Всё как у людей

В сущности, моё умелое использование «заумных» слов — ни в коем разе не попытка показаться чуть умнее или что-то в этом роде — это всё глупости и попытки людей, задетых по причине собственного восприятия, отыграться. И как же меня раздражает это. Если бы вы только знали… Хотя, мне иногда кажется, что я далеко не один в своих проблемах, и они — знакомы многим. Мало ли. Ни домой, ни на работу — никуда не хочется. Хотя на улице довольно-таки холодно, и глупо разгуливать в моём виде, — осеннее пальто не столь согревает, — по морозу, но выбора особо нет. Или же есть, а я его не вижу и/или видеть не хочу. Медленно, но верно в голову закрадываются мысли, липкие, касающиеся мозга своими лапками, от этого так неприятно, я весь морщусь. Как стало уже понятно, я на улице, соответственно, пишу тоже там. На доступной взору моему местности не было никого, ни души, какого же было моё удивление, когда меня внезапнейшим образом вернули из реальности в рамках сознания в действительность за ним, вне его. И на кой чёрт меня отвлекать? Совершенно мне незнакомое лицо девчушки, спрашивающей минуты две, рисую ли я и что я рисую. Какие такие рисунки? Ебанулась что ли? Кхем.. Ну, естественно, я ответил, пусть и долгое время был в недоумении. Просто сказал идти куда подальше. Нет, не в грубой форме, просто.. Идти. Куда-нибудь. Люди ж вечно куда-нибудь идут. И я, кстати, тоже. Соответственно, люди воспринимают меня так же, как и я их. В смысле прохожие. Вечно куда-то идущего и неясного. А я же всегда куда-то иду, без этого никак. Обязательно надо куда-нибудь идти — дом, работа, магазин, даже прогулка, которая в нынешнем моём состоянии похожа на опоздание на важное мероприятие. Степенным образом я предстаю перед собственным судом во всей красе, но без прикрас. Абсолютно объективный взгляд на свою личность мне недоступен, я и не претендую на него, но гложет сознание и осознание первопричины всего происходящего со мной. А что происходит? Буду откровенен, я не определил, что это. Просто нечто негативное. Упадок сил. Тоска. Обречённые вздохи при любой мысли, замышляющей в недрах своего содержания жизнь или представляющей из себя жизнь. Склизкие следы от чужих прикосновений давят, я ощущаю малейшее воздействие окружающей среды на своё хрупкое нутро и разрушаюсь в то же мгновение, стоит мне воспринять это влияние из вне. Дело в том, что мой прежний нейтралитет, грубо, но честно называемый эгоизмом в отношении как общества, так и его единиц по отдельности, в том числе и относительно мне более знакомых лиц, перестал иметь всякий смысл, его преимущество иссякло, исчезло, сдулось, мне остаётся лишь, будучи униженным собственностью «Я», поднимать горький тяжелый взгляд откуда-то снизу, не моля о пощаде, но возлагая надежды на конец. А конца не будет, в этом я уверен, несмотря на то, что сомневаюсь в своей способности быть уверенным в чём-либо, не подвергая уже априорной гадкой критике, заставляющей отказаться от каких бы то ни было размышлений. Так вот. Нейтралитет исчез. Сбежал, спрятался, перешёл к другому владельцу, который, полагаю, будет его оберегать и ценить, поощрять, взращивать и противопоставлять действительности вокруг. Так что я уязвим как никогда и вижу в перемене обстановки, будь то элементарный выход на улицу, во двор, в магазин — я изничтожу себя до последней крупицы, составленный из непрочного материала сомнительного происхождения, который прослужил относительно славно, почти тридцать пять лет, но будь я чуть внимательнее к себе самому, возможно, он бы прослужил и более того. На этот счёт я, правда, не уверен. Любые всевозможные, надёжно скрытые вселенной, укутанные в одеяло непознаваемости, хранящие тепло вокруг себя глубоко под землёй, вариации такие же. Нет, тут важны свойства вариаций, а не их вид. Толку от каких-либо альтернатив нет, материал прослужит столько же, если не меньше, во всех параллельных вселенных, никакое моё действие, никакое обстоятельство, никакая ситуация, никакие условия, ничего, даже столь кардинального и достойного, не поколебит этот фундамент обречённого отчаяния и безумного презрения к бытию и небытию, что для меня, впрочем, идентично. А, впрочем, почему же я, будучи уверенный в своих лозунгах, не смею покинуть мир достойно и по собственной воле, избавив себя одного от детерминированного исхода бытия? Без понятия. Вязкие навязанные надежды на лучшее. Но я не смею просить лучшего, ибо не умею и не хочу разделять на «лучшее» и «худшее», это мне не удаётся совершенно. Исправиться уже нет возможности, никакой, а кормить себе мутными иллюзиями — асфиксия, прямой путь к сильнейшему разочарованию после очарования и веры в красивые картинки, это глупость и инфантильность. Лучше тонуть равномерно, постепенно, щурясь и самонадеянно вытягивая разбухшее слабое тело, прилагая максимальные по отдаче, но ничтожно малые по результату, усилия, дабы достигнуть неяркого далёкого света, ознаменовавшего собою воздух, где при глубоком вдохе кислород проскальзывает внутрь, сквозь дыры в лёгочной ткани, пузырями прилипая к костям, мышцам, органам, мясу, отравляя и вновь утягивая вниз. Потому что обитель — дно. Да, лучше так, нежели разрываться на части, натирать мозоли, подставляя обнажённую плоть палящему солнцу, уже не являющемуся предметом вожделений, таща такими же бессмысленными усилиями и глупыми надеждами свою ношу в виде до смешного сказочных иллюзий, подниматься с ней, достигать плато, апогея мира сего, осматривать ландшафт прошлого, вымученно улыбаясь и тут же стремительно летя со своей ношей вниз, прочь, прочь, прочь, в пасть, искажённую гримасой злорадства, реальности, которая всё знала, знала все исходы и все концы, но не сказала, довела, теперь желая раскромсать кости, органы, внутренности, не щадя ни одной клетки. Переехал. Не знаю, к чему, но мне в голову пришла гениальнейшая мысль. Гениальнейшая, конечно, сказано в саркастичном тоне, ибо мне уже знакомы последствия воплощения этой идеи, но на тот момент я ею горел. «А что, если бросить всё к чертям собачьим, продать квартиру и переехать в коммуналку, накопить на что-нибудь, познакомиться с новыми людьми?» и прочее, прочее, прочее. Такая… Немного инфантильная, импульсивная мысль, завладевшая сознанием. Это всё, конечно, с кем не бывает, но не для меня, не со мной. Я слишком не люблю перемены. И всё это общество, о котором я мечтал.. Знаете, Винсент Ван Гог водился с пьяными подростками от отчаянного одиночества. Но грубо и нахально проводить эту аналогию, до гениального художника мне далеко, до безумца чуть ближе, но всё равно ситуация похожая. И ведь окружение нестерпимое. Самое страшное, что может сделать мне человек — начать учить меня жить, контактировать, взаимодействовать, реагировать и вести себя определённым образом. Так, как по его сомнительному необоснованному мнению, правильно. Это самое неприятное, что я могу претерпеть в отношении себя, это выводит на искренний гнев и заставляет тратить свои нервы и силы на разрушающую клетки эмоцию, доводящую до изнывания и прострации, когда волна агрессии и возмущения вихрем очищает организм, оставляя удушающую пустоту, спёртую и утягивающую куда-то на дно. От этого по-настоящему плохо, я испытываю порой физический дискомфорт в виду этого состояния. Нападает апатия, грусть, неохота, пропадает аппетит и сон, это длится днями и ночами, плечи опускаются и не в силах подняться, как и я порой с постели. Но если у себя дома у меня была возможность запереться и исчезнуть, закрыться ото всех, то здесь этого не было и не будет. Как бы мне иной раз не было плохо в своём знакомом скучном пространстве, оно было моё и оно меня защищало от влияния извне в периоды обострения, а теперь я постоянно уязвим и сбегаю, разве что, на улицу, где блуждаю в холоде и заснеженности ветхого противного февраля. Жаловаться на свой выбор? Да, понимаю, в моём духе. Поступил необдуманно, как дитё. Хотя иной раз рациональные и разумные решения свойственны детям больше, чем взрослым. Наверное, в виду гуманного характера их побуждений. Но я в самом деле стал очень скуп на силы. Они не накапливаются и не восстанавливаются подолгу, мне приходится терпеть и ждать, оградив себя от любого малейшего фактора, способного выбить меня из колеи, а в нынешнем мире это крайне сложно. Как и выстраивать по частям хилую крепость, защищающую внутреннего ребёнка, внутреннее «я», которое, наверное, единственное, что у меня вообще осталось. И, знаете, эти многочисленные оправдания.. «Мы хотим, как лучше для тебя», «ну мы же понимаем, что тебе так легче», а ведь на эту ахинею, на эту ложь имеется весомый увесистый аргумент, наводящий дуло пистолета на тошнотворные морщинистые лбы этих идиотов — «Какого чёрта вы знаете, как мне будет лучше? Мы практически не знакомы». И начинается очередная агрессия.. Как можно назвать меня злым человеком после того, как я встречаюсь с необоснованными обвинениями, борюсь изо всех сил, прогоняю на протяжении столь долгого времени? На протяжении всей грёбаной жизни. И постоянно везде одно и то же — «Послушай, прекрати вести себя так, будто тебе плевать, поддайся порицанию, провокации, измени своё мнение». Но я не хочу! Я не хочу изменять своё мнение, по крайней мере, из-за вас. Я хочу, чтобы это сделал я сам, осознанно, по собственному желанию, с учётом какого-то опыта, умозаключений, чтобы это было обоснованно, а не по причине того, что кто-то там что-то сказал. Ну я не такой человек, я не поддаюсь мнению общества и людей, я не подстраиваюсь, я не думаю длинными ночами о замечании со стороны кого-то там, меня не оскорбляет чужое недовольство мною, но я, как и любой человек, устаю от негативной стабильности, от рутинности в этом аспекте. Только что обнаружил спонтанный характер своих речей. Не могу сосредоточиться, да и не мог ещё тогда. Мысли летают по черепной коробке, бьются о стены, друг о друга, падают, разбиваются, осколки впиваются в мозг, острие прорезает мягкую поддающуюся смесь, эти кусочки размышлений погружаются в жижу, исчезают там, блуждают внутри, давят и доводят до состояния аффекта из-за боли. Знаете, в медицине есть такое понятие, как кластерные головные боли. От них сознание, именно материальная его часть, рвётся на части, от них люди кончают жизнь самоубийством, они извиваются, царапают ногтями голову, вырывают у себя волосы, бьются о всё подряд, ревут. Я не скажу, что мои симптомы идентичны, но боли достигают нестерпимых мощностей, стоит попробовать напрячь извилины мозга, пропитанного осколками. Вот вам жилистый кровоточащий уродливый, слегка сморщенный и неприятный на вид, размером примерно с футбольный мяч, орех, мягкий на ощупь и вонючий. Если его разрезать на части, предварительно сняв скорлупу, а именно кости головного мозга, то вы обнаружите начинку, которой повар не пожалел — множество крупиц, сделавших в блюде тысячи и тысячи дыр, откуда льёт, как из ведра, сок, яркий и резкий на вкус, словно гранатовый, только с привкусом горечи, отчаяния и дерзости перед жизнью. Уже слюнки текут небось? Да, картина манящая, учитывая, что в центре внимания — мой собственный мозг. Я хотел и я мог познакомить людей с содержанием своей головы, я высказывался и делился мнением, однако кто же знал, что стремление обретёт такой характер… И ведь всё равно всё устраивает. Без мозга жить я не смогу, соответственно, умру задолго до того, как блюдо подадут на стол гостям, задолго до того, как в него вонзится кухонный нож, зубья вилки, задолго до того, как острые зубы разорвут мягкую податливую материю, задолго до того, как частичка меня погрузится в организм и исчезнет в желудке, задолго до расщепления этой частички, да, задолго. А мораль какова сего сумбурного душевного излияния? Знал бы — ответил. Я такой богохульник, что иной раз страшно становится. От агностицизма я постепенно перехожу к атеизму, мысль о боге противна и гадка, а при чтении священных писаний на лице возникает насмешка. Я становлюсь предвзятым в отношении верующих, я презираю бога в любой его ипостаси, в любом проявлении, крайне скептически допуская возможность божественного объяснения. Ощущаю, как близко я подкрадываюсь к нравственному упадку. И ведь изо дня в день возникают смутные аморфные образы собственной смерти, которые кажутся манящими пейзажами, сошедшими с картин Ван Гога или Айвазовского. Вернее, наверное, второе сравнение, ведь глубинный океан очень даже похож на смерть. Это, наверное, был первый и последний, — а может и нет, хотя я сильно в этом сомневаюсь, — раз в моей жизни, а не во смерти, когда я попробовал самостоятельно избавиться от проблем, заставляющих меня гнуться под своей тяжестью. Несомненно, альтернативы имеются всегда, но редко они мне доступны и редко я могу до них дотянуться.. Это, знаете, как проработка сложной раны, прогресс в чём добавляет тебе под ноги по ступеньке, и, с подъёмом выше, ты получаешь возможность использовать куда более мощные оружия против проблем. Но и до них надо дойти, а я стою, топчусь на месте, изредка теряя сознание и стремительно летя вниз, на ступени ниже, в полной кромешной тьме, где кроме чёртовой лестницы, обрывающейся резко и рвано, ничего нет. Это случилось внезапно. Все соседи ушли, оставляя меня наедине с тривиальными мыслями и своими руками, которые внушали мне отвращение. Я был зациклен на разбирательствах с этим ощущением, когда квартира, приютившая столь многих, опустела. В этот момент я осматривался в удивлении, поражённый тишиной, так надолго покинувшей меня. Отвратительность собственных конечностей меня перестала так занимать, в сознании мелькали образы, один за другим, в диком темпе сменяя друг друга и не позволяя приглядеться, однако общий характер их был мне понятен — непременный логичный исход, ублажающий нервы покоем. Я обнаружил себя на кухне. Некоторое время самоощущение отсутствовало, возникая периодично и на краткий миг, исчезая плавно, не позволяя подметить границы между двумя состояниями. И это наблюдение со стороны за своими действиями мешало запомнить в точности те мысли и те чувства, зарождающиеся в организме, мешало взять под контроль ситуацию. Как это часто бывает.. Отвратительные руки тянутся к кухонному ножу, возникает обстановка иного характера, пространство окутано тошнотворным жёлтым цветом, грязь и запах канализации пропитывают лёгкие насквозь, въедаются в ткань, дурманя сознание; лезвие очерчивает в воздухе траекторию, отражает блеск лампочки, странный чужой взгляд; руки подрагивают, несомненно, однако эта дрожь толкает на продолжение неясного обряда. И если бы не моментальное движение в дверях, если бы не щелчок замка, если бы не гадкие голоса, отражающиеся во всей квартире, я бы позволил себе избавиться от проблем. В итоге — навлёк другую. Испугался, дёрнулся, не ожидал, дрожащие отвратительные руки скользнули, зашевелились в воздухе, а лезвие прошло сквозь плоть, доставляя давящие, сжимающие всё внутри, боли в область кишечника, ближе к бедру. Неприятно, несомненно, но физические ощущения ничтожны по сравнению с этим горьким вкусом разочарования, когда цель была столь близко, лестница в кромешной тьме, та самая, почти закончилась, маячил выход, как тут неверное движение, и ты оступился, свалился в самое начало, а может и ниже..