Под ребрами

      Сегодня шел дождь, сопутствуя настроению девушки, прижавшейся щекой к окошку автобуса, который уже заворачивал на нужную улицу. Она расправила подол юбки, доходящей до колена, щекотавшей своими оборками. Черная блузка сегодня была на редкость удушающим приёмом, даже расстегнутые первые две пуговицы не спасали. Она расправила лепестки маленьких гербер, поправляя аккуратно, чтобы не упасть при резком торможении автобуса. Легкая морось, никак уже не трогающая, сходящая на «нет», окатила Аме по лбу, когда та покинула теплый транспорт, минуя скопление людей.              Вчерашнее согревающее солнце скрылось за горизонтом серых облаков, пытаясь нарушить планы шагающих по дорожке из гравия ног. Она брела вдоль безымянных могил. Горькое чувство сочилось где-то на кончике языка, у несчастных, погребенных под этими безликими плитами, было несколько вариантов прошлого, но каждое из них не было счастливым ни на толику. Ни родственников, ни собственной семьи. Были и вовсе горки из земли без опознавательных знаков — знак бедности той семьи, в которой числился покойник документально. Либо нежелание платить за него этой же роднёй — что ещё хуже.              Мелькнул яркий кустик, оповещающий, что она дошла: камелия, одиноко растущая у надгробного памятника. Жизнерадостные цветы — герберы, — именуемые так каждым проходимцем, были неким знаком в её собственной голове: они тоже любили жизнь. Небольшая скамейка под навесом спасла положение, после того как Аме коротко скривилась, засмотревшись на портрет родителей.              «Если отойти на безопасное расстояние, не будет так саднить», — подумала она.              Постоянно хотелось сбежать, не видеть, не слышать, просто не принимать. Даже спустя год после трагедии она не осознавала, что их нет. Они не придут уставшие с работы, папа не потреплет её по макушке, приговаривая о том, что она снова засиделась допоздна, а мама не отгонит его, шутливо ругаясь, что Аме уже взрослая.              Не будет больше совместного просмотра дорам, которые она так любила, как и её отец, заливающий слезами диван. Не будет матери, которая успокаивала их обоих, шептав, что это просто глупая выдумка, и в следующей жизни у главных героев всё точно будет хорошо. Теперь «не хорошо» было у самой Аме, а следующая жизнь наступила у её самых близких людей. Тут могла бы появиться вставка о том, что моросящий дождь скрывал её слёзы, но ничего он не скрывал — хоть водой из ведра окати — всё равно будет заметно, что она ходит по тонкому льду, балансируя между истеричным припадком и контролем.              А самообладание рушилось, рушилось, рушилось. Трещало и ходило ходуном, намереваясь раздавить собой и её заодно. Сопутствующий ущерб — это тоска, обрушивающаяся каждый раз на её хрупкое сознание, неизменно ломавшееся. Аме даже не старалась заклеивать трещины: некогда, незачем, не для кого. Порой даже проскакивал глупый вывод, что и жить смысла нет. Кенджи бы дал ей по лбу, попробуй она рассудить об этом вслух. Но он всё равно видел. Видел и слышал, как её жизнь утекает через сток горя, уходя всё дальше от той девушки, которая была раньше. От прошлой Аме ничего не осталось — горькие воспоминания разворовали всё приторное и мягкое, что теплилось в ней.              Сидя на холодной скамейке, напротив общей могилы родителей она в очередной раз думала о том, что она слабая. Не в состоянии взять себя в руки и двигаться дальше. Сколько ещё на планете таких же, как и она? А она не могла выбраться. Каждый раз словно одного глотка кислорода не хватало до того, чтобы всплыть из этого болота.              — Нашёл, — она не повернула головы, услышав его короткое «приветствие», всё так же таращась на каменный монумент. — Давно тут сидишь?              Она не ответила. Сатору обошел лавку, проходя к надгробию, чтобы рассмотреть выгравированный снимок. Заметил внешние сходства, глубоко вздохнул и замер. Дежурные речи о соболезнованиях застряли в его горле, а он непонимающе таращился на собственные руки, в которых держал букет глициний. Опустить цветы рядом с красными герберами, подняться, обернуться и попытаться заговорить. Не мог.              — Мне жаль, — Аме перевела взгляд на того, кто так сдавленно проговорил эти слова, резко замолчав. Впервые с того момента, как это произошло, кто-то сказал это так.              По началу, отправив вечером сообщение о своих планах, Аме пожалела, подумав, что это уже совсем глупость какая-то. Сейчас он убедил её в обратном, буквально двумя словами, короткой фразой, на которую способен любой человек. Но, отнюдь, не каждый способен сказать это так же искренне.              Он оторвал взгляд от предмета своего внимания, оглянувшись по сторонам. Вдалеке, на окраине кладбища, ходила старушка, облаченная в черный плащ, с задернутым капюшоном, скрывающим лицо.              «Наверно, так и выглядит смерть» — неожиданно пронеслось в его голове.              Он дернул плечом, отгоняя эту мысль. Сделав пару шагов в обратном направлении, присоединился к девушке, сидевшей на лавке. Как только он обернулся, она уже сместила фокус внимания на куст камелии, скрывая мелькнувшую тень сомнения.              Почему он снова приехал? Сидит сейчас рядом, как будто разделяя и переживая всё это с ней. Она думала, что на такого рода «свидание» он не согласится. Вдруг в голове начали проноситься воспоминания, заполнившие пустоту внутри: утро с доставкой, встреча в парке, прогулка до дома, переписки, его приход к ней домой, поездка в горы, и сейчас он снова здесь. Клокочущее чувство поднималось из недр разума, перескакивая через каждый позвонок, глухо ударяя в черепную коробку: беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги.       

Sound: ТРАВМА — Закричу на весь мир.

      Она не находила объяснений своему порыву. Страх? Возможно, но по какому поводу? Почему сейчас? Раньше её не волновало ни его присутствие, ни его поведение, ни он сам. Что изменилось? Не понимала, ответа не находилось, только ноги уже сами несли её прочь. Казалось, что всё замерло. Ветер бил в лицо, пытаясь остановить, заставить подумать о том, что она позже непременно пожалеет об этом. Но всегда короткий путь был легче, и она выбрала его. Сбежать, не говорить, не думать, не видеть. Грузовики на соседней улице, вместе с вышедшими покурить водителями, предстали чем-то абстрактным. Птицы, ранее певшие чудные мелодии, затихли. Легкий тремор, схвативший по рукам и ногам, беснуясь в запястьях и коленках, мешал думать.              «Что я делаю», — она обернулась, но его и след простыл. На лавке его нет, поблизости тоже. Нигде. — «Куда он испарился?»              Она повертела головой в разные стороны, но ни следа белобрысой макушки на горизонте не было. Только тихо проскальзывающий ветерок и сожаления. Она испугалась, сделала глупость и жалела об этом. Хотелось вернуться, объясниться, поговорить. Станет ведь только легче. Рядом с ним — всегда легче. Это и пугало её, заставляя метаться в собственной голове от «позвони» до «забудь». Пустив всё на самотёк, осеклась. Она уже это сделала.       

***

      Дом, тишина. Включенный телевизор для фонового шума. Иллюзия жизни, обманка, выточенная годами скорби. Пусто, как же пусто. Скребли не то, что кошки на душе, уже пантеры выпускали когти, целясь в сердце, чтобы отколупать последние куски. Знаете, как это бывает — необдуманные действия, а позже последствия, о которых непременно жалеешь?              Аме собиралась напиться. Снова нырнуть в то, до чего опускалась на начальных стадиях принятия горя. Как по незажившей ране ножом полоснуть — вот что за чувство.              Дура, дура, просто дура.              Только находился человек, имеющий возможность ей помочь, выбраться, выгрести, задышать, вкус почувствовать — и она отталкивала. Била в грудь со всей силы ему и убегала в угол, откуда её вытащили силком. С Сатору было иначе, явное отличие, мешающее сопоставить. Он не против её воли это делал — а подталкивал к тому, чтобы она нашла силы помочь самой себе. Поэтому, усмехнувшись с горечью, она вслух прошептала заядлую отцовскую фразу:              — Сама себе и швец, и жнец, и на дуде игрец.              Прочерчивая сырую дорожку по только что нанесенной пудре — слеза её подводила. Придётся всё переделывать. Аме и себя подводила, прямо в эту секунду, думая о том, что совершить импульсивный поступок — лучшее решение. Будто она начинает заново, слепо доверяя расшатанной психике.              Надев широкого кроя джинсы, те же, в каких была во время поездки в горы, дополнила комплект черным боди. Накинутый поверх него бомбер не укрывал от вечерней прохлады. Но что точно укроет от неё — она знала. Бар на углу квартала, в котором она жила, в будний день пустовал. Дорога много времени не заняла, почти бегом она добралась, чтобы не отказаться от собственной идеи на полпути.              Безработные постояльцы, извечные пьяницы, сидели по углам. Год назад и она была в их числе, вечно спасаемая Кенджи, несущимся к ней через весь район, чтоб отвести домой, когда видел геолокацию подруги на отметке бара «Элегия».              — Добрый вечер, — дежурно приветливый бармен с теплой улыбкой кивнул ей.              — Здравствуйте, — отозвалась девушка, присаживаясь за барную стойку и цепляя куртку на угол спинки стула.              Заказала чего покрепче. Много. Едва ли могла остановиться. Когда фаланги собственных пальцев непослушными стали, попыталась взять в руки телефон. Старалась на нужные буквы попадать в сообщении, но даже понятий не имела кому вообще сейчас пишет. Надеялась только, что не начальнику. Впервые поняла, находясь в этом месте, что хочет домой. Просит помощи. Мобильный завибрировал от звонка, а она смазано водила пальцем по дисплею, попав только с четвертого раза по зеленому кружочку.              — Что за набор букв? — не церемонясь выдал человек на том конце провода.              — Я тебе написала, что ли? — задала она риторический вопрос, быстро продолжив, насколько могла в этом состоянии: — Прости, я не хотела.              Сбрасывать вызов было проще, чем принимать — кнопку отключения телефона лишь коротко нажать. Звонок поступил снова. Теперь на фоне у собеседника были порывы ветра, неприятно звучащие в динамике Аме.              — Где ты? — с несвойственной обеспокоенностью сказал он.              — В баре.              Аме отсчитывала в голове цифры, в разном порядке, чтоб не отключиться, сложив голову на руках, покоящихся на поверхности барной стойки.              — В каком? Ты одна?              — Ты задаешь так много вопросов, — она неестественно посмеялась. — А сам ни о чем не рассказываешь. Это нечестно.              — Я расскажу тебе всё о чём попросишь, только скажи, где ты, — он переходил на мольбу.              — Элегия, — на фоне отозвался бармен, уловив суть разговора.              — Скоро буду.              Звонок прервался, а Аме подняла нахмуренный взгляд на мужчину, протирающего бокал. Он только мягко улыбнулся и подмигнул, отходя в сторону. В представлении Аме слово «скоро» означало минут тридцать, если это была её старая знакомая со школы, с которой они периодически общались, и двадцать, если это был Кенджи. Первый вариант можно было отмести почти сразу, так как находясь, хоть и в невменяемом состоянии, отличить мужской голос от женского она ещё могла. Когда спустя пятнадцать минут в бар отворилась дверь, Аме не придала этому значения. Время близилось к позднему, когда все маргиналы уже начинали стекаться по округе, ища пристанище в виде подобных заведений.              — Она расплатилась? — совсем рядом прозвучал голос, который она слышала несколько минут назад из динамика.              Неизвестным осталось то, что ответил бармен. По всей видимости тот утвердительно кивнул, в очередной раз подтверждая, что натура у него ангельская, так как в следующее мгновение на Аме настойчиво надевали куртку.              — Руку сюда, — она просунула правую в рукав, — ага, теперь другую, — действие повторилось с другой стороны. — Ну, молодец, горжусь. Идти можешь?              — Наверно, — посмотрев наконец на своего «спасителя», она мысленно выругалась. — Опять ты.              Сатору выгнул одну бровь, ухмыльнувшись, и повел её к выходу. Попав на свежий воздух, Аме кратковременно ощутила облегчение, вдохнув жадно, о чем вскоре пожалела. Икнув, она поспешила прикрыть рот рукой и рассмеялась.              Нелепость какая, почему это каждый грёбанный раз — именно он?              — Не тошнит? — он шёл рядом, иногда направляя её за плечи, чтоб она не свернула с маршрута в другую сторону.              — Нет, — она помотала головой и поняла, что соврала. — Ты где-то тут живешь что ли?              — «Где-то тут» — это где?              — Поблизости, не увиливай.              — И да, и нет, — он опять притормозил и развернул её в другую сторону.              — Это как? — она откинула голову вверх, чтоб уж точно суметь попасть в него взглядом, смотря на него теперь с прикрытыми веками и хитрым прищуром.              — Тебе просто повезло, что я был тут недалеко, — он остановился напротив, не убирая руки с её плеч, — зачем ты так напилась?              — Захотела, — она закатила глаза. — А если бы был далеко, не пришел бы?              — Пришел, — совсем искренне улыбнувшись, он покачал головой, — просто немного позже.              Она, будучи в абсолютную стельку и имея тотальное неверие в то, что он честен, лишь фыркнула. Конечно, он не давал поводов не доверять ему. Но что она знает о нём? По пальцам можно пересчитать. Чего он не знает о ней? Пересчитываем так же. Всё у них было в точности да наоборот друг для друга. И не сказать, что она прям вываливала на него тонну информации, нет. Просто он был мало того, что идеальным слушателем, так ещё и вопросы нужные задавать умел. Она таким даром не обладала.              — Я устала, — через пару пройденных метров, когда до дома оставалось всего ничего, выдала она, присев на корточки и обхватив коленки руками, совсем как маленькая.              — Тебя точно не тошнит? — он остановился на достаточной дистанции от неё, чтоб не смущать лишний раз.              Взглянув куда-то в небо, изображая задумчивость, она нахмурилась. Аме кивнула.              — Тогда вставай, — он упер ладони в свои колени и наклонился к ней.              — Я отдыхаю.              — На скамейке отдохнешь, — он показал большим пальцем себе за спину.              Не уловив лживых нот в голосе Сатору, она поднялась на ноги. Ненадолго.              — Только не ори, если не хочешь, чтобы меня забрали наши доблестные стражи правопорядка.              Не дав ей опомниться, подхватил на руки, перекидывая через плечо, будто свернутый ковёр подобрал. Она широко распахнула глаза, пытаясь понять заторможенным разумом, что это сейчас произошло. Не успела даже пискнуть, как они оказались у подъезда.              «Чего? Отключилась, пока нёс?», — подумала она.              Сатору поставил её на землю, делая шаг назад после. Она непонимающе покрутилась на месте, совсем не соображая, как они так быстро тут оказались. Пройти оставалось около трёх домов до точки назначения, на что должно было уйти примерно семь минут. По ощущениям — прошло семь секунд.              — Заходи, — он открыл подъездную дверь, указывая ей жестом на вход.              Любой бы ощутил себя глупо в этой ситуации. Аме чувствовала себя ещё и сумасшедшей, но списала всё на градус алкоголя, беснующегося в крови.              В попытках подобрать нужный ключ для одного из двух замков на двери, она умудрилась обронить всю связку. Протяжно вздохнув, она присела за ней, боковым зрением подмечая, что Сатору даже не собирается уходить, только наблюдает за каждым её действием, держа руки в карманах.              «Может, всё-таки маньяк?»              — Голоса в голове шутят смешнее меня? — спросил он, когда они вошли в квартиру.              — Чего?              — Улыбаешься невпопад, — он легонько ткнул её пальцем в уголок губ.              — Просто думаю о том, насколько ты странный. Убьешь меня сейчас?              — Ты и сама прекрасно справляешься.       

Sound: Billie Eilish — CHIHIRO

             Она подумала пару секунд, в попытке уловить смысл, но всё же решила переспросить:              — Ты о чём? — Аме уже поглядывала на железную ложку для обуви, прикидывая в голове как ею вообще можно обороняться.              — Я о саморазрушении, — он прошел дальше, включая везде свет, словно что-то выискивая.              — Так ты психолог, — заключила она, выдыхая, но не теряя бдительности.              Почувствовав себя уж совсем идиоткой, отпихнула эти мысли в сторону. Ситуаций, в которых он мог нанести удар, было уже достаточное количество. Значит, он просто… Что? И опять миллион вопросов. Плюхнувшись на диван, она устало потёрла переносицу, прикрыв глаза.              — Почему психолог? — он сел на кофейный столик напротив неё.              — Ну, — разлепив веки, она сразу же врезалась в него взглядом и поспешила отвести глаза, — выводы о человеке делаешь по поведению.              — И оказываюсь прав? — он наклонил голову в бок, не понимая её реакции.              — Наверно.              — И ради чего? Кому пытаешься хуже сделать?              — Саморазрушение от слов «сам» и «разрушение», очевидно же, что себе.              Для Аме было всего две нераскрытые эмоции Сатору: глубокая серьёзность и злость. Остальные состояния были уже вдоль и поперёк изучены, включая смущение, которое она прочитала в его глазах в тот день, когда они ездили в горы. Сейчас глядя на его непроницаемо спокойное лицо, ей вдруг стало не по себе, будто он сейчас начнёт её отчитывать. Он лишь вздохнул, оборачиваясь на кухонную зону помещения.              — Хреновый из меня психолог, в таком случае, — сказал он. — Потому что если бы был хорошим, то увидел бы картину целиком. Саморазрушение… Звучит красиво, конечно. Но знаешь, Аме, разрушение редко бывает направлено только в одну сторону. Как волна в пруду: камень падает в воду, и круги расходятся, касаясь всего вокруг.              Ее голова кружилась, и слова Сатору звучали немного расплывчато, как будто доносились издалека.              «Волна… пруд… камень… Что он вообще несет?»              — Бла-бла-бла, — пробормотала она, делая небрежный жест рукой. — Все мы разрушаем себя, Сатору. В чем проблема? — Аме передразнила его, выговорив его имя с той же интонацией, с какой произносил её имя он.              Сатору снова перевел взгляд на нее, и в его голубых глазах мелькнула тень — то ли раздражения, то ли усталости. Она заметила, как напряглись мышцы на его лице, как будто он изо всех сил пытался сдержаться.              — Так что, — он снова вздохнул, на этот раз шумно, будто отгоняя навязчивую мысль, — приставка «само» тут, пожалуй, лишняя. Разрушение, оно такое… заразное. Оно и других зацепит, хочешь ты этого или нет.              Он на секунду запнулся, словно случайно проговорился. Аме нахмурилась, пытаясь сфокусировать взгляд.              — Кого? — с вызовом спросила она. — Кого я должна зацепить? На что намекаешь?              Сатору отвернулся, смотря в окно, и проигнорировал ее вопрос.              — Поэтому тебе стоит подумать, — он сказал, словно обращаясь к пустоте, — кого ещё ты собираешься утопить в этом пруду, прежде чем бросать в него камень. И стоит ли оно того.              Аме поднялась на ноги, пошатываясь. Алкоголь, ударивший в голову очередной волной, требовал внимания, и сложные метафоры Сатору только раздражали.              — Да к черту, — выплюнула она, чувствуя, как в груди поднимается волна гнева. — Говори прямо, если что-то не нравится!              Она развернулась и, не разбирая дороги, направилась к двери, хлопнув ею так, что в квартире задрожали оконные стекла.              «Утопить в пруду, зацепить… Вот зараза».              Пьяные мысли метались в голове, смешиваясь с обидой и непониманием. И даже сквозь алкогольную пелену она чувствовала, как его слова больно задели ее. Потому что, как всегда, он знал правду, которую она так отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя. Метафора вдруг стала до боли понятна. И эта непрошеная «понятность» почему-то жгла сильнее любого прямого обвинения.              Только обернувшись поняла, что зашла в родительскую спальню, от которой шарахалась постоянно, проходя мимо каждый раз. Единственная комната с не зажжённым светом. Она потянула предательски задрожавшую руку к выключателю, но одёрнула в последнюю секунду.              Стояла такая ночь, что каждую звёздочку на небе было видно невооруженным глазом. В окно лился лунный свет, очерчивая силуэты мебели. Проглотив ком в горле, она шагнула дальше. Ноги словно одеревенели, голова опустела. Она слышала, как дверь за спиной скрипнула, но не обернулась, проходя дальше.              — Я не имел ввиду ничего плохого.              Аме проигнорировала его, оглядывая комнату, подмечая детали, которые словно видела впервые. Она даже постельное не сменила с того дня. Запах шампуня матери с подушки уже давно выветрился, а одеколон отца так и стоял на половину полным на прикроватной тумбе. Теперь, когда она сидела на краю кровати, спиной ко входу в комнату, держала в руках их общее фото: на нём маленькая девочка, машет ручкой в камеру, улыбается так заразительно, что кривая улыбка проскакивает и у девушки держащей рамку в руках. По обеим сторонам от ребёнка стоят её молодые родители, глядят на неё с любовью, будто коконом обволакивая, защищая от любых ненастий мира, норовившего сбить с ног любого, кто ослабит бдительность.              Предвестники истерики: слёзы, которые даже смаргивать не приходилось, они сами катились по щекам, падая на тонкое стекло, берёгшее фотографию долгие года. Она выплакала уже столько слёз, что хватило бы на тот самый пруд, в котором тонет сама и топит окружающих, которые пытаясь приблизиться не справлялись с её необъятной тоской, конца и края ей не видя, сбегали. Он не сбежал.              — Почему ты здесь? — шёпотом спросила она.              — Ты позволила, — отозвался Сатору, обходивший изножье кровати.              Он присел на корточки напротив неё.              — Это нестерпимо, — Аме отложила фотографию обратно, — мне так больно, а я даже не знаю, как это исправить, — она хваталась за горло и часто дышала.              Он, не уловив намека, задал вопрос:              — Где болит? Пальцем покажи, — как с ребенком с ней разговаривал, пытаясь выяснить причину недомоганий.              Она ткнула трясущейся рукой в ребра, в то место, где было сердце. Язвительная шутка про сердечный приступ улетучилась с губ сразу, как он поднял взгляд на её лицо, и сам застыл. Сатору не понимал зачем делает всё это: лезет к обычной девушке, настойчиво ищет встреч, пытается её понять. Для чего? В сухом остатке имелось только одно объяснение, не годившееся для него самого, в которое он отказывался верить, клеймя его глупостью.              Не раздумывая, сделал что первое в голову пришло: аккуратно взял её ладонь в свои руки. Не притягивая ближе, не сжимая. Контакт был легким, едва ощутимым, словно проверяя, не отдернет ли она руку. Он круги на тыльной стороне очерчивал большим пальцем, пока слова искал.              — Посмотри на меня, — пауза в ожидании, когда она выполнит просьбу. — Знаешь, — тихо сказал он, глядя на их руки, — есть такая штука… когда тебе очень больно, хочется убежать, закрыться, защититься, — вновь замолчал на пару секунд, подбирая слова. — Но иногда нужно кому-то довериться. Достаточно осознать, что ты не одна. Что кто-то рядом. Что кто-то слышит твою тишину. Я, например, слышу.              Голос был тихим и ровным, без привычной бравады и самоуверенности. Он не предлагал решений, не давал советов. Констатировал факт. Не пытался ее утешить, не пытался ее развеселить, не пытался ее понять. Просто давал ей опору.              Его глаза были единственным, на чем она могла сосредоточиться. В них не было жалости, не было сочувствия, только спокойствие. Она чувствовала, как его уверенность постепенно передается ей. Как его прикосновение помогает ей заземлиться.              Она продолжала смотреть в его глаза, позволяя ему забрать часть ее боли. Сатору не был целителем, не обладал таким даром, не убирал ее страдания, но он помогал ей их пережить. Своим присутствием, своим взглядом, своим прикосновением. Потому что иногда, быть рядом — это всё, что нужно.              Аме не в порядке. Однако, наперебой тянущим её на дно костлявым пальцам сожалений и тоски, она почувствовала себя живой. Не в теории, не в проекте будущего времени, не в слепой надежде. Сейчас. Мерное тиканье часов отбивало по тишине метрономом, гипнотизируя обоих.              Когда по мнению Сатору прошло достаточно времени для того, чтобы начать хоть что-то говорить, он всё-таки позволил себе отшутиться:              — Мне кажется завтра от тебя посетители шарахаться будут, — он ухмыльнулся, вставая с корточек и утягивая Аме за собой, заставляя встать, — от тебя нести будет просто ужасно.              — Спасибо, — она развернулась и на пороге бросила через плечо: — Можешь остаться, я постелю на диване.              Кажется, эту благодарность она произнесла не на слова о предупреждении на завтрашний день. Сатору думал так же.       

***

      Она сбросила пару сообщений Кенджи о том, что ей нездоровится и на смену она не выйдет. Ответив на настойчивые предложения о его приезде, доставке лекарств или фруктов отказом, она свернула мессенджер и потянулась. В сотый раз благодарила себя за то, что предпочитала спустить круглую сумму на алкоголь, потратив сверх нормы, ради собственного самочувствия на утро. Тело хоть и было по ощущениям ватным, за то голова не болела.              С кухни слышалось какое-то копошение. Аме дёрнулась, спохватившись: он и вправду вчера остался. Куски воспоминаний вечера всплывали обрывками, набатом отбивая его слова: «Ты позволила»; «Я, например, слышу».              Сквозняк пробился через тонкую тюль штор, обволакивая босые ноги прохладой, когда она спустила их на пол. Тапки стояли у кровати. Кажется, днём ранее она оставляла их в ванной. Телефон издал писк уведомления, и она закатила глаза, думая, что это снова Кенджи пытается задушить своей гиперопекой.       

४०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०४

голубоглазая дылда Я вижу, что ты в сети. Завтрак готов.

४०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०४

      Протяжно вздохнув, Аме поднялась с постели и тут же осела обратно. Всё-таки последствия после выпитого ощущались знатно, несмотря на то что сомнительные градусы она вчера не принимала, а брала только проверенное. Ради справедливости, стоило бы отметить то, что пила она до этого около полугода назад. Перерыв был достаточным. По крайней мере для того, чтобы чувствовать себя паршиво с непривычки.              Она поплелась к зеркалу, опираясь попутно на мебель руками, пытаясь поддержать своё тело, которое отказывалось её слушаться. Протерла лицо влажной салфеткой, чтобы хоть как-то оживиться, и причесала волосы, собрав их в хвост. Около выхода из комнаты повеяло яичницей, которую по всей видимости готовил Сатору.              Опухшие веки вновь напомнили о вчерашнем. По обыкновению, ощущала она себя хоть и разбитой, но утро, мягкими волнами обдавая, смыло всё, что осталось от прошедшего дня. Вместе с тем прибавилось что-то неназванное, отличительная особенность именно этого утра.              Пройдя на кухню, она в ужасе застыла: этот несносный человек навел такой хаос, будто готовил не яичницу, а что-то из меню ресторана с пятью звездами Мишлен. Он, заметив её появление, задвинул один из ящиков и довольно улыбнулся.              — Присаживайтесь, миледи! Великолепный английский завтрак — то, что нужно перед работой! — Сатору поставил перед ней яичницу с беконом, а следом чашку чая, когда она смирилась с утратой порядка и села за стол.              — Я не иду сегодня на работу, — призналась она. — Спасибо, — поблагодарила так же за завтрак, хотя по ощущениям кусок в горло не полезет.              — Так даже лучше, — он хлопнул в ладоши, — значит, поедем на мою работу. Познакомлю тебя с моими подопечными, заодно и погуляем.              Аме опешила. Если она и просила его вчера рассказать о себе больше, то явно не в таком ключе и не так скоро. Ей казалось, что он издевается. Так оно и было.              — Ты рассказывал им обо мне?              — Нет, — явно взбодрившийся этой идеей, он активно жестикулировал, — и думаю, будет честно, если ты не узнаешь о них ничего до встречи. Ты и так осведомлена о планах, а они нет. У тебя преимущество!              — Ага, я в восторге.       Она пребывала в ужасе.              — Не переживай, они хорошие ребята, вы поладите.              Расправившись с едой, Аме поспешила в душ, так как времени в запасе оставалось всё меньше и меньше. Подавив приступ тошноты после плотного завтрака, попыталась воспроизвести на лице подобие макияжа, хоть и легкого: подкрасить ресницы и пройтись по бровям карандашом.              Он вызвал такси и покорно ожидал её у входной двери, пока она завершала свои сборы.              — Я буду убираться пол ночи после твоего рандеву на кухне, — подала заключение она, когда они сели в такси.              — Значит, вечером я вернусь и всё приберу, — сказал он, не поворачивая головы от окна.              Они прибыли к тому парку, где столкнулись впервые пару дней назад, обменявшись тогда любезностями. Аме только сейчас поняла, что их знакомство началось с того, что она вдарила ему под дых. Она криво усмехнулась. Сатору зачем-то попросил её остаться на месте, и, буквально вылетев из такси, проявил какую-то напускную галантность, открыв дверь с её стороны и подав руку.              День обещал быть странным.