Под ребрами

Depuis que j'essaie d'en faire le tour, je cours

Месяц до инцидента.

४०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०४

голубоглазая дылда Аме! У меня деловое предложение. От которого невозможно отказаться.

Аме

Мне уже страшно

голубоглазая дылда Я приеду?

Аме

С каких пор ты спрашиваешь?

४०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०४

      Сатору деловито улыбнулся сообщению и направился прямиком в супермаркет. Кассирша с унылым лицом, разбавленным возрастными морщинами, пробивала его покупки неспеша. Действительно, ей ведь некуда торопиться. Это не она собирается устроить психологическую терапию человеку, вечно попадающему в довольно трагичные обстоятельства.              — Пакет? — сухо спросила женщина.              — Давайте два, — ответил Сатору, пока осматривал конвейерную ленту, на которой едва помещались набранные им покупки.              В его голове зрела весьма наивная концепция плана, следуя которому — невозможно остаться в печали. Глядя на то, как сотрудница супермаркета медленно укладывала его покупки в два пакета, — его мысли вернулись к тому дню, когда он стоял рядом с Аме на похоронах её бабушки.              Полторы недели назад Сатору помог ей организовать достойные проводы старушки. На прощание с усопшей приехал Кенджи. Который не на шутку раздражал своим присутствием Сатору, но был так необходим Аме в тот день. Она сама была похожа на бродячего юрэя, слонявшегося по кладбищу, как неприкаянный. Бледная, с опущенными в землю глазами, но упрямо сжимающая его локоть. Он не говорил ни слова, пока она сама не задавала вопрос.              Когда церемония закончилась, Аме попросила ненадолго оставить её одну.       «Мне нужно время», — сказала она тогда, так тихо, но уверенно, что Сатору ничего не оставалось, кроме как кивнуть.       Он видел, как Накамура подошёл к ней, видел, как его пальцы осторожно касались её плеча, и видел, как она, вопреки всему, слегка расслабилась. В тот момент Сатору почувствовал что-то колючее, раздирающее изнутри органы и обращающее в лоскуты плоть, но сдержался. Она попросила дать ей время — он ей его дал.              Позже он узнал, что Аме взяла длительный отпуск на работе. Это его насторожило. Не потому, что она не имела права на горе, совсем нет. А потому, что он знал её. Она не из тех, кто позволяет себе просить о помощи. Вместо этого она замыкается, прячется, пока не станет совсем невыносимо, а потом делает вид, что всё в порядке.              Ему казалось, что он помог ей измениться. Что сейчас всё иначе. Что глубина болота, в котором она выбирала тонуть — стала мельче. Что теперь это не бескрайние топи, а мелководье покрытого илом водоёма. Он надеялся на это.              Сатору помнил, как первые дни после похорон он не встречался с ней лично, как она и просила, но всё равно приходил туда, где мог её увидеть. Просто наблюдал издалека, чтобы быть уверенным, что с ней всё в порядке. Порой ловил себя на мысли, что это его занятие — глупость несусветная, но ничего поделать не мог. Из раза в раз ноги сами вели его в те места, где он мог встретить Аме.              Он видел её, когда она выходила из дома до ближайшего продуктового. Наблюдал за ней, когда она добиралась до работы, до того, как взяла отпуск. С виду всё было в порядке. Если не знать, что улыбки на её лице были дежурными.       Секунду назад она улыбалась бабушке в ларьке с уличной едой, а вот, уже отвернув голову, уголки её губ сползают вниз и кривятся. Замечал, как её пальцы сжимались в кулаки, как взгляд становился пустым, будто она снова и снова прокручивала в голове что-то, от чего не могла убежать.              Она не выглядела заплаканной. И это было хуже всего. Он не знал, чего ожидать.              Такси, которое он поймал у остановки напротив супермаркета, остановилось у её дома. Сатору вышел, сжимая в руках пакеты с ингредиентами, подготовленными для его стратегии. План был дурацкий, но именно поэтому — идеальный. Аме ненавидела жалость. Зато не могла устоять перед чем-то настолько нелепым, что даже в плохом настроении невольно проскочит луч солнца и она улыбнется.               Он поднялся на третий этаж. Дверь её квартиры была в двух шагах. Отчего-то теперь он почувствовал волнение, накрывающее с головой и стискивающее грудную клетку. Сатору глубоко вздохнул, поставил один пакет на пол и нажал на звонок.              Сначала была тишина. Затем послышались неторопливые шаркающие шаги. Дверь открылась, и перед ним стояла Аме, выглядевшая… неожиданно собранной. Волосы аккуратно уложены и выпрямлены, лицо свежее, без следов усталости в виде небесных оттенков на нижних веках, а в глазах — не пустота, а лёгкое недоумение. За её спиной виднелся пылесос, воткнутый в розетку и стоящие рядом средства для чистки стёкол и пола. Пахло мятой и свежестью кондиционера для белья.              — Ты чего такой торжественный? — спросила она, скрестив руки на груди. — И с кучей… продуктов?              Сатору ухмыльнулся, поднял второй пакет с пола и сделал пару шагов вперёд, не дожидаясь приглашения.              — Принёс дары, чтобы задобрить местное божество, — пока он разувался, она закрыла дверь и попыталась забрать у него один из пакетов. — Нет! Они тяжелые, я сам.              Аме фыркнула, но отступила. Он прошёл на кухню, поставил пакеты с краю столешницы и начал выкладывать содержимое: ягоды, какие только смог найти, молоко, яйца, муку, — всё, что было в магазине для реализации его идеи, включая пачку какого-то экзотического чая с радужной надписью и пляшущими буквами на упаковке: «ДлЯ дУшЕвНоГо РаВнОвЕсИя».              — Это что за шарлатанство? — Аме взяла упаковку, повертела в руках и приподняла одну бровь.              — Говорят, если заварить и выпить под полной луной, то все проблемы решатся сами, — серьёзно ответил Сатору, упираясь локтями в столешницу и наблюдая, как она тоже начала разгребать эту феерию, напоминающую ограбление магазина «Всё для выпечки».              — А если полной луны нет? — вдруг спросила она.              — Тогда, к сожалению, придётся решать их самостоятельно.              Она покачала головой, но уголки губ дрогнули.       Сатору начинало становиться жарко. Он, опрометчиво доверившись прогнозу, который гласил, что весь день будет пасмурно, — надел чёрную водолазку. Теперь его тело норовило свариться заживо. Аме, заметив стекающую по его виску капельку пота, спохватилась и быстрым шагом поспешила на балкон, — за вентилятором.              Когда она выставила нужный режим и включила технику в розетку, — Сатору вновь пришёл в себя и принялся болтать, рассказывая ей самые абсурдные факты, которые только мог придумать, смешивая их с информацией, вычитанной в интернете по пути к ней:              — Кстати, ты знала, что если смешать чернику с молоком и оставить на подоконнике, то через три дня получится натуральный краситель для ткани?              — Ты это сам придумал? — она покосилась на него, изучая содержимое второго пакета. — Если бы я знала, что ты оживишься от вентилятора, не включила бы его…              — Не увиливай, ты для этого его и включила, — протянул он. — И нет, придумал не сам, это древний рецепт монахов-алхимиков.              — Монахи-алхимики… — повторила она, выуживая из пакета упаковку молока.              — Ещё они утверждали, что если добавить в тесто слишком много яиц, то оно превратится в некое подобие новой формы жизни, — восторженно продолжал Сатору.              Аме закатила глаза, но уже не могла скрыть улыбку.              — Может ты уже скажешь, что у тебя за предложение «от которого невозможно отказаться»? — Ито имитировала пальцами кавычки.              Сатору замолчал, сделал паузу для нагона драматизма, затем вздохнул и начал:              — Понимаешь ли, одной девушке очень нравятся ягодные торты, — он почесал затылок и поднял глаза к потолку, — и она сказала мне держаться от нее подальше некоторое время… Поэтому я подумал подкупить её внимание тортом. Но абсолютно не умею их готовить. А покупать в магазине — это не то. Хочу всю душу вложить ради неё! Уверяю тебя, она того стоит.              Повисла недолгая пауза.       — Чего? — Аме нахмурилась.              — Того! Она оттолкнула меня, представляешь? Я был глубоко опечален её решением, но ничего не мог поделать… Вот, как-то так. Научишь меня готовить торты?              — А-а, — протянула Аме, — ага.              Она отвела глаза. Сатору почудилось, что её реакция приобрела грустные нотки.              — Ты чего? — он наклонился, пытаясь поймать её взгляд.              Аме отвернулась от него к пакетам, начав перебирать продукты с преувеличенным вниманием и хмуря брови.              — Ничего. Просто… странные вы какие-то. Она — отталкивает тебя, а ты вместо того, чтобы поговорить с ней — учишься печь торты.              — Ну, она особенная, — Сатору сделал паузу, подбирая слова и следя за её реакцией с легкой ухмылкой. — И, знаешь, у неё есть одна черта…              — Какая? — Аме всё ещё не смотрела на него, но пальцы машинально замедлились.              — Она не понимает, когда речь идёт о ней.              Ито замерла. Потом медленно повернулась, и он увидел, как в её глазах мелькнуло осознание, смешанное с недоверием. Торжественные фанфары заиграли в ушах Сатору, и он постарался придать лицу непроницаемое выражение. Но из-за дрожащих уголков губ, получалось совсем плохо.              — Ты сейчас…              — Говорю же: особенная.              — Это же не про…              Сатору взял пластиковый контейнер с малиной и протянул ей с самым невинным видом:              — Ну что, поможешь мне задобрить эту… как ты её назвала? Странную девушку, да?              Аме схватила лежащую рядом прихватку и швырнула в него. Он словил её на лету и рассмеялся, уворачиваясь теперь от силиконовой лопатки для готовки, которой она замахнулась на него.       Осознав всю абсурдность ситуации, Аме задержала руку в воздухе, а затем медленно опустила на столешницу, выпуская из пальцев лопатку. Сатору осторожно выглянул из-за собственных ладоней, которыми прикрывался от её атак и сощурился, заметив её пунцовые щёки.              — Так… научишь? Я правда не умею.              Наступила пауза. Потом Ито глубоко вздохнула, и её лицо наконец расслабилось.              — Ладно, — она взяла контейнер с ягодами, — но приготовься к тому, что это будет долгий процесс.              — Я никуда не тороплюсь, — ответил Сатору, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которая заставила Аме на мгновение задержать дыхание.              Она отвернулась к столешнице, чтобы скрыть дрожь в руках, и принялась раскладывать ингредиенты.       

***

      — Сначала нужно просеять муку, — сказала она, и в её голосе появилась твёрдость шеф-повара, — а потом я покажу, как правильно взбивать яйца.              Сатору кивнул, наблюдая, как под её пальцами обычные продукты начинают превращаться во что-то большее. Позже Аме включила радио — тихая мелодия, похожая на блюз, заполнила кухню-гостиную. Она заставила Сатору надеть фартук, который раньше носил Кенджи, когда приходил к ней «погостить» в трудные периоды её жизни.              Девушка сосредоточенно взбивала крем, добавляя молоко по каплям, чтобы добиться идеальной воздушной текстуры. Белые брызги случайно попали ей на щёку, оставив молочный след.              — Ты запачкалась, — усмехнулся Сатору, протягивая палец, чтобы стереть каплю.              Аме инстинктивно отпрянула, но он уже успел провести пальцем по её коже, отчего у неё по спине пробежали мурашки.              — Не отвлекай, — пробормотала она, возвращаясь к взбиванию. — Видишь? Крем должен быть как облако.              Сатору наблюдал, как её тонкие пальцы ловко управляются с венчиком. Черника, покоившаяся в миске неподалёку, казалась каплями ночи среди белоснежного молока. Он взял несколько ягод и бросил в крем. Сок от них успел растечься по его пальцам, оставляя фиолетовые пятна.              — Эй! — возмутилась Аме. — Ты всё испортишь!              Он ухмыльнулся и вдруг провёл испачканным пальцем по её носу, оставив фиолетовую точку.              — Сатору! — она возмущённо топнула ногой, но он только рассмеялся.              — Теперь мы в одной команде, — отшутился он, показывая свои испачканные подушечки пальцев.              Аме глубоко вздохнула, и склонилась уже над коржом, стараясь сохранить серьёзность, но уголки её губ предательски подрагивали. Сатору наблюдал за ней, облокотившись одним локтем на столешницу.              — Ну-у, — протянул он, — хватит быть такой серьёзной! Вот если бы я не пришёл, точно бы превратилась в зануду.              Она тихо вздохнула, отворачиваясь. Эти его вечные подколки иногда действовали ей на нервы. Аме ведь и так переживала из-за всего, а он еще и масла в огонь подливал.       Сатору, заметив, как она помрачнела, немного смутился. Он не хотел ее обидеть. Но сейчас переборщил. Конечно, он любил ее поддразнить, но не хотел по-настоящему расстраивать. Он приблизился, наклоняясь к ней, чтобы рассмотреть ее лицо. Оценить, так сказать, масштаб нанесенного ущерба. Хотел проанализировать по ней, насколько сильно она обиделась. Ему просто было любопытно.              Аме резко обернулась, и в этот момент случилось неожиданное — она легонько укусила его за нос.              — Ай! — Сатору отпрянул, широко раскрыв глаза.              Они замерли, глядя друг на друга. Вентилятор на столе продолжал равномерно гудеть, разгоняя по кухне прохладные потоки воздуха. Луч заходящего солнца пробивался сквозь занавеску, подсвечивая пылинки, которые медленно кружили в воздухе. Аме стояла, застыв с черничным пятном на кончике носа, а Сатору ощущал на своей коже едва заметное покалывание там, где ее зубы коснулись его носа.              В его голове что-то щелкнуло.              Внезапно он заметил все эти мелочи сразу: как ее ресницы отбрасывают тень на щеки, как вздымается грудная клетка под легкой футболкой, как палец нервно теребит край фартука. Запах черники смешивался с ароматом свежего коржа и крема, а из радио тихо лилась фортепианная мелодия, которую, как ему показалось, он слышал в кофейне, в тот день, когда они познакомились.              Рассудок отчалил и стих, а бешеный стук сердца только усилился. Он забыл о торте, о креме, о муке, о чернике, о ноющей боли на кончике носа. Сатору шагнул вперед. Его рука сама потянулась к ее лицу, пальцы скользнули по щеке, задевая по пути то самое черничное пятнышко, и оставляя на щеке новые.              Она подняла глаза — большие, испуганные, прекрасные. В них отражалось все: и лучи закатного солнца, и пылинки, и он сам.              Поцелуй случился сам собой. Ее губы оказались мягче, чем он представлял, слегка липкими от крема, который она периодически пробовала на вкус. Она вздрогнула, но не отстранилась. Со столешницы упала ложка с глухим звоном, когда она задела её ладонью, проехавшейся по столешнице. Его свободная рука нашла ее талию и притянула ближе.              Её губы дрогнули под его прикосновением — сначала неуверенно, почти испуганно, потом теплея, отвечая. Вентилятор гнал прохладный воздух, но Сатору чувствовал только жар, разливающийся от точки, где их тела соприкасались. Её пальцы вцепились в его фартук и водолазку, сминая ткань.              Всё это было неправильно — они стояли посреди какого-то хаоса, с мукой в волосах и черничными пятнами на одежде и лицах, а он… он не мог думать ни о чём, кроме того, как её ресницы трепещут, когда она закрывает глаза, как её дыхание сбивается, когда он слегка наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй.              Он собрался отстраниться — слишком быстро, слишком резко, — но в последний момент не удержался и слегка прикусил её нижнюю губу.              Аме ахнула, широко распахивая глаза и прикрывая рот ладонью.              — Это за то, что притворялась, будто не понимаешь о ком я говорил.              — Я не притворялась! — её щёки вспыхнули ещё ярче. — Ты просто… ты вообще…              — Гениален? Обаятелен? Неотразим?              — Невыносим, — выдохнула она, но пальцы так и не разжали ткань его одежды.              Радио в углу переключилось на новую песню — что-то лёгкое, гитарное. Вентилятор гудел, как пчела, застрявшая между оконных рам. А где-то за окном, во дворе, в последних лучах солнца, кто-то громко смеялся, совсем не подозревая, что в этот момент в маленькой кухне на третьем этаже мир перевернулся с ног на голову.              — Так что, шеф, — его голос зазвучал непривычно хрипло, — продолжаем урок?              Аме посмотрела на разгром вокруг — рассыпанную муку, опрокинутую ложку, крем, который уже начал подсыхать на столешнице. Потом на него — на его испачканную водолазку, на его ухмылку, на его глаза, в которых теперь плавало что-то новое, что-то тёплое и невыносимо нежное.              — Торт… — начала она.              — Да?              — Торт мы, кажется, уже испортили.              Сатору тихо рассмеялся и притянул её снова, на этот раз избегая слов — пусть молчание и прикосновения скажут всё заместо неловких фраз.       

***

      Тусклый фонарный свет глушил непроглядную темень парка. Блуждающие потоки ветра пританцовывали вокруг стволов деревьев. А звёзды нагло глазели с неба на развернувшуюся перед их взором картину.              Сатору, точно, как подросток, тащил Аме за руку к пруду, что-то прикрикивая через плечо об утках и хлебе, который тем определённо точно нельзя вручать в виде корма, но доставить пернатым радость очень хотелось, поэтому он пожертвует залежавшейся в кармане булкой.              А она смеялась. Заливисто хохотала до проступивших в уголках глаз слезинок, до того, что лицевые мышцы сводило и улыбаться становилось больно. Каждый её смех был для него маленькой победой — над грустью, над одиночеством, над всем тем, что так долго держало её в своих цепких лапах. Аме относила эту боль к числу приятных, нежели сковывающих конечности и заставляющих замолчать на многие часы или дни. Ей это было чуть ли не в новинку. За прошедший год она только и делала, что хмурилась или плакала.              Теперь смеялась.              Сатору, определённо, — это доставляло удовольствие. Он ловил каждую улыбку коротким поцелуем, будто даря ещё больше поводов для веселья. Ему нравилось наблюдать за её краснеющими щеками; за тем, какое выражение принимало её лицо, когда он неожиданно наклонялся к ней; за тем, как она едва вздрагивала, когда он это делал.              — Мы так никогда не дойдём, — сказала она, когда Сатору затормозил у пруда.              Они собирались наведаться в круглосуточный супермаркет и всё-таки купить нормальный торт. От того, который готовили они, — остался в живых только корж. И то, сомнительно — на нём красовался размазанный неровно крем, успевший обветриться, пока они были заняты более важными делами.              — Работают круглосуточно, значит — подождут, — он нехотя отпустил её руку и полез ладонью в карман, через секунду выуживая оттуда целлофановый пакет с изрядно раскрошившейся булкой.              — Боюсь, булку им давать нельзя не из-за того, что она им вредна… — Аме ткнула пальцем в плесень, расползающуюся по поверхности. — Знаешь, не хотела бы я оказаться в твоем кармане.              — Это ещё почему? — он кинул пакет с булкой через плечо, филигранно попадая в мусорное ведро и снова беря девушку за руку.              Теперь он не тащил её наспех, просто шёл вдоль петляющих парковых дорожек, потеряв всякий интерес и к пруду, и к уткам, которых от недугов спасла Ито.              — Забудешь про меня, так и заплесневею, — она показала свободной ладонью себе за спину, туда, где осталась мусорка.              Он выгнул одну бровь, снова остановился, и, поймав пальцами её подбородок, повернул её лицом к себе. В его глазах горела такая нежность, что у Аме перехватило дыхание.              — Забуду? Тебя? — Сатору прищурился. Его голос звучал тихо, но в нём была такая уверенность, что она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.              Аме только хотела ответить, но слов отчего-то не нашлось. Её спас трезвонящий мобильник Сатору. Он выдохнул и склонив голову, не разгибаясь, достал его из кармана, попутно роняя тихий комментарий «Вот лучше бы он заплесневел».       

Sound: Tommee Profitt, Fleurie — Tragic

             Посмотрев на контакт, высветившийся на экране, он нахмурился.              — Я на минуту.              Аме осталась около скамейки, пока он делал пару спешных шагов в сторону. Она опустилась на деревянную, прохладную поверхность.              До неё доносились только обрывки его реплик, но часть из них, как она не старалась глушить их собственными мыслями, всё равно долетали до её ушей.              — Кенто! — рассмеялся он, — ты из-за своей глупой привычки по ночам не спишь? Тебе нужен собеседник? Прости, я немного занят… — что-то на том конце трубки заставило его замолчать и повернуться к Аме спиной. — Чего? Нет… — голос сделался непривычно напряжённым, и теперь Аме, наоборот, как бы не хотела — не могла услышать, что он говорит. — В Сибуе?.. А ты… Нанами, я сказал, что сейчас…              Прошло ещё пара мгновений, прежде чем он положил трубку и сунул телефон обратно в карман. Ито видела, как он не спешит поворачиваться. Он опустил голову, зарылся пальцами в волосы и, казалось, даже не дышит. Но через секунду, он уже шел обратно к ней, улыбаясь. Только теперь улыбка получалась какой-то натянутой.              — Это по работе, извини.              — Что-то случилось? — она заглянула ему в глаза, когда он сел рядом.              — Да, знаешь, — он неопределенно махнул рукой в сторону, — один студент в последнее время часто бедокурит, и нам кажется, что…              Он напрягся и обернулся за спину, где за линией газона, на парковке, останавливался тонированный автомобиль. Сатору глухо выругался и нахмурился.              — Кто это? — Аме вернула взгляд к нему, но он не сводил глаз с высокого мужчины, вышедшего из авто.              Сатору не отвечал, сжав губы в тонкую линию. Он моргнул, ненадолго задерживая веки в закрытом состоянии и выдохнул, принимая маску спокойствия. Почти высокомерия. Откуда это взялось?              Аме никогда его таким не видела.              — Годжо, — блондин остановился прямо на газоне, держа руки в карманах брюк, — надо ехать. Руководство просило тебя лично присутствовать на обсуждении этого плана.              — Я сказал, что занят, — он закинул руку на спинку скамейки, закрывая тем самым половину лица Аме.              Аме почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Воздух вокруг внезапно стал гуще, тяжелее, будто заряженным невидимым напряжением. Она видела, как пальцы Сатору непроизвольно сжались в кулак, когда он ответил:              — Я разберусь с этим завтра.              Нанами покачал головой, и его очки холодно блеснули в свете фонарей.              — Ты знаешь, что не можешь отложить это, — его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась стальная непреклонность. — Особенно после того, что нам рассказали пару дней назад.              Аме заметила, как дрогнула челюсть Сатору. Он резко встал со скамейки, обошел её и заслонил вид на незнакомца собой.              — Десять минут, — сквозь зубы процедил он. — Подожди в машине.              Когда Нанами отошёл, Аме встала и схватила Сатору за рукав.              — Что происходит? — её голос дрожал, хотя она старалась этого не показывать. — Кто этот человек? Почему он называет тебя так? И что вообще…              Сатору повернулся к ней. Его глаза — обычно такие живые и насмешливые — теперь казались плоскими, как стекло.              — Я объясню. Но не сейчас, — он достал телефон. — Я вызову тебе такси.              — Нет! — она сжала его руку сильнее. — Пожалуйста, хотя бы скажи, что тебе ничего не угрожает.              Он замер. В его взгляде промелькнуло что-то болезненное.              — Аме, — пальцы Сатору дрогнули, когда он коснулся её щеки. — Поверь мне, я бы рассказал тебе всё, если бы мог. Но некоторые вещи… — он повернул голову туда, где Нанами нетерпеливо смотрел на наручные часы. — Некоторые вещи мне нужно рассказать тебе с большим запасом времени. А сейчас у нас его нет.              Она отстранилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода. Годжо? Она впервые слышала его фамилию. Она вообще ничего о нём не знала. Осознание этого факта дошло до неё только сейчас, спустя долгих два месяца.              — Ты… ты вообще кто? — прошептала она. — Я не знаю о тебе ничего. Ни конкретного университета, ни сколько тебе лет, ни…              — Мне двадцать восемь, — быстро перебил Сатору. — И я… — он запнулся, слова застряли у него в горле. Он понял, что слишком много недоговорил ей. — Я преподаю, да. Я не врал. В университете. Просто… — он выдохнул, — ладно, всё не так просто.              Нанами сделал шаг в их сторону.              — Годжо. Время.              Сатору резко выдохнул и полез в мобильник. Пока он что-то торопливо набирал в телефоне, Аме услышала, как Нанами отвечает на звонок.              — Как далеко оно успело… — бормотал он. Аме услышала лишь последний вопрос: — какой ранг у этого проклятия?              Её сердце ёкнуло. Проклятие? Сатору испуганно покосился сначала на «коллегу», а затем на саму девушку.              — Я вызвал такси, — голос Сатору вернул её к реальности. Он снова взял её за руку и потянул к остановке, куда уже наспех парковался серебристый седан.              Аме дернула рукой в знак протеста.              — Скажи мне, что это значит?              — Пожалуйста, — Сатору потянул её сильнее, отчего подошвы её кроссовок проехались по асфальту, пока она упиралась пятками в землю, а запястье обожгло колющей болью от сопротивления. — Я прошу тебя впервые за всё время… ради меня, сделай так, как я говорю.              — Не хочу!              Голос Аме сорвался на высокой ноте, эхом разносясь по пустынному парку. Она вдруг осознала, что дрожит всем телом, ощущая на подсознательном уровне внутреннее леденящее предчувствие.              Сатору замер. Его пальцы разжались, освобождая её запястье, где уже проступали красные следы. В его глазах — этих обычно таких уверенных, насмешливых глазах — она увидела что-то, от чего сердце упало в пятки.              То же выражение.              Те же тени под глазами.              Тот же взгляд.              — Ты… — её голос стал тихим, сдавленным, — ты умереть собираешься?              Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые. Сатору моргнул пару раз, глядя на неё.              — Что? Нет, — он резко засмеялся, но звук получился фальшивым, — ну разве что от скуки, если Нанами будет всю дорогу читать мне нотации.              Он попытался ухмыльнуться, но улыбка не добралась до глаз. Аме видела, как его зрачки расширились, как напряглись мышцы челюсти.              Так же, как у мамы за день до той аварии.              Так же, как у бабушки в тот последний вечер.              — Не ври мне! — её крик прозвучал неожиданно громко. — Я вижу! Я вижу это в твоих глазах! Ты… ты прощаешься, да?              Таксист нетерпеливо посигналил. Сатору вдруг схватил её за плечи, притянул так близко, что почти прятал её в своих объятиях.              — Послушай меня, — его голос был низким, хриплым, — я не собираюсь умирать, глупость эту из головы выкинь. Но мне правда нужно идти. И мне нужно знать, что ты в безопасности. Пожалуйста.              Его дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то ещё — чем-то металлическим, будто он только что грыз гвозди. Аме почувствовала, как её веки становятся влажными.              — Обещаешь? — она прошептала.              — Обещаю, — он быстро поцеловал её в лоб и открыл дверцу такси. — Напишешь, когда доедешь?              Она кивнула, не в силах сказать ни слова. Когда машина едва тронулась, Аме прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как две фигуры быстро удаляются в сторону машины. Нанами что-то говорил, жестикулируя. Сатору кивал, затем внезапно обернулся и помахал ей вслед.              Это было так по-детски нелепо, что у неё перехватило дыхание и на секунду уголки губ дрогнули.              «Проклятие», — всплыло в памяти, — «какой ранг у этого проклятия?»              Такси свернуло за угол, и они исчезли из виду. В кармане зажужжал телефон. Ей не надо было и угадывать, чтобы наверняка знать, от кого оно пришло. Она сжала мобильник в руке, как только вытащила.       

४०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०४

голубоглазая дылда я куплю торт на обратной дороге ты же пустишь? (╥﹏╥)       За окном мелькали огни ночного города. Такие яркие и такие… пустые. Она вернула внимание к телефону. Было заметно, что Сатору писал торопливо: ни заглавных букв, ни точек.

Аме

Ты точно вернёшься?

[Не отправлено]

      Палец замер над кнопкой отправки. Удалила. Переписала.

Аме

Пущу. Будь осторожен. ♡

४०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०॰०४

      Она нажала на кнопку выключения телефона. Экран погас, отражая её собственное лицо — бледное, с покрасневшими глазами.              Аме вспоминала лишь о том, как её бабушка много лет назад в одном из приступов бреда безостановочно твердила о проклятых духах, забравших её любимую дочь. И которые неизбежно доберутся и до неё.