Маскарад

Любительские соревнования по танцам, ничуть не изменившийся Рома, басы, от которых вибрирует под ложечкой, барабаны, от которых ноги подкашиваются, ненастойчивая мелодия гитары и тромбона, взмахи рук, вращения вокруг себя, освещение, не предназначенное для эпилептиков, крики толпы. Победа Садовского, но обиды нет — счастье, выливающееся из ушей розовой массой. — Размяк, — по-дружески поддел Рома. — Я снова в строю, значит, в следующий раз сто процентов одержу победу. — Ловлю на слове, — щелкнул пальцами. Тренировки, где только он и Рома, стали неотъемлемой частью рутины. Влад уже и забыл, каково приходить домой с приятной болью в мышцах и с улыбкой улетать в небытие. Бессонница, однако, продолжала часто гостевать в постели парня. Он смог к ней привыкнуть и даже полюбил древние часы, что Дама никогда не выпускала. — Время, — задумывалась она, — Куда оно бежит? Если бы только поймать его песчинку, растянуть и насладиться настоящим… Сколько бы ты мог успеть, мой юный друг, сколько бы ты совершил великих деяний, мой мальчик… Если бы только научился жить настоящим, а не страдал бы в плену прошлого. — Что хорошего в настоящем? — поворачивался он на спину и глядел на сиреневый песок. — Например, твоя мама научилась связывать в простые, короткие предложения мысли, держать стакан в руках несколько секунд, контролировать мышцы лица. Ты вновь почти на сцене, мой друг. У тебя сейчас надежные друзья. — А Вилена? А ее отец? А Костя? Прикажешь все забыть? И даже Леру? — О взбалмошной девице и слышать не желаю! Обрюзгшего хрыча убей в мыслях, как свинью убойную. Труса презирай и выкинь из своей чудной головушки, а Леры, мальчик мой, никогда и не было. Ты выдумал ее, дабы наказать себя, — перевернула часы. — Егор, одноклассники и… — Избавь меня от упоминания бессердечных негодяев! Им воздастся за грехи. — Ты права, как всегда. Образ Леры исказился, точно песчаный замок на берегу моря. Спустя много дней колебаний и разговоров с сыном Виктор Алексеевич решил отправить супругу в реабилитационный центр. Часть расходов покрыло начальство Любови, однако же большую составляющую пришлось заплатить отцу — экономили, на чем могли, дабы обеспечить матери и жене комфортный перелет на минеральные воды в Пятигорск и достойное пребывание в самом центре. Отец сопровождал супругу первые два дня, в то время как Влад разучивал новые танцевальные связки, прогуливал школу со спокойной совестью, подрабатывал с Ваней и навещал семейство Баевых. В один из таких дней ему посчастливилось встретиться с матерью прелестной Алины и Ивана. Ею оказалась женщина чуть больше тридцати лет, с сухими волосами цвета темной меди, безжизненными руками с облупившемся вырвиглазным маникюром и туманным карим взглядом. На белесой коже ярко светились синяки под глазами — в прямом и переносном смысле. — Влад, Влад пришел! — тогда с порога да в объятия кинулась Алина. Женщина пригласила юношу на кухню, где Вера Павловна корячилась у духовки, приговаривая: — Никак не могу подружиться с ней, сколько не стараюсь… Сама себе на уме эта странная особа… Влад, какая радость, что ты навестил нас! Алиночка успела соскучиться по тебе. Девочка смутилась и, обняв маму за ногу, спряталась за той. Рядом словно сверкнуло в тот день что-то чудотворно яркое и волшебно возрождающее. — Я фломастеры принес. Алин, держи, — больше краснея, девочка приняла подарок и сбежала в комнату. — Сонечка, я не понимаю, готов ли цыпленок? — расчленяя бедную дичь, шептала под нсс Вера Павловна, — Боюсь, переперчила… Славочка, не суди строго старую женщину. — Мамуль, она идеальна, не переживай. — Вер Пална, у Вас всегда все самое вкусное. Мама просила передать, что борщ очень вкусный, — присел за стол. — Всем добрый день! Сегодня повышенная зарплата, поэтому взял ваших любимых конфет и малиновое пирожное для Алинки, — зашел Иван, поцеловал бабушку, маму и прибежавшую сестру в щеку. C густой горько-шоколадной шевелюрой, смугловатой кожей, крупным носом, он ни капли не походил на кого-либо из родственников, точно главный герой детского произведения выбрался со страниц книги. Влад отер ладони о брюки и помог накрыть на стол. Совсем скоро мама Ивана ушла, чмокнув дочь на прощание и сказав, что сегодня отлучается всего на пару часов. Перед тем, как уйти заниматься с бабушкой, Алина подарила Владу рисунок: большой, якро-алый цветок, нарисованный подаренными фломастерами. Иван разложил учебники, засучил рукава салатовой кофты на пуговицах, заварил еще чаю и принялся грызть науку. Однако, судя по его выражению лица, последняя надкусывала его мозг. Влад открыл книги по японскому и нырнул с головой в обучение, вспоминая, как занимался с Виленой: недовольно надув губы, она непременно выполняла задания письменно, вычерчивая слова или цифры каллиграфически, когда же ее что-то не устраивало — выдыхала, сцепив зубы до скрежета, аккуратно, но жирно зачеркивала ошибку и придирчиво писала верный ответ. Иван же равнодушно листал учебник, иногда подчеркивал простым карандашом важную информацию, делал заметки в тетради очень мелким почерком. — Просто так премию не выписывают, — заметил Влад спустя время. — Ты прав, — вздохнул Иван, — Меня уволили. — За что? — За эксплуатацию детского труда. Владелец решил, что платить “погонам” слишком дорого, — улыбнулся без сожаления, — Придется искать где-то новую. — Разве твоя мама… — отвел глаза, — Ей платят мало? — Вполне достаточно. Просто я считаю, что если могу приносить доход в семью, облегчать жизнь мамы и бабули, то почему бы не помочь? — Ну да. Извини. — Все в порядке, тебе было любопытно, а мои границы твой вопрос не нарушил. Рад, что между нами нет недомолвок. — Как ты не загибаешься? — Что имеешь в виду? — Каждый день выслушиваешь ворчания левых бабок со всего подъезда, с Алиной возишься, работаешь, учишься, помогаешь всяким пришибленным наподобие меня. — Ко всему привыкаешь. По-честному, я не считаю себя сверхчеловеком: живу обычную жизнь с обычными проблемами и радостями. В твоих глазах я герой, хм? — Э… Я не делаю и десятой доли того, что ты. — Так что мешает? — Не знаю. — Значит, подумай об этом, найди причину и устрани ее. О, и я говорю не о том, чтобы жить, как я, а о, том, что тебе нужно разобраться в себе и понять, что именно ты считаешь правильной жизнью. — Да… Наверное. — Что так неуверенно? — Боюсь, что, даже добившись успеха, того, что в моей голове, или реального, не смогу радоваться. Буду не доволен собой, считая, что должен был сделать больше и лучше. Иван отложил учебник и наклонился вперед: — Скажи, Влад, ты видел хоть раз, чтобы бабуля, или малая, или моя мама улыбались не искренне?.. А сколько раз ты зафиксировал лицемерную улыбку у Тайги или Ники, которые, скажем, из высших слоев населения? — Воронов задумчиво промолчал, — Уверен, последние двое довольны своим положением: у одного родители — депутаты, у второй — отец, который прорвался наверх с самого дна собственными силами. У них открыты все двери, доступно безграничное множество способов быть счастливым, а они выбирают самые пошлые и дивергентные. Знаешь, и все равно озлобленно пялятся на всякого. А мы? Бабуля не может дальше подъездной лавочки дойти; мама, которая вынуждена была прикинуть к самой древней профессии с малых лет, потому что в Актерском — поселке городского типа у трассы с преимущественно фурами — нет другого выбора; малая, которая кроме дряблых картонных сталинок, песочнице с окурками и тусклыми детскими площадками и такими же садами ничего не видела; я, который корячусь около грузовиков сколько себя помню. Теперь я повторю вопрос: ты видел намек на злость в глазах моей семьи?.. Нет? Потому что мы друг для друга — непоколебимая опора и сильнейшая поддержка: сделал мало? Ничего, черные дни бывают у всех, а ты хорошо постарался — можешь отдохнуть. Глядишь, утро вечера мудренее, и завтра ты преуспеешь… Влад, я, конечно, советчик посредственный и в примеры свою семью наверняка зря поставил, но суть в том, что не старайся убить всех зайцев сразу, при этом сидя на нескольких стульях. Двигайся постепенно, размеренно, и тогда все будет супер. А рамки “должен-не должен” на данный момент только ты устанавливаешь в своей голове, так? Ведь в том и соль — они в голове, в сознании, а ты здесь, в реальности.

***

Бессонница разлеглась рядом с Владом и вторила, точно сломанный проигрыватель, слова Баева. Он вызубрил их наизусть и твердил постоянно, всякий раз ощущая новый вкус на языке: то кисло-сладкий, как после укуса киви, то горько-новый, похожий на горчицу, то обыкновенный, без экзотики, как после хлеба с сыром. Однако развилки дум не переставали удивлять, и он чувствовал неописуемый подъем сил, что с каждым днем лишь крепчали: за пару недель он выучил несколько хореографий с Ромой, записал их на его канал, убрался во всей квартире за исключением спальни родителей, засел за учебниками, готовясь к последним пробным экзаменам, стал чаще посещать лечебную физкультуру. Совесть замолкла и спряталась, а Дама частенько хвалила Влада по ночам, расписывала планы на последующие дни, недели, месяцы. Наступило восьмое марта. Снег не подумывал таять, а морозы не отступали, однако небосвод блистал долгожданной чистотой и необъяснимой новизной. Как обычно, в конце своего урока Яков Максимыч пригласил парней подняться и вручить подарок одной девушке. Влад держал пресную шоколадку и топтался на месте, думая, кому бы не было противно получить от него поздравление. Краем глаза отметил, что Костя подарил Нике, Егор — Акулине, Ваня — Асе, Денис — Жене. Молча положил плитку шоколада Вилене и под звонок с урока вышел из класса. Соболева догнала его, когда он покинул территорию школы. Тронула за плечо рукой в кожаной перчатке и, смущенно моргнув Ивану, с которым Влад шел, попросила о разговоре тет-а-тет. Воронова осенило осознание, что он пресыщен ее маской идеального человека. Отделившись от Баева, они медленным шагом направились вдоль аллеи, перпендикулярной школе. Неподалеку, на сухой лавочке, примостились Вова и Злата. Девушка растягивала улыбку от уха до уха и глядела так влюбленно на Разумовского, что Влад готов был поклясться — свадьба состоится, а когда — вопрос времени. — Забери, Воронов, — Вилена всучила рассеянному юноше недавно полученный подарок. — Почему? Она вздернула бровь. Совсем как Лариса Викторовна. — От тебя мне ничего не нужно. Влад с усмешкой облокотился о дерево. — Поражена. Поражена, что тебе хватает совести смеяться, глядя мне в глаза. Смех распирал легкие — он точь-в-точь так же разговаривал с Костей. — Ты наглец, каких Земля не носила: ты изменил мне с парнем и даже не извинился! — Ты везде меня заблокировала, а в школе ходишь точно не знаешь. — Воронов — ты есть самая большая ошибка в моей жизни!.. — лицо исказилось, Владу на секунду померещилась сползающая корона на ее голове. — Хорошо, считай все между нами “ошибкой”, но почему ты грызешь только меня? А Костя? — Совесть не жмет? — задрала подбородок, — Ты ни разу не извинился за то, что оставил меня тогда одну. Одну, Воронов, когда я так нуждалась в друзьях и поддержке. Костя хотя бы попросил прощение, а ты сделал вид, что останешься во второй раз? — Он извинился, и ты ему поэтому веришь? Ничего из того, что я сделал для тебя в течение двух месяцев, не имело ценности? — Ты ни одного комплимента мне не сделал, разозлил мать, заставил отца считать меня шлюхой, — Влад закусил щеку, — Я не хочу иметь с тобой ничего общего, ты мне противен так же, как Роман Викторович, я жалею, что легла с тобой в постель, но лучше ты, чем старый, вялый хрен, — развернулась на каблуках на девяносто градусов. Словно высеченный изо льда профиль слепил, — Ты мак, потому что никогда не знаешь, что хочешь от жизни, потому что для тебя думать о других — непосильная головоломка. Это выбито на твоей шее, может, хотя бы нося сие наказание в виде татуировки, ты осмыслишь, что на самом деле являешься бездействующим трусом, а не одаренным мечтателем. Ушла. Влад закурил. Он не попросил прощения тогда, уже поздно — она не простила и не простит его. Провел ладонью по задней части шее, по рисунку, о котором почти забыл, но тот ныне словно оживился и заерзал по коже пиявками. Хмыкнул, рассматривая сигарету, — когда-то ради нее он пытался бросить, а сейчас уже и смысла нет. Стукнули по руке, выбив вредную привычку в серый сугроб. — Ярик, завязывай! — крикнул подходя Егор. — А че мы, педрил в авторитет ставим, а? — Я сказал, завязывай, — высокий, с сильными руками и непредсказуемым характером — вот почему Влад продолжал остерегаться Боженова, даже когда дружил с ним. Ярослав нахмурился и исчез, насвистывая знакомую песню. — Сорян, — Егор шаркнул громоздким ботинком по асфальту и растворился в том же направлении. В растерянных чувствах Влад вернулся домой: в груди не саднило от обиды и страданий. Снял обувь, верхнюю одежду, вымыл руки, перекусил и отправился на тренировку, сначала к Нине Васильевне, после — к Роме. В родных стенах оказался, когда окончательно стемнело, однако отца еще не было — последние месяцы он приходил позднее обыкновенного. На ужин сварил макароны — вышли слипшиеся, но вкусные. Полил блюдо кетчупом и включил телевизор, чтобы отвлечься от слов Вилены: — Сегодня, спустя шесть месяцев, Верховным Судом было вынесено окончательное решение по делу о клевете Невского Арсения Григорьевича, прозванным адвокатом политика — Поповым Георгием — а после и в массах “липовым”: журналисту предстоит выплатить штраф, размером с его заработную плату. Статья, опубликованная от шестнадцатого сентября, признается распространением ложных заявлений о бывшем кандидате. Куда же пропал политик в тот роковой день до сих пор остается неизвестно. Далее, к новостям спорта: уже неделю длится отборочный этап соревнований по плаванию на летнего Чемпионата Мира по плаванию 2021 года. На данный момент восемьсот пятьдесят два пловца борются за звание представлять нашу страну уже в июле. Среди них уже известные общественности неоднократные победители предыдущих годов Аверин Даниил — также Олимпийский призер две тысячи двадцатого года — и Андропов Герман — Олимпийский призер две тысячи шестнадцатого года. После небольшой рекламной паузы новости в сфере музыки и науки. Влад выключил звук и долгое время ковырялся в еде, разглядывая завлекающую картинку рекламы. Закончил поздний ужин, помыл посуду, обсудил с Ромой новую хореографию, сделал пару упражнений по японскому. Разогнул тянущую от дискомфортное позы спину, сильно зажмурился, снимая напряжение с глаз — часы в коридоре пробили десять вечера. Экран мобильного телефона не показывал пропущенных звонков от отца или хотя бы сообщения. Соседи сверху затихли с новогодних праздников — Евгений вышел из запоя и даже в праздник смог обуздать страсть к спиртному. — Бездействующий трус, — откинулся на спинку стула, — Бездействующий трус. Трус, который бездействует… Я?.. Она смотрела так проникновенно, обнимала, как в последний раз, смеялась так воздушно и искренне и убедительно поддерживала вымышленный ею же спектакль ради того, чтобы первым был тот, кого одобрит общество — ровесник? — схватился за волосы, — Жалеет! Подумать забавно — она жалеет! Часть игры, Ви, эти слова все часть твоей игры. Ты можешь думать иначе, но говоришь лишь то, что давно отрепетировала… — принялся расхаживать по квартире взад-вперед кусая локти — Но какова твоя игра! Я ни на мгновение не усомнился в ней! Однажды твоя маска сползла долю секунды… А Костя? Костя? Извинился перед нею и ничего мне не сказал!.. Выходит, жизнь моя есть тайный маскарад, в котором я, увы, не рад?.. — рассмеялся от вырвавшейся рифмы и упал на кровать. Пустая родительская спальня, пахнет мамой спустя недели ее отсутствия — обнимает подушку, горько плачет и засыпает. Виктор Алексеевич, изнуренный, истощенный и голодный, входит в спальню. Замечает сына на матрасе с той стороны, где Любовь спала, стаскивает пиджак, расстегивает пуговицы на рубашке, не сводя глаз с Влада. Руки сами находят пепельницу, сигарету, зажигалку — ему б уйти, но силы нет, и вот уж пачка сигарет почти опустошена. Влад глаз открыл, вторым еще не здесь. — Спи, — тихо Виктор. В гостиную, на диван, и не помнит больше он себя, а поутру под ним — подушка, а на — клетчатый плед из шерсти, сине-зеленый и белизной полос — неординарное решение швеи — который куплен был назад лет десять в первую семейную поездку на Кавказ. Сын все в объятиях Морфея, но сон его прерывист и мятежен, на лбу капли пота, цвет губы потеряли. — Да, болеет, в школу не придет, — сквозь морок температуры слышит Влад, и дальше спать.

***

Весенняя капель очнулась вместе с выздоровлением Влада: грязь смешалась с растаивающим снегом, в небосводе по утрам летали косяки птиц, на растениях понемногу набухали почки, огромные, неудобные пуховики сменились на демисезонные куртки и шапки без помпонов, в скверы выползли старики, дети, бездомные и маргиналы. Некоторые из них выводили гулять собак, не ограничиваясь утром и вечером. Световой день увеличился, несказанно радуя: Влад успевал посетить занятия Нины Васильевны и Ромы еще до наступления тьмы. Пару дней в неделю и иногда в выходные юноша выходил на прогулки вместе с Ваней и Алиной — девочке он показал все свои любимые детские площадки и секретные места, а другу помог найти работу. Арендодатель танцевальной студии, в которой Влад и Рома обжились, являлся и владельцем автомастерской, что располагалась этажом ниже, искал механиков. Воронов предложил Ивану попытать удачу, и та расстелила перед ним белую ленту. После тренировок и работы, бывало, они втроем шли до автобусной остановки, и, когда общественный транспорт тормозил, скрипя тормозами, против излюбленного Виленой продуктового магазина, Садовский неизменно надевал накладные наушники и исчезал за пыльным окном. Дни разбавлялись беседами с Митей, который сразу после сдачи летних экзаменов собрался уйти в армию, дабы принести пользу своей стране. Влад приходил домой, открывал учебнике, какой бы час ни был, и делал ровно столько, сколько позволяла энергия. Вскоре возвращался и отец, они пили чай, ели что-то наспех приготовленное, Виктор Романович делился позитивными подвижками в лечении супруги, а парень успехами за прожитый день. Включали телевизор и с упоением смотрели программу о борьбе полиции с криминалом, которая, оказывается, до сих пор выпускалась. Обсуждали серию, пока мыли посуду и расходились: Виктор Алексеевич — исполнять ритуал курения перед сном, а Влад — рефлексировать о прожитом вместе с Дамой, однако, пуститься в философию более не представлялось возможным — физическая усталость брала свое, и юноша засыпал, стоило Бессоннице открыть рот. Так прошел март, наступил апрель, пронеслись последние пробные экзамены, без дум о Косте и Вилене, а образ Совести незаметно продолжал рассыпаться по песчинкам, точно старая детская постройка в заброшенной песочнице. В ушах по кругу твердо жужжали правдорубящие слова Невского и кислотные — Соболева. Первые помогали осмыслить ценность поступков, которые совершала семья и которые совершенно не предпринимали старые друзья, собственную пренебрежительность по отношению к людям, заслуживающим уважение, а вторые вызывали приступы стыда, брезгливости и нежелание когда-либо вступать в отношения, особенно с мужчинами, особенно с теми, кто старше. Забылся и новогодний инцидент — Влад спокойно, но не без опаски ходил по школе, не слышал сплетни, но также боялся поднимать глаза и долго находиться в малолюдном месте, предполагая, что ударится лицом о пол из-за толчка из-за спины. Однако страхи не сбывались, и Мишка с Федей даже возобновили общение с ним. Близился выпускной бал, Иван набрался смелости и пригласил Алю. Юная особа ответила согласием и нередко вместо пар приезжала репетировать с Баевым. Влад наблюдал со стороны за скучными, неповоротливыми танцами, за Ваней и Аллой, и думал, что не испытывал и доли сожаления о том, что не сможет участвовать в маленьком позоре: безусловно, любительский вальс и рядом не стоял с профессиональной хореографией, поставленной Садовским и Вороновым одновременно. К слову, видео с одного выступления, с тренировок, с дурашливых соревнований Рома загружал в Интернет. В медиа пространстве они медленно, но верно набирали просмотры, хвалебные и критические комментарии, предложения по совершенствованию навыка и прочее, и прочее. Сизый сигаретный дым подымался к голубому небу, пушистым редким облакам и по-весеннему белому солнцу, в нос забивался запах моторного масла, а музыку в наушниках перекрикивала брань механиков. Влад ждал Рому, который минут с десять назад, судя по выкуренному, зашел в каморку арендодателя. Из-под машины, иномарки рабочего класса, тянулись ноги в оранжевом комбинезоне, гудел насос для мойки, пара рабочих, перепачканных и небритых, с сигаретами и кучей татуировок, шла к ларьку с шаурмой, переругиваясь. Из лужи растаявшего снега пили голуби, воробьи же в соседней чистили перышки. Мимо сновали жизнерадостный и энергичные люди в ярких одеждах, Влад навалился на стену возле доски с объявлениями, таращился в небо и считал пролетающие самолеты, количество которых выросло с недавнего времени. Во двор въехали два автомобиля: из неприметного первого вышел молодой человек в кепке, рваных джинсах и куртке того же материала и оперся о переднее крыло авто бедрами; из второго выше классом вывалилось двое мужчин, что называется, бандитской внешности: кожаные куртки, тяжелые ботинки, ремни с большими пряжками, с грубыми рожами, низкими лбами и щетинистыми щеками. Не блокируя машину, они устремились к шиномонтажной. Влад напрягся, затянулся более обычного и едва смог сдержать кашель. Мельком взглянув на беззаботного парня в кепке, который подмигнул ему, отвернул голову. На доске с объявлениями красовалась морда одного из прибывших: “Разыскивается: Розников Харитону Тимофеевич, террорист, браконьер, контрабандист. Внимание, преступник может быть вооружен! Звоните в полицию, если увидите…” — Идем? — возник из ниоткуда Садовский. Влад кивнул, последний раз посмотрел в глаза распечатанному и затертому в некоторых местах бандиту и выкинул бычок в мусорку. — Хорошие новости: нам не придется париться в душном автобусе, сегодня за нами приехал личный транспорт. — Да? Здорово. — Влад, знакомься, Шура. Парень в кепке протянул большую для маленького роста ладонь. Влад вложил свою вспотевшую ладонь в его. — Лучше Саша, — улыбнулся, появились ямочки. Сердцебиение ускорилось, лицо зажгло так, словно лепестки пламени трепетно огласили его. Влад сел на заднее сидение, Рома — рядом с водителем. У Саши были платиновые волосы, крепкая фигура, медовый голос, пухлые губы, нос картошкой и неописуемая харизма. Примечательно, салон автомобиля сиял от чистоты, на зеркале заднего вида не болталось всякой безделицы, никакого даже самого малого намека на иконы, семейные фотографии или иной чепухи. Навигатор тоже отсутствовал — Александр отлично ориентировался в паутине дорог столицы, что Влад связал с возрастом. Действительно, морщины возле уголков глаз, некое отстраненное поведение, не свойственное молодому, глаголили о верности выводов Воронова. Однако стиль одежды, манера речи и искра в зрачках выдавали истинный возраст, который, впрочем, Влад угадал неверно. — Довольно криминальный район, — барабаня по рулю, подметил Александр. — В городе есть и похлеще, — попытался сгладить высказывание друга Рома, — Возьми, например, мой. Ты же помнишь, сколько несчастных случаев предотвратили за год? — Ты теперь там не живешь, — самоуспокоение явно доминировало в этом предложении. — О, ты съехал от родителей? Тяжело одному? — подал голос Влад. — Да… Я месяц как драматично хлопнул дверью, — Садовский повернулся к Воронову, — Было бы тяжко, если бы родители показали хотя бы каплю обиды или раскаяния, но отец так до сих пор и не понял, что я ушел — зарылся в своих бумажках — иногда я думаю, что работа для него важнее семьи, мать вытолкала чемодан вместе со мной, а сестра коварно улыбнулась, зная, что переоборудует мою комнату в помещение для съемок блога. Саша положил руку на запястье Ромы, продолжая непрерывно вести автомобиль. — Мне… Жаль. Искренне, — выдавил Влад. — А мне нисколько: я наконец-то живу полноценную жизнь, не вижусь каждый день с людьми, которые меня ненавидят. — Они же семья, какая-никакая, но семья. — Я считаю, что семья определяется не по кровному родству, а по отношению к тебе. Вот, например, Шура: обыкновенный незнакомец, с которым я презабавнейшим образом познакомился в универе года два? Да, точно, два назад — как-нибудь расскажу эту историю — полицейский со своими обязанностями и всем причитающимся, но он не бросил меня истекать кровью, когда жить с заразой в груди стало невыносимо, не дал скинуться с крыши, а помог. Кстати, по сей час помогает — где бы я контовался, если бы не он? Вот это я и могу назвать семьей. — Ты не рассказывал… — Был не в себе, мягко говоря, — Рома обворожительно улыбнулся, а Влад иначе взглянул на Александра. — Приехали, — резюмировал он, затормозив у нужного подъезда.

***

Ноги ноют от многочасового хождения по торговому центру, голова гудит от шумов, а в руках все та же неосязаемая пустота, что и по приезде. Скоро день рождения у мамы, и отец с Владом выбирают ей подарок: Виктор Алексеевич бродит от магазина к магазину с искрой в глазах, а его сын грустит и тревожится оттого, что не сможет увидеть маму в столь важный для нее день, который, вдобавок, может статься и последним празднуем годом в ее жизни. Влад уклоняется от гнетущих переживаний, как от пуль. “Волноваться не о чем — она в клинике под надзором врачей. Они говорят, что регресса нет”. Выбрали кулон из золота в форме сердца. В бессмысленной болтовне доехали до дома, и каждый ушел к себе. Влад крутился на стуле с учебником, но так и не мог уловить смысла текста. На улице блуждала чернильная мгла, по-апрельски свежая и душистая. В окне Вилены, заставленном цветами в одноцветных, скучных горшках, с прямой осанкой сидел силуэт девушки. Часовая стрелка застыла на девяти часах вечера, Влад потянулся и решил не испытывать свой мозг на прочность — вышел на кухню за порцией цитрусового чая. Из гостиной доносился гул телевизора — вероятно, отец уснул во время передачи. Догадки юноши не подтвердились — Виктор Алексеевич бодрствовал, да и сна поблизости не замечалось. — Думал, только мама болеет ностальгией, — негромко заметил парень, — Не знал, что вы сохранили запись с этого выступления, — сел подле. — Не только с него, — отец кивнул на коробку возле новогодней елки, которую так и не убрали: никому из двоих и в голову не пришла подобная идея, один воспринимал ее как мать, второй — как супругу. — Серьезно? Это же стыд еще тот… — Тебя показали по телевизору. — Пап, брось, это было лет пять назад, если не больше. — Ты такой счастливый на тех кадрах, — мужчина взял стакан с виски, отпил пару глотков и обратно опрокинулся на спинку дивана, — Всякий раз при пересмотре ловлю твою улыбку и рассуждаю, что же я сделал не так? Почему она померкла? — пытался отыскать на дне бокала ответ на вопросы, — В одно мгновение ты был жизнерадостным мальчиком, гулял с друзьями во дворе — Люба только и успевала что обрабатывать твои ссадины и синяки на коленках — бежал вприпрыжку в музыкальную школу, участвовал в олимпиадах по языкам, был частью танцевальной команды мэра, приходил из школы и хвастался оценками, а в следующее — стал закрытым, перестал общаться с хорошими ребятами, учителя начали звонить с одними жалобами и сочувствиями, что мальчик-одувачник скатился, пристрастился к бутылке и сигаретам. Худшее, что я мог сделать в этой жизни — предать сына. Извини. Язва, что набухала в груди все это время, взорвалась, заляпывая кислотно-жгучей гнилью внутренности. — Я не… Пап, прости. Я знаю, что не примерный сын и далеко не лучший ребенок на свете, которого бы хотели любые родители, и мне… Мне очень стыдно за то, что разочаровал вас… Будь у меня возможность — вернул бы время вспять и не поступал так… Ну, так, — закусил губу и сжал кулаки. — Когда я был в твоем возрасте, то доставлял родителям больше проблем, — усмехнулся Виктор Алексеевич. — Правда? — Пф, откуда тогда все эти татуировки? — мужчина осушил бокал, — Ладно, иди спать, завтра, рано вставать. — Спокойной ночи. — Спокойной, Влад. Юноша упал на матрас и, так и не дождавшись появления философствующей подруги, уснул.

***

Снег растаял окончательно, дети высыпали на улицу, голодные до прогулок и кислорода, как хищники — до мяса. Они визжали во время игр, носились их разноцветные шапочки между игровых комплексов, цвела сирень и наполняла воздух сладким ароматом, который оседал на языке нектаром. Влад вспоминал, как давным-давно в деревне у бабушки с дедушкой бегал по полю, срывал мелкие бутоны и жадно вгрызался в цветоножку и всасывал сахарный сок. Поразительно, но с наступлением весны отчего-то все цвета обретают теплый оттенок, люди чаще улыбаются и помогают друг другу, солнце светит ярче, а облака легче плывут по синеве небосвода, щебечут неутомимо птицы, их стайки прячутся в кустах и на деревьях, в парках гудит музыка. — Петровна, день добрый! Будьте любезны как обычно, — разрумяненный от ветра Влад согнулся у окошка в ларьке. — Славка, давно тебя не видно! Чево-сь вы с Костей не заглядываете вместе? Поссорились, ась? — Да сами знаете, как это бывает: юношеский максимализм, не сошлись в некоторых вопросах, вот и каждый сам по себе. — Ах, ну да. У меня в Волгограде то же самое было. Жаль, конечно, что друзья теряются. Может, попробуете помириться? — Кто знает, Петровна, кто знает, как судьба обернется. Сдачу себе заберите, — подмигнул женщине и направился домой, наслаждаясь тихим вечером. Фонарные столбы, от которых веет новой краской, недавно подвешенные на деревья скворечники, шелковистая листва, миролюбивые студенты, заботливые мамочки с колясками, офисный планктон со стаканчиками кофе и женщина в ярко-красных туфлях и сером плаще, к которой пристает очередной нетрезвый доходяга. Влад останавливается возле сумрачного переулка и ждет, когда же жертва даст отпор: она брыкается, хрипит в зажавшую ей рот чумазую ладонь. — Чего из себя строишь невинную? Или члены готова заглатывать только за деньги? — а Влад все думает, стоит ли вмешаться. Мужчина выше него, в весе крупнее, наверняка участвовал не в одной драке, о чем говорят наколки, прическа, золотой зуб, в конце концов, подобные ему часто носят оружие. С другой стороны, это может быть игра — черт разберет извращенцев. — Вам нужна помощь? — “Об этом я пожалею после”. Мужчина, чем-то схожий на палочника, дергает головой в приступе: — Пшел отсюда, скорлупа, не видишь, старший развлекается. “Ага, такой объект значит, понятийный, что называется”. — Да развлекайтесь, сколько душе влезет, только отстаньте от дамы. — “Дама”? Пацан, ты про Соньку, что ль? Так в ее дырке не побывал только такой девственник как ты. Гуляй. Влад засучил рукава куртки и сделал шаг вперед. — Эка невидаль! Мальчику зубки жмут, так поправлю. Не задаром меня Стоматологом зовут, — мужчина рассмеялся. Страх не успел расползтись по жилам тягучей смолой — женщина успела незаметно достать из сумки какой-то спрей и брызнула им Палочнику в лицо. Мужчина согнулся с браными словами, а женщина, в которой Влад признал маму Вани, схватила неудавшегося героя за руку и побежала вверх по улице, домой. Остановились у самого ее подъезда, который к позднему вечеру не был оккупирован сплетницами. Женщина убрала прилипшие к вспотевшему лбу темные пряди и по-юношески растянула губы, отчего лицо ее сделалось более молодым и милым. — Для меня давно никто таких широких жестов не делал. Спасибо, — сверкнула щербинкой между передними зубами и ямочки. — Да Вы сами ему в ро… Лицо брызнула этой штукой, — заснул руки в карманы. — Иногда важна хотя бы попытка оказать помощь, — “Ей определенно не больше тридцати”, — Спасибо, что не остался равнодушным, — развернулась, достала ключи из сумки из некачественного кожзама и открыла дверь. Почти пропала в подъезде, но в последнее мгновение поймала захлопывающуюся дверь, — И не только ко мне: все тебя полюбили, а Ванюша начинает ревновать к сестре, хоть этого и не показывает… Спокойной ночи. — И Вам, теть Сонь, — дверь закрылась. Влад запрокинул голову, ожидая увидеть звезды, но мерцала лишь Путеводная. — Да-а-а, а в деревне, наверное, небо чистое. И пионы с вишней и яблонями зацвели. Хм, да и луг зарос по самые плечи, — бормоча, отправился домой.

***

Ветер хлестал прохладными потоками лицо, забирался под клетчатую рубашку и футболку, забивался обжигающе в горло и ерошил непослушные волосы — велосипед самозабвенно и по-человечески радостно несся по улицам. Влад присоединялся к счастью двухколесного друга и чуть не смеялся: колено не беспокоило его уже который месяц. В корзине лежали документы, которые отец забыл дома — последнее время Виктор Алексеевич страдал недосыпом и рассеянностью. Вот и сегодня он проспал, в спешке собирался на работу и забыл важнейшую папку на рабочем столе, пришлось звонить сыну и отпрашивать с посреди учебного дня; а Влад и рад, ведь наблюдать за школьной однообразно жизнью весьма скучно, особенно когда каждый день одно и то же: уроки, репетиции последнего танца, которые отчего-то заставляют посещать всех — видимо, для сплочения духа — дополнительные занятия. Деловой район столицы, торопящиеся рабочие в костюмах слишком жарких для позднего апреля, телефонные разговоры во время перерыва на ланч и логотипы яблок на ноутбуках в кофейнях, личные водители с сигаретами возле автомобилей, обсуждающие ближайший отпуск где-то за границей, смурные телохранители с суровыми боссами, охранники с каменными лицами, курьеры с едой и бумагами, специально для которых облагородили место для электросамокатов и велосипедов — там и припарковал свой Влад, подхватил папку и устремился к высокому зданию, в панорамных окнах которого отражалась главная улица с гудящими в пробке машинами. Просторный светлый холл с доброжелательными сотрудниками и рядом турникетов и четырьмя грузовым лифтами. Перед последними пара кожаных кресел и диванов, журнальные стойки и кулер. Влад отправил сообщение отцу, что прибыл. Ответ поступил незамедлительно: “Спускаюсь”. Влад присел на диван с надеждой, что в нем не увидят бездомного. На руку сыграл конец обеденного перерыва — поток клерков в здание стал плотным и жутким. Виктор Алексеевич с благодарными словами принял документы у сына и пропал в одном из лифтов. Влад как-то обреченно глянул в зеркальный пол на свое отражение и вышел на свежий воздух, если так можно охарактеризовать атмосферу города. Ехать никуда не хотелось — парень закурил возле группы охранников между двумя стеклянными зданиями. Подумалось, что солнце припекает и необходимо обзавестись резинкой, так как волосы отросли прилично: теперь их можно завязать в полноценный хвост. Докуривая сигарету, вспомнил, как некоторое количество времени назад зарекся бросить — улыбнулся трогательному обещанию. Вернулся к своему велосипеду, присел на корточки, дабы открыть велозамок, как нависла тень. — Плошыу площения за вторжение в Ваши мысли, не могли Вы ыуделить мне палу минут? — на русском с сильным азиатским акцентом обратился низкорослый, плотный мужичек с проплешиной на макушке в седых волосах. Кожа его отливала чем-то медным, лицо усеяла куча крупных веснушек, раскосые глаза смотрели, как на редкий камень драгоценной породы. — Да, конечно. Вам удобнее на русском, или японском? — поднялся Влад и добавил, — Или корейском? Мужичок в корпоративном костюме — ярко-синем, точно крылья одной редкой бабочки — растянул губы, отчего глаза его превратились в две щели, и продолжил на родном, предложенным юношей первом языке: — Не можете ли Вы, молодой человек, быть столь любезны и прочитать адрес на том здании? — указал на адресную табличку на офисном здании отца, а после того, как Влад выполнил просьбу, задумчиво кивнул — Благодарю. Скажите, сколько Вам лет? Прошу прощения, если мой вопрос покажется бестактным русскому человеку. — Семнадцать, — с усмешкой. Мужчина вновь кивнул. — Признаюсь, я пару минут наблюдал за Вами из такси, и мне совершенно не нужно было узнавать адрес, потому как являюсь менеджером в данной компании, прибывшим, однако, в сию величественную страну не столь давно. Сейчас Вы задаетесь вопросом, зачем же я все это Вам рассказываю? Компания, в которой мне выпала честь работать, занимается продвижением музыкантов, актеров и моделей по всему миру, — достал кошель и вынул визитку, — Будете иметь желание стать частью нашей большой, многонациональной семьи — позвоните по этому номеру или заполните анкету на сайте, который указан на передней стороне. Так как Вы сильно мне понравились, дам Вам рекомендацию, глобальное прослушивание начнется уже этим июлем, поторопитесь, если хотите обрести успех в сфере развлечений, — мужчина вложил в ладонь Владу прямоугольник из плотной бумаги белого цвета, на котором голубым шрифтом было крупно выведено: “JYP Entertainment/Leader in entertainment”, — Поблагодарю Вас во второй раз, что оказали помощь: должно быть, меня уже заждались. Влад засунул визитку в нагрудный карман рубашки, отцепил велосипед, резво закинул на него ногу, включил музыку в наушниках и поехал прочь.

***

Двигатель самолета равномерно гудел, переговаривались между собой пассажиры, плакал грудничок, устраивал истерику шестилетний ребенок, ругалась пара из бизнес-класса. Виктор Алексеевич уступил место сыну около прохода, сам занял возле дурнопахнущего мужчины с избытком веса и с пристальным вниманием погрузился в чтение. Влад же пытался дремать, однако бесплодно. На дворе цвел, пестрил и торжественно трубил фанфарами май. Изумрудом отливала листва, горланили изо всей силы птицы, распустились душистые нарядные цветы. Температура с каждым днем повышалась, и одежда стесняла и душила более и более, однако правила приличия требовали ее ношения. Пилот оповестил о скорой посадке в Нальчике, пассажиры засуетились, забегали, словно муравьи в потревоженном муравейник. Через полчаса раздались аплодисменты; а потом паспортный контроль, получение багажа, автобус до отеля. Бесчисленное множество людей, лица которых не отпечатались в сознании юноши. Пречудный номерок с двумя кроватями, толстыми шторами на крошечных окнах, шкафом-купе и мизерная ванная комната. Когда время перевалило далеко за обеденное, но самого приема пищи так и не состоялось, они достигли санатория, в котором лечилась Любовь Андреевна. Мама сидела на инвалидном кресле у распахнутого окна, перебирала в пальцах светлый, пахнущий стиральный порошком тюль, ноги прикрыты пледом. Она слегка похудела, кожа обрела бледный оттенок, руки едва слушались, умея ныне повторять одни и те же незатейливые движения. На звук шагов мама повернула голову и улыбнулось одной частью лица — вторую намертво парализовало. Влад сквозь силу и сжатые губы улыбнулся в ответ. “Это не может быть правдой”, — отец положил руку на плечо. — Мам… Она глупо улыбалась. — С днем рождения, мам. Мама. Такое странное слово, имеющее сотни палитр. От нежного бежевого, до тревожно-сиреневого. Влад раньше сторонился его, точно вирусной инфекции, а с сегодняшнего дня хотел получить пожизненную дозу, пусть даже она станется смертельной. Отец присел на корточки перед супругой, и в ее глазах заискрилось что-то похожее на не сломанную версию. — Сегодня так тепло, как в твой двадцатый день рождения. Хочешь погулять? — сжал ладонь Любови. Женщина моргнула и едва пошатнула головой с отросшими волосами. — Вот и славно. Покажешь нам с Владом грушевый сад? Говорят, тебе нравится там, — покатил кресло к лифту. Вне стен и впрямь было свежо, а запах редких грушевых цветов дарил детство. Разместились в тени, за столиком и антикварными стульями. — Мы с Владом не обедали, представляешь? Уж вечереет, а в нас один хлеб с джемом, который ты готовила прошлым летом… Влад школу заканчивает, экзамены через… — Месяц, — ковыряясь в диетическом ужине. — Тебе сегодня тридцать семь… Люб, не смотри столь укорительно здесь только я и Влад… Что ж, вполне согласен, что это было некультурно с моей стороны. Простишь меня? Мама замычала и сказала пару слогов, суть которых Влад не сумел разобрать. Виктор Алексеевич создавал видимость беседы как мог, рассказывал о японцах, новом контракте, премии, соседе, который закодировался в бесчисленный раз, о выпускном сына, его успешном лечении, возвращении в танцы, а Влад любовался мамой. Даже сейчас она казалась ему самой прекрасной женщиной на свете, и ни инсульт, ни другое обстоятельство не повлияет на его мнение. Сердце кололо единственное невысказанное “прости”, но юноша упорно продолжал не замечать дискомфортные ощущения — не хотел портить матери праздник, вороша прошлое. Как-то так получилось, что подарок вручили перед самым уходом. — С днем рождения, мам. Любовь Андреевна благодарно моргнула и, когда Влад застегнул замок цепочки на ее шее, проблеяла что-то с любовью. Влад крепко обнял маму, сдерживая слезы. — Я тебя очень сильно люблю. Пообещай нам с папой, что поправишься, — прошептал на ухо, прежде чем отстраниться. “Она же слышит и понимает, банально не может ответить”. Виктор Алексеевич целомудренно поцеловал супругу и пожелал всего наилучшего. Когда покинули санаторий, уже стемнело, но жара не спала, хоть воздух и не плавился, как днем. Стрекотала местная живность, зияла в небе луна, мерцали вдали огни города, бегали бездомные коты, которых здесь было — как в Москве голубей. Пахло чем-то сладким и винным — до отеля решили добраться пешком. Отец в рубашке-поло нейтрально цвета и хлопковых светло-коричневых брюках шел рядом наслаждаясь поездкой. Он блаженно изучал полуночно-синее небо и выглядел непривычно молодо. Особенно его возраст скрашивали татуировки, смотрящиеся в потемках черным пятном — настолько плотно забиты руки. “Ему ведь всего тридцать восемь. В моем возрасте он готовился к появлению ребенка. Я же совсем без понятия, что хочу от этой жизни. Хотя…” — Давненько мы не гуляли. Дома все вечно в делах, заботах, а здесь — хорошо… Спасибо, что был с ней. Ты молодец. — Пустяк. — Влад, я горжусь тобой. — Морская романтика навеяла? — усмехнулся юноша. — Горная. Или возраст. — Пап, брось, ты молодой. — Такой молодой, что пешие прогулки мне по нраву больше, чем компьютерные игры и кино. — Ну, не вся молодежь пропадает дома. — И то верно.

***

Любовь Андреевна скончалась ровно через месяц после своего дня рождения. Увы, второй инсульт ее тело и мозг не смогли перенести. Виктор Алексеевич не проронил ни единой слезы в присутствии сына, однако сигарет и бумажной волокиты в его кабинете и спальне прибавилось. Влад же месяц не выходил из дому, едва ли будучи в состоянии открыть опухшие глаза, дойти до ванной комнаты. Чахлые попытки убитого горем отца привести к жизни сына имели такой же успех, как у слепого увидеть мир — парень не находил в себе сил подняться с кровати. По этой ли причине или попросту из-за невезения Влад очень плохо сдал абсолютно выпускные экзамены. И как бы ни хотелось притворяться амебой, на выпускной пришлось идти: надо было выказать уважение преподавателем, показать отцу, что борется ради него и памяти о матери, забрать аттестат. Овладев за последние полгода таким опасным оружием как утюг, Влад погладил футболку, пиджак и брюки. Перед выходом долго думал, надевать ли кольца, подаренные Виленой? — Пофиг, один раз живу. — Веское основание полагать, что ты не вернешься, — в полушутку произнес Виктор Алексеевич. — Если бы собрался уходить, так взял бы с собой рюкзак, а не пошел бы налегке. — Резонно, — задумчиво согласился отец и перед самым уходом Влада добавил, — Много не пей. — Пап, ты за кого меня принимаешь? — За своего сына, — подмигнул.