Нежность меланхолии

      Случившееся вчерашним учебным днём заставило собравшуюся по кусочкам личность Натаниэля треснуть, словно драгоценный хрусталь. Медленно соединяющиеся фрагменты хаотично рассыпались. Куртцберг надеялся, что однажды они соберутся воедино, как до произошедшего, но единственный щелчок — щёлк! — затмил абсолютно всё. Вовзращаться в лицей, сталкиваться взглядом с одноклассниками, вновь прятать приступы тревоги — последнее, чего хотелось юноше. Но вернуться пришлось, несмотря на долгую внутреннюю борьбу. С каждым шагом тошнило всё сильнее: тяжёлый ком подкатывал к горлу и душил.       — Натаниэль!       Его собственное имя прозвучало неподалёку. Юноша вздрогнул всем телом, что мгновенно покрылось мурашками. Единственная мысль, которая всплыла в голове, твердила одно: бежать без оглядки.

«Ты никуда не убежишь»

      Нервно сглотнув густую слюну, парень заставил себя развернуться. Рядом стояла Аликс, рассматривая испуганное лицо напротив, привычно изгибала брови в вопросе и упирала руки в бока. Взгляд чистейших голубых глаз — настоящий лазер.       — Мадам Бюстье не предупредила тебя? — спросила та.       Голова с огненной копной волос опустилась, а иссохшие губы и не намеревались раскрыться для ответа. О чём преподавательница должна сообщить? Натаниэль молился, что причина кроется не в нём.       — Вообщем, первый урок отменили, потому что наш новый препод «заболел», — она показала кавычки пальцами, что юноша заметил краем глаза. — Как говорят ребята из параллели, такое частенько бывает.       Если тот не пришёл на урок, то можно было бы уединиться с самим собой в укромном месте, дожидаясь следующего урока? Натаниэль успел сделать один шаг назад, прежде чем его остановил очередной знакомый голос. К нему подошла сама мадам Бюстье, о которой Аликс упоминала ранее.       — Натаниэль, здравствуй, — медленно начала она, доброжелательно улыбаясь. — Я слышала, что Аликс уже сообщила тебе обо всём.       — Здравствуйте, — едва слышно пробормотал старшеклассник.       — Большинство наших ребят сейчас проводят время в арт-классе. Я знаю о том, что ты обожаешь рисовать, поэтому тебе обязательно там понравится.       — И все очень тебя ждут! Особенно мы с Марком, — усмехнулась Аликс и исчезла за дверью кабинета.       Наличие отдельного класса, посвященного искусству, заинтересовало Натаниэля. Юный художник неторопливо поднял голову и взглянул на мадам Бюстье, молча намекая, чтобы она продолжала.       — Там объединяются абсолютно все! Те, кто любят рисовать, писать рассказы и стихи, работать над песнями. Мне даже не перечислить, сколько там восседает талантов! — рассказывала женщина, одновременно провожая ученика в нужное место.       Куртцберг так заинтересовался речью женщины, что и не заметил, как пересёк черту кабинета. Как только рука мадам Бюстье подалась вперёд, открывая вид на класс, юноша замер в ужасе. Место было переполнено подростками, создающими собственные работы. Слева стояла Аликс, сосредоточенно разрисовывая стену громоздким граффити, неподалёку сидели две одноклассницы, прижимаясь друг к другу и слушая музыку в наушниках, попутно что-то записывая в блокнот, за мольбертами сидело множество учеников, что заполонили большую часть класса, а за столом…       Взгляд метнулся к Марку. Он сосредоточенно смотрел на листы бумаги, постоянно писал и зачёркивал. Забавным казалось старание писателя, которое выражалось в постоянно высунутом языке. Натаниэль даже слегка улыбнулся: парень тоже замечал за собой такое.       — Можешь сесть за мольберт. Необходимые материалы присутствуют, поэтому тебе не стоит об этом переживать, — проговорила классная руководительница, после чего указала рукой на тот самый стол. — Если есть желание, можешь устроиться здесь.       Лицо Марка, до этого скрытое иссиня чёрными прядями пышных волос, приподнялось. Взгляд малахитовых глаз вновь пронзил Натаниэля острым ножом насквозь. Рассматривать необыкновенно яркий цвет — питаться вдохновением. Но вчерашний случай всё ещё не растворился в сознании парня, поэтому подойти к столу — наглотаться тревоги.       — В скором времени подойдёт месье Монлатен. Если будут вопросы, то обязательно обращайся к нему, — напоследок проговорила мадам Бюстье, радуясь тому, что на физиономии ученика расцвёл интерес.       Парень кивнул, пытаясь настроить себя на позитивный лад, но как только преподавательница покинула кабинет, в животе завязался ужас страха. Тошнота вновь дала о себе знать, но Натаниэль вовремя подавил её. Зубы сжали истончавшую кожу губ; они задели едва зажившую ранку, которая принялась кровоточить, но язык умело подхватил обжигающую каплю.       Вдох.       «Я вижу окно, мольберты, цветные стены, портфели учеников»       «Слышу привычный звук грифеля, негромкие разговоры, шуршание листов, шум баллончика Аликс»       «Чувствую яркий запах краски и чей-то едва уловимый парфюм»       Выдох.       Натаниэль продвинулся к свободному мольберту и сосредоточился на поскрипывании подошвы кроссовок. Спокойствие медленно укутывало его… но быстро оборвалось. Не успев подойти к рабочему месту, Куртцберг невольно остановился. На стул быстро приземлился незнакомый ему парень, что кинул победный взгляд и принялся устанавливать белоснежный холст. Взгляд моментально устремился к соседним мольбертам — каждый из них был занят. Мурашки забегали по спине колонией муравьёв; грудь покорно остановилась на вдохе. Единственное место — рядом с Марком, который, как оказывается, до сих пор разглядывал его.       — П-Привет, Нат! — поприветствовал он одноклассника с нервным смехом.       Куртцберг сделал шаг назад, словно слова оттолкнули его в сторону звуковой волной. В ответ — прежнее молчание.       — Ты в порядке? Я волновался за тебя, — искренне проговорил Ансьель, напоминая о вчерашней ситуацию.       Почему-то не отвечать Марку становилось сложнее.       — Да, — коротко бросил тот, опуская голову.       — Я очень рад! — весело воскликнул тот и похлопал по свободному стулу. — Если хочешь, можешь сесть здесь.       Натаниэль удивился своему поведению; выбор между уединением в потайном углу коридора и местонахождением рядом с Марком пал на второй вариант. Казалось, что парень уже не хозяин своего тела; оно, в свою очередь, понесло его прямо к однокласснику.       — Т-Ты же не против? — полушёпотом произнёс Марк, удивляясь резкому приливу уверенности.       — Я не сумасшедший?       Слова самостоятельно слетели с губ. Дрожь пробежала по телу, словно Натаниэль слышал собственный голос впервые.       — Что? — удивлённо спросил Марк, округляя глаза-пуговицы.       Вдох. Выдох.       — Ты не считаешь? — медленно проговорил Куртцберг.       Юноша-писатель долго рассматривал лицо напротив, пытаясь найти истину в окрашенном тревогой лице. А Натаниэль лишь ожидал ответа с безудержно колотящимся в груди сердцем.       — Почему ты называешь себя сумасшедшим? — осторожно спросил Ансьель, развернувшись. — Тебя что-то потревожило?       Худые пальцы судорожно схватили ручки портфеля, что всё это время незаметно свисал с плеча.

«Ты чё, плакать собрался?»

      И вновь тошнота скрутила забурливший желудок. А ведь до боли знакомый голос в голове был прав: глаза предательски заблестели, словно осколки стекла, наполняясь жгучими слезами. Удивительно — без стыда.       — Ты в порядке? — испуганно спросил Ансьель, мгновенно оказываясь рядом.       Каждый миллиметр тела, словно покрывшись толстым льдом, парализованно замер. Ужасно знакомое состояние.       — Что у вас там произошло? — подала голос Аликс, отвлекаясь от стрит-арта, но Марк лишь молча помотал головой.       Натаниэль вздрагивал от любого прикосновения, чувствовал себя отвратительно от малейшего движения в его сторону, но когда на плечи совсем аккуратно легли ладони одноклассника, тело не отреагировало. Может, Марк был особенным и имел редкий дар обворожения? Нет, просто Куртцберг полностью впал в оцепенение. Привычное для юноши состояние в момент сильного стресса, которое он часто испытывал, но до сих пор не научился бороться с ним.       Тёплые ладони слегка надавили, заставляя Натаниэля неторопливо продвинуться вперёд. Несмотря на окаменевшую фигуру, Марк смог осторожно усадить парня за стол, словно занимался этим не впервые. Он не засыпал вопросами, не тормошил того в панике, а просто находился рядом и наблюдал за состоянием. Наверное, потому что понимал.       Когда Натаниэль наконец смог испустить тяжёлый вздох и провести дрожащими пальцами по холодным щекам, Ансьель смог подать задержавшийся внутри голос.       — Принести тебе воды? Или проводить до уборной? — волнительно расспрашивал тот.       — Нет, — едва слышно ответил юноша.       — Я могу чем-то помочь сейчас?       — Нет.       — Как ты чувствуешь себя?       — Нет.       Натаниэль поднял голову, слегка стыдясь за неуместный ответ: щёки покрылись заметно розовым румянцем. Марк же позволил себе раслабленно посмеяться в ответ, прикрывая покрытые блеском губы, чтобы разбавить напряжённую обстановку.       — Не бойся говорить мне, если вдруг чувствуешь себя неважно, — медленно проговорил он.       Только сейчас Натаниэль всецело осознал, что говорил с Ансьелем и даже не стал жертвой панической атаки от чужих прикосновений. Несмотря на то, что происходило это в момент полной отчуждённости, тошнотворные последствия не застигли его врасплох. Парень аккуратно повернул голову, и его внимание тут же приковалось к бесконечному количеству листов, разбросанных по столу.       «… Ледибаг и Кот Нуар — отважные супергерои, что спасают Париж от нападения злодеев. Они в очередной раз сталкиваются с негативом, что вселяется в горожан, а именно в особенных бабочек — акум, которые настигают людей в моменты гнева, страха, печали и…»       — Я пишу полную ерунду, не воспринимай это всерьёз, — смущённо пробормотал Марк, прикрывая руками листы с итоговым сюжетом.       — Да врёт он!       Мгновение — Аликс оказалась позади, буквально накидываясь на спину давнего друга.       — Пусть и пишет про вымышленных супергероев, зато какими красками! — воскликнула она.       — Прекрати, Аликс, — возмущённо пробормотал юноша.       — Это ты прекрати, чувак, — усмехнулась она и направила взор на Натаниэля. — А вообще я пришла узнать, как тут дела. Всё в порядке?       Тот виновато опустил голову, понимая, что заставил волноваться не одного человека.       Волноваться?       Очередное осознание пронзило его стрелой. За него волнуются, о нём переживают. Он и не смел думать об этом за пределами родного дома. Стоило ли искать подвох и отметать ощущения, в которых давно нуждаешься?

«Что, думаешь, тебя здесь с ложечки кормить будут?»

      Натаниэль нервно сглотнул и заставил себя кивнуть, не заставляя Аликс долго ждать. Он сам себе казался глупым и невероятно странным, но его одноклассники, видимо, не думали об этом и даже интересовались его состоянием. А что насчёт доверия? Юноша давно припрятал его в уголке сердца: оно скрылось, не показываясь другим и на миг. Может, в скором времени выглянет макушка, а затем протянутся руки…       — Ладно, работайте, я пойду заканчивать своё творение, — кинула Аликс и, встряхнув баллончик, удалилась к прежнему месту.       Стрит-арт и правда был интересным занятием. Натаниэль наблюдал, как изящно девушка двигала рукой, выводя очередную динамичную букву на стене. Он даже и не заметил, что увлёкся чужим художественным процессом; в голове мелькнула мысль: «А получится ли у меня так же?» Непривычное желание попробовать новое пробудило неподдельный интерес: голубые глаза загорелись яркими звёздами, а тонкие губы приоткрылись в удивлении. Аликс была мастером своего дела!       — Тебе нравится? — осторожно спросил Марк, чтобы не спугнуть одноклассника.       — Это потрясающе, — медленно проговорил Куртцберг, внимание которого было приковано лишь к работе девушки.       — Я рад, если это так, — улыбнулся юноша. — Аликс давно увлекается граффити. Может, ты даже видел где-то её работы, если прогуливался по малолюдным улочкам города.       Наконец взгляд Натаниэля оторвался от стрит-арта и неосознанно перескочил на довольное лицо Ансьеля, которое от неожиданности и резкого смущения тут же покрылось нежно-розовым румянцем. Что-то странное вцепилось в сердце Куртцберга, но не отдало болью и даже не заставило тревожиться. Казалось, в этот момент грудь охватило море тепла.       «Что за ощущение такое? Оно… приятное»       Мгновение — юноши одновременно отвернулись друг от друга. Повисло молчание, нарушаемое лишь звуками баллончика, грифелей карандашей и перешёптыванием в уголке художников. Неловкость смешалась со смущением, окружила парней со всех сторон, но смелость побороть напряжённую атмосферу оказалась в руках Марка.       — Т-Ты ведь любишь рисовать? — тихо спросил он, почёсывая затылок.       Натаниэль вздохнул и перевёл внимание на обгрызенные ногти, чтобы вновь не сталкиваться с этим взглядом.       — Иногда, — прошептал парень.       — Можно посмотреть твои рисунки? Только если ты хочешь, я н-не заставляю, — застенчиво спросил Ансьель.       Ладони напряглись и сжались в кулак, впиваясь оставшимися ногтями в тонкую кожу. Предложение смутило и почти парализовало, но вновь выпрыгнуло оно — желание. Как чужой отреагирует на его рисунки, что скажет и понравятся ли они ему? Осознание врезалось в голову Натаниэля: он хотел показать собственное творчество лишь Марку. Куртцберг посчитал эту мысль странной и не находил ей объяснения, но рядом с ним юноша ощущал комфорт, пусть не являлся ему полноценным другом.       Привязанность — то, что стремительной скоростью одолевало художника каждый раз, когда он встречал близкого по духу человека. Натаниэль думал, что пагубная привычка покинула его после произошедшего, но появление Ансьеля переубедило парня. Он до ужаса боялся повторить старые ошибки и вернуться в жуткие для него времена, но очарование юного писателя было невозможно одолеть.       — Я не заставляю! — повторил Марк, вскидывая руки, словно пойманный преступник. — Ты можешь заняться… Ну, порисовать, да! Или просто отдохнуть, послушать музыку, вдохновиться чем-нибудь…       Пока перечисляемые занятия играли скачущим голосом на фоне, Натаниэль нервно опустил руку в портфель и вытянул слегка потрёпанный скетчбук. Его драгоценность и второй личный дневник. И не верилось, что он был готов доверить его в чужие руки.       «Не стоит. Опасно»       «Может, ему понравится? Почему-то хочется показать рисунки именно ему»       «Наверное, я готов дать шанс. Помолюсь, чтобы он не оказался ошибкой»       Рука без колебаний протянули блокнот. Его встретил изумлённый взгляд Марка, явно не готовившемуся к подобному исходу событий.       — Ты не обязан, — прошептал тот.       — Держи.       Юноша аккуратно принял скетчбук как хрупкое, норовившее сломаться в любой момент стекло. Ладонь прошлась по рельефной обложке, изучая наощупь, а затем легко перевернула её. В удивлении Натаниэль подметил, что с такой осторожностью к его вещам не относились даже родители. Только вот он позабыл о содержании блокнота, особенно на начальных страницах, и стыд резко охватил вздрогнувшую фигуру.       — Рисование помогает тебе выплеснуть эмоции? — поинтересовался тот.       Худые пальцы писателя приподнялись над тёмным рисунком, изображающим то ли мрачное небо, то ли бескрайнее море в ночи. Натаниэль сам не помнил, что хотел показать этим творением, поэтому стеснённо напряг плечи.       — Да, — едва слышно ответил он.       — Я понимаю, — улыбнулся Ансьель, перелистывая страницу за страницей и внимательно рассматривая каждую. — Бумага может отразить весь мир.       Художник перевёл на одноклассника увлечённый взгляд, невольно склоняя голову набок.       — Почему-то на листе бумаги мысли отображаются с необыкновенной лёгкостью. Да, пусть и не всегда, но каждый раз удивительно то, что рука держит перо, воссоздающее образы в голове, — говорил Марк, который погрузился в размышления и явно позабыл об окружении. — Я всегда считал это невероятным. Вообразил — записал на листе, придумал — зарисовал на бумаге. И всё такое…       Юноша замолчал. Тишина слишком громкая после спокойно льющегося рекой голоса. Натаниэль так долго ждал продолжения, что и не заметил, как чужие глаза сосредоточенно изучают очередной рисунок. Тот самый.       — Ах, извини, — невольно пробормотал Марк, чьё сознание осенило воспоминание о произошедшем случае.       Поспешно нанесённые штрихи, линии, вырисованные мягким грифелем карандаша, затемнённый фон — всё образовывало портрет Марка. Нежные черты сходились с лицом юноши не полностью, но стоило взглянуть на широко распахнутые глаза с пышными ресницами — узнать персонажа рисунка не составило бы и труда. Натаниэль не мог набраться смелости рассмотреть знакомого полностью; лишь ярко-зелёные очи, блеск которых виден издалека, запомнился художнику почти до мельчайшей детали.       — Мне очень нравятся твои рисунки, — смущённо сказал Ансьель, поправляя сбившиеся пряди волос.       Руки протянули блокнот, и Натаниэль тут же прижал его к груди, словно переживая, что тот растворится в воздухе. Но было ли страшно? Привычная паника не сбила дыхание, а живот не наполнился тяжким грузом. Пальцы медленно прошлись по рельефу обложки, пытаясь уловить невидимые отпечатки пальцев одноклассника. Нет, не страшно.       — Честно говоря, твоё творчество очень вдохновляющее, — вновь подал голос Марк. — Пока листал страницы, я поймал себя на мысли, что история сама выстраивается в голове.       — История? — изумился тот.       — Да, — коротко согласился парень, опуская взгляд на разбросанные по столу черновики. — История о страхах, что мучают героя и обессиливают, о боли, что знакома лишь ему, и о бесконечных мучениях.       Тонкие губы Натаниэля раскрылись в изумлении. Ансьель прочитал его жизненный путь, лишь пролистав страницы скетчбука.       — Но бесконечность — это только поспешный вывод героя. Кромешная тьма заливается солнцем, и перед ним появляется образ, что даёт шанс на спасение. Первый и последний, ведь персонажу даже стараться не пришлось, чтобы его окружили давно забытой им любовью.       Внезапно прорвавшийся литературный язык Марка заставил сознание художника проиграть рассказанный сюжет картинками. Нет, на них не изображены случайные герои, на них — воспоминания.       — Надо записать, — тихо хмыкнул Ансьель, взял карандаш и принялся быстро записывать идею на пустом листе.       А всё ещё молчащий одноклассник не понимал, как Марк сумел пробраться в глубину сердца так легко; художник считал, что изображённое понятно только ему, ведь передаёт глубоко личное: пережитую боль, мрачные воспоминания, попытки успокоиться и… его. Отыскать подвох и прервать все связи, беспокоясь о безопасности, — действия, что Натаниэлю стоило предпринять. Доверие чужим являлось главной ошибкой. Выученные наизусть правила крутились в голове и жаждали сорваться языка, но парень, неожиданно для самого себя, остановил их. Очарование охватывало его, когда он наблюдал за юношей, что поспешно расписывал идею на бумаге, слегка высовывая язык, и не отрывал взгляда от записей. Художник понимал: в рядом сидящем юноше он узнавал себя, ещё не подвергнувшемуся отвратительным поступкам человечества, когда молодая страсть и желание творить пылали в груди ослепляющим солнцем. Пусть в Марке и горел похожий огонь, но он отличался чем-то неведомым, так сильно притягивающим и требующим разгадки.       — Думаешь о чём-то?       Натаниэль взглянул на писателя и тут же уловил его робкую улыбку. Голова Марка заинтересованно склонилась набок, и некоторые пряди прикрыли его подрумяненные щёки и широко открытые глаза, блеск которых был пусть и наполовину, но заметен.       — Тебе правда понравилось? — медленно проговорил Куртцберг, едва управляя языком.       — Конечно! — тут же воскликнул писатель и резким движением повернулся к нему. — Не стесняйся своего творчества, хорошо? То, как ты выражаешь свои мысли, даже если они окрашены негативом, зарисовываешь их в скетчбуке, выглядит невероятно! Ты ведь вдохновил меня.       Натаниэль смущённо отвернулся, и его щёки залились непривычным румянцем, а поджатые губы неумело скривились в улыбке. Как давно он не слышал настолько искренних слов в адрес собственного творчества… Даже такие рисунки смогли воодушевить человека, несмотря на то, что хранили известные только самому художнику тайны. Куртцберг не знал, правильным ли оказалось его решение показать работы, в которых кроются личные проблемы, и возникнут ли неутешительные последствия, но импульсивный выбор впервые показался ему правильным.       — Спасибо, — едва слышно пробормотал художник.       Марк расплылся в непритворной улыбке, одаривая одноклассника нежным взором, и вновь повернулся к черновикам.       — Доброе утро, ребята! Извините, что задержался и не предупредил об этом.       Звонкий мужской голос неожиданно раздался в кабинете и превратил его в по-настоящему живой, переполненный творческими людьми класс. Художники выглянули из-за стоящих каменной стеной мольбертов, сидящие за столом отвлеклись от упорной работы, остальные заинтересованно вытянули головы.       — Здравствуйте, месье Монлатен!       Подростковый хор окружил Натаниэля со всех сторон и больно ударил в уши, от чего юноша невольно вздрогнул, прикрывая уши ладонями. А вошедший в кабинет мужчина был явно доволен: глаза восторженно искрились, широкая улыбка растягивала губы, пальцы нетерпеливо стучали по прижатой к груди папке.       — Очень рад видеть вас сегодня, — признался он, а затем неожиданно повернулся к Куртцбергу, словно он — цель с самого начала. — И тем более рад новым пришедшим в наш арт-класс. Очень хотелось бы познакомиться с ещё одной творческой личностью!       Парень нервно сжал в руках ткань одежды, что неприятно поскрипывала под напором ногтей. Он почувствовал, как взгляды чужих впились в него, изучая каждый миллиметр сгорбленной фигуры. И вновь прежняя привычка: зубы привычно сомкнулись на кожице прежде искусанных губ, но кровь, к счастью юноши, не показалась на них крупными каплями.       — Ох, извини! Давай для начала представлюсь сам, — улыбнулся он. — Я — месье Монлатен, преподаю искусство в нашем лицее. Этот кабинет открыт для посещения всегда, именно поэтому ты можешь заглядывать сюда в свободное время. Надеюсь, что тебе будет комфортно среди наших креативных ребят. Теперь было бы интересно послушать о тебе!       Взгляд метнулся к Марку. Неосознанно и так быстро, что Натаниэль даже остановить себя не успел.       — Ему стоит доверять, — тут же утешил юноша. — Всё в порядке.       Нервно сглотнув, Куртцберг неуверенно повернулся обратно. Преподаватель терпеливо ждал, когда тот наберётся смелости, и с его лица не сходила ободряющая улыбка.       — Натаниэль.       — Дар Бога? Чудно.       Голова юноши тут же приподнялась в изумлении.       — Разве не так? — улыбнулся месье Монлатен.       — Так.       Пока все в недопонимании переглядывались, пытаясь уловить суть диалога, мужчина продолжил знакомство с новоприбывшим.       — По твоим ярким волосам заметно, что ты художник или дизайнер. Я угадал? — задумчиво спросил тот.       Упоминание цвета, о котором он благополучно забыл, вызвало стыдливый румянец. Выделить стремящуюся к искусству персону благодаря пламенным прядям — неуверенный выбор Натаниэля.       — Он замечательно рисует, — негромко ответил Марк, заметив смущение одноклассника.       — Нет, — шёпотом произнёс он.       — Замечательно! Покажешь свои работы? Я уверен, что они потрясающие, — подбодрил месье Монлатен.       Готовность ниже, чем дно океана.       — Не могу, — так же тихо ответил ученик, съёжившись, на что преподаватель понимающе кивнул.       — Это не обязательно, Натаниэль. Ты можешь творить только для себя, ведь истинное искусство рождается в тишине. Но если захочешь, то продемонстрируешь творения нам. Здесь все поддержат тебя и ни в коем случае не осудят!       Атмосфера поддержки, заботы и понимания хотела согреть, утешить в крепких объятиях, но юный художник не был готов ответить ей взаимностью: знал, что обожжётся и никогда не вернётся вновь. Но кивнуть уже не стоило труда, и месье Монлатен довольно удалился к остальным.       — Он очень добр и не причинит вреда, — вновь заговорил Ансьель. — Здесь я никому не показываю свои работы, но месье Монлатен — большое исключение.       Куртцберг понимающе хмыкнул, вновь бросив взгляд на записи парня, но тот умело прикрыл их рукой.       — Не бойся обращаться к нему, если тебе понадобится помощь, совет или порция вдохновения. Но думаю, что сейчас нам стоит собираться. Урок скоро должен закончиться, — проговорил он и стал собирать хаотично разбросанные черновики.       Натаниэль послушно кивнул, опуская скетчбук в портфель.       — Ты ведь помнишь, что сейчас физкультура? Думаю, тебе сообщили, что спортивная форма обязательна, — тихо хихикнув, сказал Марк.       — Эй, а меня ждать не собираетесь? — фыркнула Аликс, неожиданно подбежавшая со спины.       Ансьель шутливо закатил глаза и цокнул языком, после чего девушка по-детски высунула язык и поигралась пальцами у носа.       — Мы ещё даже не ушли, — ответил писатель, пытаясь уложить черновики в и без того наполненную бумагой и тетрадями папку. — Не волнуйся, без твоего приказа ни на шаг не сдвинемся.       Гордо выпрямив спину, Аликс усмехнулась и упёрла руки в бока. Её худая фигура превратилась в грациозно комичную статую. Заставив лучшего друга рассмеяться, она низко поклонилась.       — Благодарю, ваш смех — награда для меня. Шучу! Через пару минут ступаем за мной, молодые люди. Это приказ, чёрт возьми! — выдавливала грозный голос одноклассница.       — Хватит! Натаниэлю будет стыдно находиться рядом с нами после твоих выходок, — едва успокоив хохот, проговорил Марк и с улыбкой посмотрел на парня.       — Пусть привыкает, — безобидно сказала Кюбдэль.       На самом деле душе Куртцберга стало необычайно легко. Простосердечность, что исходила от подростков, затронула его и вряд ли смогла бы покинуть в особый школьный день, когда доверие медленно выползло из оков и направилось к яркому свету. Фигуры одноклассников и правда отражали лучи, что не походили на солнечные, не ослепляли и манили прикоснуться, завладеть такими же.       — Хей, Нат, — позвала Аликс.       Имя с чужих уст уже не звучало так страшно, поэтому тот в ожидании повернулся к однокласснице.       — В футбол играть любишь?       — Что? — недоумённо спросил Натаниэль, хмуря тёмно-рыжие брови.       — Физкультура следующим уроком, дружище! — воскликнула она, после чего толкнула рядом стоящего Марка в бок. — Мы с дружком-писателем мастера футбола и профессиональные спортсмены.       Ансьель вновь притворно закатил глаза. Выглядело это настолько забавно, что Куртцберг почувствовал, как приподнимаются уголки губ.       — Эй, что-то не так, парень с радуги?       — Аликс, как ты меня ещё назовёшь?       — Мальчик-футболист, потому что я говорю о нашем профессиональном занятии, — саркастически продолжала Аликс.       — Настолько профессиональном, что мне пришлось забивать кому-то несколько штрафных, — посмеялся тот.       — Ой, да ладно! Не люблю позицию вратаря, да и настроение у меня тогда было не лучшее.       Диалог развивался с такой скоростью, что Куртцберг не успевал следить за смыслом их разговора, а после и вовсе перестал, потому что футболом никогда в жизни не увлекался.       — Значит со спортом у нас проблемы, да?       Прямой вопрос заставил Натаниэля врасплох, но, без сомнений, имел лишь один ответ.       — Ничего! Научим, — усмехнулась та.       Аликс похлопала обоих парней по спинам, а затем устремилась к выходу из кабинета. Её левая рука поднялась в задорном жесте, словно её настигла победа в известном только ей соревновании.       — Ну, вперёд! — воскликнула она, оборачиваясь. — Чего стоим?       Марк кивнул и посмеялся в ответ, привыкший к энергичному поведению Аликс, а вот во взгляде художника читалась — нет, не тревога, — заинтересованность в жизнерадостности одноклассницы. Что она сделала, чтобы быть настолько счастливой? А может, что-то сделали с ней?       — Пойдём, я покажу тебе спортзал, — сказал Ансьель, поворачиваясь к нему с привычной улыбкой.       Юноша послушно кивнул и последовал за новыми знакомыми.