа, вдыхал аромат шоколада. Он не стал включать свет — без него знал расположение всех предметов на кухне — и теперь клевал носом. Наконец стул рядом занял отец, от него пахло сигаретами, а от кожи исходил холод. — Недурно, — отпил. — Чай лучше. — С лимоном и мятой… Влад, в школе все нормально? — Да. — Адольф Генрихович так не считает. — И почему? — без энтузиазма. — Завтра выясню. Или ты можешь рассказать все сейчас. — Фигня. — Так я смогу лучше подготовиться ко встрече: буду знать, какие аргументы приводить в твою защиту. — Там сущая ерунда, не стоящая твоего и вообще чьего-либо внимания. Можешь не приходить. — Я бы с радостью не тратил дни отпуска, которых и без того осталось мало с… Директор лично звонил днем и очень просил прийти. Я хочу верить, что для похвалы, однако ранее подобных актов щедрости в вашей школе не наблюдал. Влад не открывал рта, чтобы не выдать страх, прилипший к спине, пялился на коричневые разводы на дне и стенках кружки. — Влад… Спокойной ночи. — Угу.

***

— Влад, ты занят? — Смотря для чего. Ваня хохотнул. — Нужно обои подклеить, а, сам знаешь, трудоспособных рук на эту работу у меня дома нет. Мимо пропорхала на крыльях влюбленности Ника, мазнула накрашенными блеском губами по щеке Кости. Бекетов приобнял ее, совершенно не отвлекаясь от разговора с ребятами из параллели. Карандаш в руке Влада сломался. — Воронов, а ну-ка глянь на меня. Смотри, ты сейчас же забиваешь на Костяна, Егыча и им подобных. Они все, как выяснилось, тупоголовые имбецилы, способные на одну травлю и пинание мячика, на заметку, не очень и успешно. Эй, кажется, байки тупых спортсменов — правда. Влад издал слабый смешок. — Смотри на мир позитивнее — в твоей компании нет самовлюбленных любителей разводить драму на пустом месте, а еще появилась возможность попробовать бабулин мясной пирог. Ну как? В деле? Пожал плечами. — Супер. Можем вместе малую из садика забрать и сразу… — Э, наверное, малую ты сам — мне еще кое-какие дела с отцом нужно сделать. — Хорошо.

***

Нервный тик в виде дергающейся ноги выводил из равновесия директора, однако Адольф Генрихович изо всех сил старался сдерживать замечание, что жгло язык. Влад остекленело глядел в окно, на стадион, припорошенный снегом по краям и кишащий детьми. Погода стояла такая, как хотелось бы всем зимой: не слишком морозная и солнечная. Стоило настенным часам с кукушкой пробить ровно четыре часа, в дверь тут же постучали. — Войдите, — поправил галстук директор, словно нервничая перед встречей. Виктор Алексеевич, одетый в отглаженный им самим накануне костюм, причесанный и уверенный, отчеканил шаги к столу Адольфа Генриховича. — Добрый день, — поздоровался он. Мужичок кивнул в знак приветствия отца ученика и указал на второй стул. Влад сдерживал дрожь, но та прорывалась, и его зубы уже тихо клацали с периодичностью выстрелов из пулемета. — Для начала, Виктор Алексеевич, я бы хотел выразить свое сочувствие и пожелать скорейшего выздоровления Вашей супруге, — отец вежливо кивнул, — А теперь давайте вернемся к Владу, точнее к проблеме. Кхм, видите ли, Виктор Алексеевич, наша школа известна своими патриотическими настроениями, дай Творец здоровья Леониду Михалычу, и восхвалением традиционных ценностей, — исподлобья на Виктора. Влад сцепил кулаки в ожидании исключения, выговора, злости отца. — Внимательно слушаю, — подстегнул Виктор Алексеевич спокойно. — Ваш сын, Влад, — зачем-то небрежно указал ладонью в сторону побелевшего юноши, — Пошатнул устои, — кашлянул директор, — Виктор Алексеевич… Вы не знаете, о чем идет речь?.. — отец покачал головой, — Ваш… Ваш сын… Простит меня Бог, целовался с мальчиком, — Адольф Генрихович скорчил рожу, которая отражала все его внутреннее непринятие. — И? — Ч-что Вы имеете в виду? — от возмущения захлебнулся слюной и подавился директор. Влад вцепился в кожаные подлокотники, едва не прорывая обивку. — Вы позвали меня, чтобы рассказать о любовных подвигах моего сына? — Кхм-кхм, Виктор Алексеевич, вероятно, Вы не расслышали, но Влад… Влад поцеловал человека своего пола! — У меня со слухом все в порядке. Что прикажете делать с этой информацией? — Повлияйте на сына, Вы же его отец! Иначе вся школа сочтет подобные извращения приемлемыми! — Думаете, все поголовно, узнав о данной ситуации, начнут вступать, как Вы выразились, в нетрадиционные отношения? В таком случае, смею спросить, как давно мой сын нарушил «правила»? — Месяц как. Виктор Алексеевич кивнул своим мыслям: — Сколько подобных случаев было замечено с того дня? — Нуль, но, позвольте сказать, что и камеры не везде стоят и огласка не придается столь большая. — Огласка? — Каждый ученик в курсе, что у Влада нет моральных границ. — И каждый считает обязанным ткнуть пальцем в моего сына и поглумиться над ним? — Право, Виктор Алексеевич!.. — Я не слепец и прекрасно замечаю изменения в поведении своего ребенка. — Да Бог этих подростков знает. Все по выдуманным причинам слезы льют. — Причины всегда есть, другой вопрос, хотите ли Вы их замечать, — Виктор Алексеевич поднялся, — Поцелуй между однополыми людьми ничем не отличается от поцелуя между разнополыми — одинаковый акт проявления любви. Более того, нашим законом это не запрещено, — подал знак сыну, чтобы тот встал, — Раз уж я здесь, то настоятельно прошу провести воспитательную беседу с учениками, чтобы травля прекратилась. В противном случае ожидайте проверок. До свидания. Искалеченная радость запрыгала ребенком запрыгала вокруг рада. — Пап… — Да? — Спасибо. Виктор неопределенно повел головой. — Ты боялся, что я буду ругать тебя, поэтому не рассказал? — Угу. — Влад, ты мой сын… И я хочу, чтобы ты видел во мне не врага, а опору. Я всегда тебе помогу и всегда буду на твоей стороне. Но я не сумею сдержать слова, если не буду знать, чем, как и когда помочь. — Понял. Пап… Прости за все. — Кто не обладает пылкостью в юношестве? Они покинули школу. Отец шагал рядом, устало смотря вперед. — Ты на самом деле не считаешь, что я ошибка? — Нельзя говорить о человеке как об “ошибке” только по тому, кого он предпочитает любить. Однако, чем я поражен, так это тем, что не было родителей второго мальчика. Или с ними уже поговорили? — Нет, насколько я знаю. — Он из себя жертву сделал? В таком случае повезло, что рядом с тобой будет столь низкий человек. — Да…

***

Мороз сдавил кожу тонкой паутиной, Влад онемевшими пальцами набирал код домофона. В дверях столкнулся со старушкой-жабой. — Оть! Еще один бесстыдник! Сонька совсем из ума выжила, раз среди бела дня мужиков водит. Ты, милок, знаешь, что у нее дети есть? Проигнорировав старую женщину, устремился к лифту, который, как выяснилось, не работал. Удивительно бодро зашагал на четвертый этаж, нашел нужную дверь. Открыла ему девочка, едва достающая ему до ребер, в розовых колготках, в теплом платьице, с благовидным лицом и пшенично-золотыми волосами, стянутыми в два высоких хвостика. — Ты Влад? — мило улыбнулась. — Да? — вышло с вопросительной интонацией потому, что младшая сестра Вани сильно отличалась от нарисованного образа и нисколько не походила на него. — Меня зовут Алина, и мне через… Два, нет… Февраль, Март, Апрель… Три месяца шесть лет! — наивно впуская незнакомца в дом, щебетала. — Ого, да ты большая. — А еще я красиво рисую, сейчас покажу рисунки! Пойдем, — затащила в единственную комнату. В ней все: потускневшие кремовые обои, фикус на подоконнике, стиранный тюль, темно-бордовые шторы, старенький шкаф с зеркалом на внешней стороне дверцы, две кровати с аляпистыми шерстяными покрывалами, над которыми висели ковры с мудреным рисунками, туалетный столик с кучей дешевой косметики, швейная машинка, несло шарм любви и заботы. Ваня сдвинул игрушки сестры к центру комнаты, а в углу уже размещал стремянку, рядом уже стояла банка с клеем. — Алин, Влад сначала поможет мне с ремонтом, а после весь в твоем распоряжении, договорились? — пропыхтел Баев. — Ну ладно, — надула губы. — Иди-ка бабуле помоги с пирогом, — “А я и не поздоровался”, — Здесь немного на самом деле, но кто-то должен держать стремянку, правда? Помощь Влад здесь была нужна, как третья нога. — Естественно, вдруг ты упадешь с этой гигантской высоты? — иронично. Ваня, забравшийся на третью ступеньку, подмигнул: — Ты, главное, крепко держи. Я тоже хочу мясного пирога отведать… Так, передай банку… Ага, пасиб, — руки ловко и быстро клеили куски обоев, словно Иван не первый раз проделывал подобную работу. Влад еще раз оглядел комнату. — Вань. — Весь во внимании, — подтянувшись, чтобы достать до стыка с потолком, бормотнул Баев. — Эм, наверное, грубый вопрос… Но как вы все здесь помещаетесь? Кровати всего две. Ваня придавил барахлом, что лежало на верху шкафа, обои и спустился со стремянки. — В тесноте, да не в обиде, — отряхивая руки, улыбнулся на один угол губ, — Бабуля с малой вон на той кровати, я на другой. Мама приходит утром, уходит после трех и обычно сопит на женской половине. Если уж совсем прижимает, то под кроватью лежит надувной матрас. Как-то так. — Ваня, Ваня! Попробуй тесто! — внеслась Алина с кусочком самодельного дрожжевого теста. — Руки в химии, сейчас помою и угостишь, — девочка поникла, — Ладно, давай сюда, — сел на корточки и приоткрыл рот. — Не откуси пальцы, а то я рисовать не смогу, — положила кусочек теста и замерла. — М-м-м, вы сами делали? Божественно… А пирог сам скоро будет готов? — Шеф-повар говорит, что через час. — Влад, останешься на чай? — обернулся к Воронову. — Э-э-э, я-я-я даже не знаю. Если не побеспокою вас… — Алина как раз хотела похвастаться своими шедеврами. Неловкость оставила юношу в компании премилой бабули, которая прониклась искренним сочувствием к его матери и отцу и отдала половину нетронутой части пирога, Алины, которая научила Влада рисовать животных — у него получалось довольно криво и карикатурно, однако учительницу это лишь смешило — Вани, что в семье оттаял, словно стал другим человеком. Влад не хотел покидать семью, что отнеслась к нему по-родному, однако времени не прикажешь. Виктор Алексеевич проводил ревизию холодильника, когда сын вернулся с лоточком ароматного ужина. — Как ремонт? — наполовину залив кружку с чайным пакетиком, сел за стол отец. — Норм… Мама? — Завтра выписывают. — Одну?.. Нет? Ну конечно, сиделка… Ею оказалась опрятная, улыбчивая, тоненькая старушка с волосами, стянутыми в низкий пухлый пучок. Она напомнила Владу любимую бабушку, чем сразу и расположила. Матильда Ростиславовна не только помогала выполнять комплекс восстановительных упражнений своей подопечной, но и чудно кормила все семейство. После школы Влад стал часто захаживать в гости к Ване — всегда Алина и Вера Павловна встречали его с теплотой — затем юноша торопился на лечебную физкультуру, которую решил закончить, и спешил по заснеженным дорогам домой, к маме. Он разговаривал с ней обо всем на свете, в ответ получая кивки или неразборчивое мычание. Ради нее он надевал маску беспечности, а Совесть в те моменты обволакивала чем-то приятно-пушистым. Ему также пришлось познать в кратчайшие сроки науку уборки, стирки и глажки простой одежды — ему и отцу надо же в чем-то выходить из дома. Владу в один день померещилось он влюбился в свое вынужденное, заполненное разными обязанностями одиночество, которого он доселе боялся до бессонницы. Последняя знакомая барышня с пышными серо-фиолетовыми локонами поселилась в его постели и не думала уходить, как Влад ее не уговаривал. На его мольбы отдать ему хоть презренный час на сон она то но вздыхала, переворачивала песчаные часы и рассматривала с жутчайшим любопытством падающий бесцветный песок времени, а Влад бил кулаками по матрасу, захлебывался беспомощностью и выходил пить какао. В большинстве случаев тогда же он заставал на кухне и курящего отца со сосредоточенным на экране планшета взором — Виктор работал на износ, чтобы оплатить лечение дражайшей супруги. Влад заваривал порцию и отцу, и вместе они перебирали всевозможные словари для перевода. Школьная жизнь, Костя, Вилена остались где-то в лабиринтах прошлого, где он пылко искал идола для подражания. Бессонница иногда подбрасывала увлекательные темы для рассуждений: Влад впервые задумался, а влюблялся ли он по-настоящему? Совесть — двенадцатилетняя девочка со взбалмошным капризным характером — топала ногой, доказывая, что да. Женщина с хмельным взглядом и песочными часами закидывала ногу на ногу и утверждала обратное: “Вилена, — говорила она, — есть сочетание черт, свойственных идеальному человеку, по твоему мнению, милый. На самом деле кто она? Девочка, идущая на поводу эмоций, но боящаяся разочаровать родителей и быть осужденной. Она не думает о последствиях, идет наперекор той системе, что в нее заложили, но она страшится, что всякий однажды узнает о ее неидеальности, оттого все и скрывает… Милый, Вилена носит маску ангела, хотя ее личина близка к Люциферу. Что же насчет Кости… Очевидно, мальчик мой, он твое альтер-эго, живущее в мире зеркальном — как же не любить себя? Однако это слишком сильное слово, ведь ты никогда не любил ни его, ни ее. Милый, ты был влюблен в светлые и счастливые воспоминания, которые, так получилось, выпали на те мгновения, когда рядом был кто-то из них. Ты жаждал их вернуть, но прошлым жить невозможно, иначе проглядишь настоящее и не доживешь до будущего”. Совесть обижалась на циничные комментарии дамы на кровати, поджимала губы, но соглашалась, а Влад тихо рыдал от боли осознания.

***

— Мы сделали! Мы их порвали! — с победными криками влетел в класс Егор — одна из команд по волейболу не смогла принять участие в соревнованиях, как и предполагалось ранее, и жеребьевкой замену ей составила “Блоковская” команда. Одноклассники обступили его и Костю с целью провести допрос с пристрастием. Воронов расслышал только шутку Бессмертного Кузи, прежде чем голоса слились в один гул: — Значит, есть еще порох в пороховницах и ягоды в ягодицах! Юноша, выводивший за полями бессмысленные рисунки, силился различить нескончаемые потоки информации, однако тщетно. День прошел навеселе, пока к концу кто-то не пустил слух, от которого у всякого слушающего делалось скорбное выражение лица. — Вань, не знаешь, что случилось? — Понятия не представляю. — Мне не нравится все это… Егор, вон что-то не здорово на меня поглядывает последние три урока. Баев пожал плечами. — Помнишь Алю, которая работает бариста? Влад свел брови: — Которая такая с кудрявыми волосами? Да, а что? — Она просила напомнить, что ждет нас завтра на вечере по сплочению коллектива. Там кофе будет… Чай, все причитающееся. О, и настолки. Ты же любишь настолки? — Я ж ни коим боком к нему не отношусь. — Тебя считают за своего, — обворожительно усмехнулся Ваня, — Пара часов в интеллигентной, но не скучной компании, согласен? — Иде… — не успел договорить, поскольку с оглушающим поиском, от которого некоторые закрыли уши и вжали головы в плечи, включился громкоговоритель: — Старшие ученики Школы им. А. А. Блока, прошу собраться вас в актовом зале для важного объявления, после чего вы можете быть свободны. Спасибо за внимание, — гусиной кожей страж расползся по телу: неужто директор внял словам отца? Заскрипели стулья, зашуршали рюкзаки, шепот волнами нарос в кабинете. Воронов небрежно собирал вещи и искал Костю. Бекетов расслабленно накручивал прядь волос Ники на свой палец и говорил с заметной усмешкой. — Влад, все хорошо? — А? М, наверное. Неорганизованной толпой они поднялись на третий этаж и заняли места. Влад принялся дергать ногой в ожидании, а у самого крутились события дискотеки. Возбужденный Костя, его насыщенно-серые глаза, в которых заключен ливень желания, его обветренные губы с привкусом горького алкоголя, язык, настойчивый и пьянящий. На сцене уже возвышался низким ростом Адольф Генрихович и горячо распинался о травле и буллинге. Сзади него мелькали слайды презентации, скаченной за минуту до речи. Директор с важным видом вешал о негативных последствиях для обеих сторон, демонстрировал примерами. — Последним, но не по значимости человеком, упокой Господи ее душу, к сожалению, будет Грацкая Любовь, которая покончила жизнь самоубийством в ночь с одиннадцатого на двенадцатое февраля две тысячи двадцать первого года… — задергалась картинка, отключились звуки. Место Адольфа заняла Лера. Она постучала в микрофон костями пальцев, подняла пустые глазницы и безошибочно нашла Влада. Спутанные волосы клоками ниспадали по ее скелету. — Ничтожество, — прохрипела она и отошла от тумбы. Арсений Григорьевич оперся о нее разочарованно: — Владислав, я думал, ты заслуживаешь моей поддержки, моего доверия, а ты никчемный сопляк… — громогласно заявил он. Владимир Владимирович в виде обтекающей слизью гусеницы с густыми усами выглянул из-за кулис и похотливо подмигнул. Влад выскользнул из зала, пробежал по злополучным ступеням вверх и наткнулся на закрывшего лицо Леву. На шум Зайкин поднял красные глаза. — Я… Извини, — неловко промямлил юноша. Лев неожиданно отодвинулся, освобождая место Воронову — сел рядом. — Мы все виноваты в ее смерти, — сдавленно, что у Влада сжалось сердце. — Я так не считаю. Зайкин мотнул головой: — Кто тогда? Разве не Тайговский надругался над ней? Разве не менты, всегда сажавшие моего отца за распитие, так удобно прикрыли глаза? Разве не мы гнобили ее за распутство? В конце концов, разве не мы допустили такое? Кто-то помимо меня Женьки и Вани хоть раз навещал ее, хотя бы просто пытался связаться, спросить ее о самочувствии или предложить помощь?.. Кто-то спас ее от фанатичной бабки? Нет, все мы думали только о себе. Это же… Нечестно. Любаша была к нам душой нараспашку, а мы ее втоптали в грязь. Такого доброго, искреннего человека — и на самое дно… Свиньи мы, а не общество эрудированных обезьян… “А как же я?” — и укол под ребрами, потому что думает о себе, как несколько секунд назад сказал Лев. — Мне искренне жаль… Потому что я там был ничего не сделал. Мне искренне жаль. Я… Часто думаю о том, что было бы, умей время возвращаться вспять. Я бы столькое исправил… — Только его не воротишь, а твое и мое раскаяние никому не сдалось, — Лев встал, и его рост показался Владу исполинским. Зайкин пошел вниз, убрав руки в карманы школьных брюк. Совесть опустила Воронову веки и дернула губы в кривой, сочувствующе-скорбной улыбке. Ваня подпирал стену неподалеку. — Нам точно не помешает хорошая партия в “Уно”. — Думаю так же. По выходе из школы Влада окликнул Ярослав — паренек из параллельного класса, состоящий в волейбольной команде — но Егор остановил его, внезапно осознанно глянув на Воронова.

***

Субботнее утро началось с запаха жареного бекона и логопеда. Потом лечебного массажа, физиотерапии, кинезитерапии, занятия по мелкой моторике, моторике речевого аппарата… Влад потерялся в кругу врачей, пересиливая себя, сидел с невозмутимым выражением лица, подбадривал маму, катал ее от лифта до кабинета, от кабинета до лифта. Иногда его сменял Виктор Алексеевич, ласково касался руки супруги и произносил слова поддержки, от которых у Влада слезились глаза. Лера безостановочно следовала за семьей, кривлялась, дурачилась и обещала, что утрет нос важной даме с песочными часами. Подросток-призрак скакал вокруг Влада, а он не понимал, почему по сей день видит холодное тело младшей сестры, ведь, как изрекла Бессонница, прошлое закрывает дорогу будущему. Отобедав уже дома, юноша поцеловал мать в щеку, попрощался с отцом, что устроился в кресле с какой-то научной литературой, заключенной в книге с примитивной холодно-белой обложкой, оделся в выглаженную им шерпу светло-серого цвета, натянул того цвета джинсы, поколебавшись с минуту, нацепил серебряные кольца, что подарены Виленой и в довершение брызнул возле шеи парфюмом со вкусом ванили, который родители преподнесли на день рождения. Новогодние украшения по городу давно сняли, и голые фонарные столбы обреченно и пусто держали бесцветное небо. Влад добежал до квартиры Баевых. Ему открыла Вера Павловна, привычно щурясь от беззубой улыбки. Старушка вернулась в кресло на кухне, где оставила вязание и сказала, что Алина очень соскучилась по столь очаровательному гостю. В комнате помимо младшей сестры Вани и его самого сидела отдаленно знакомая фигура. — Погодь, мандаринка, я не одарен творческими талантами, чтобы поспевать за твоим темпом, — черный лонгслив размера оверсайз с поддетой кремовой рубашкой, джинсы с тонкой цепочкой, овальное лицо с длинным носом, тонкие усы и зализанные, отросшие волосы самого распространенного русого цвета. — Ты такой сложный ученик. Вот Влад все с первого раза рисует точь-в-точь, — совершенно спокойно заметила Алина. — Влад? Это новенький в группе? — Не-а, это друг Вани, — не отрываясь от раскрашивания пальмы, — Помнишь, бабушка вечно ворчала, что у нас обои отклеивались во-о-он там… Ой, Влад пришел! — девочка взвизгнула выронила карандаш и бросилась юноше на руки. Воронов со смущением поднял Алину, а парень поднялся из-за детского столика. — Митя, Митя, знакомься, это Влад, — обняла крепко за шею. Юноша бережно опустил Алину на землю и пожал руку Мите Быкову. — Рад встрече, — обезоруживающе подмигнул. — Я тоже… Она неожиданная… Не знал, что у Алины есть другие ученики. Думал, у меня эксклюзив. — А что? — хлопнула ресницами девочка, — Я вообще считаю, что нужно больше: вдруг вы забросите или не станете знаменитыми художниками? Тогда все старания насмарку!.. Так, не отвлекаемся от занятия, а опоздавший все сам с начала будет рисовать. Ваня не заставил себя долго ждать, быстро разобрал пакет с продуктами, выключил на кухне телевизор, укрыл задремавшую Веру Павловну пледом, разогрел сестре манную кашу и вернулся в коридор. — А мне принесешь кусочек малинового торта? — из-за угла выглянула Алина, — Пожалуйста… — Конечно, ты только съешь все на ужин и ложись спать. Помнишь, что делать, если бабуле станет плохо? — Звонить в “ноль, ноль, три” и тебе. Телефон на тумбочке у нашей кровати. — Умница, — Баев накинул парку, — Беги кушать, пока не остыло. Постараюсь ненадолго. — Ваня… — перед тем, как закрылась дверь, замешкалась Алина, — А ты можешь передать той красивой девочке с кудряшками, что я ее жду в гости? Ваня улыбнулся. — Обязательно. Дверь наконец закрылась, щелкнул замок — как затвор, отвечающий за открытие врат в будущее и закрытие в прошлое. Избавляясь от сковывающей неуклюжести, Влад вслушивался в разговор Вани и Мити, время от времени даже вставлял свое слово, что приходилось к месту, ибо Быков заразительно смеялся, а Иван щурился с искрой веселья. — Закрываемся через пятнадцать минут, — подмигнула Аля. — Мы тогда пока во внутреннем дворике покурим, — отсалютовал двумя пальцами Митя. Темно-синие, кирпичные стены, мусорные баки, воркующие голуби и воробьи на проводах, подтаявшие от каплющей с кондиционеров воды сугробы, сосульки на навесе черное небо в звездах, глухой свет с основной улицы, пара мопедов и куча бычков — укромное, приветливое место для отдыха персонала. Иван щелкнул кнопкой на зажигалке, поджег сигареты друзьям и табачный дым взметнулся ввысь, куда-то к Луне, неповоротливым птицам и белым-белым точкам. — Когда-нибудь, Вань, ты осмелишься и возьмешь у нее номер, — протянул в небосвод Быков. — Когда-нибудь и ты уйдешь от “Лип”. Серьезно, у либеральной партии будет шанс только, если Чертов сыграет в ящик. Но это случится после того, как моя мать найдет приличную работу. Быков опускал головы, продолжая рассматривать гребни темных облаков в далеке: — Когда-нибудь настанет прекрасное далеко, где я буду не официантом, а компьютерным гением, твоя бабуля вылечится от артрита, мандаринка станет знаменитой художницей, ты женишься на Але, а Влад поймет, что все, что делается — к лучшему. Воронов поднял брови. — Школьный буллинг вырастит из тебя эмоционального гиганта, который во взрослой жизни не будет обращать внимания на завистливые шепотки… Хотя было бы славно одну короткую жизнь прожить без него, — он вяло улыбнулся, и Влад, до того хотевший бросить что-нибудь едкое насчет романтизации психологических травм, пришлось промолчать и заткнуть себе рот сигаретой. Он не в праве судить о Митьке, давать ему жизненные уроки — он уже пережил их год назад. Двенадцать месяцев как все забыли о его существовании, а Иван единственный, кто остался рядом. — Ванюшка, а ну-ка помоги тете Тане столы сдвинуть! И вы мальчики, не стойте истуканом. — Прости… Я, помнится, ничего не сделал тогда, чтобы защитить тебя, — поднял стол на пару с Быковым. — Твои раскаяния я принимаю и жалею лишь о том, что тот человек, испугавшись, сразу исчез и оставил меня вариться в аду в одиночестве. — Сейчас у тебя есть… Ваня. — Здешние ребята и новые одноклассники, да. Все стало лучше. Я счастлив вопреки всему и всем. И буду дышать назло всем тем, кто меня ненавидит, буду отстаивать свои политические взгляды, голосовать за Невского до посинения, любить того, кого хочу, учиться лучше всех, готовить и есть самые отменные блюда, одеваться в лучшую одежду, жить в самых дорогих домах, чтобы, когда остальные посмотрят — изошлись пеной совестных мук и зависти. — Голосуем за первую игру! — прервала Аля. Весь вечер Влад с постоянной периодичностью возвращался к монологу Быкова и ощущал внутренний прилив сил, а победы в настольных играх подстегивали к совершению подвигов.