Под ребрами

      Сатору волочил ноги по коридору магического колледжа, едва не спотыкаясь о них же. Он не понимал откуда явились к нему те чувства, что вгоняли его в такое бессилие. Он зашел в первую попавшуюся комнату и выдохнул, как только сел на стул.              Мысли его крутились вокруг слов директора, который нарочито небрежно рассуждал о том, что менеджеры колледжа наконец отыскали в архивах еще одну побочную ветвь клана Камо, которая, — ах, какая удача, — обрывалась на единственной наследнице редкого дара.              Годжо понял о ком речь. Понял и молчал, слушая его слова. Сатору сообразил про кого говорит директор примерно на середине вступительной речи, обращенной к нему и Кенто.              Он горько усмехнулся собственным эгоистичным планам, которые шли порознь со словами директора. Им было необходимо привезти ее сюда. Эта чертова наследница дара предвидения была нужна им как никогда.              С ее появлением отпала бы всякая необходимость в суматохе и наступил бы покой. Вот только не для нее. Сатору знал ее, и знал слишком хорошо. Он бы предпочел не знать вовсе, если бы ему было известно все с самого начала.              А знала ли она?              Предательски подсказывающий рассудок норовил впустить в его душу сомнения. Конечно же нет, Аме не могла знать, кем является. И все же… Что-то заставляло его из раза в раз сомневаться.              Сатору запрокинул голову к потолку и стянул повязку с глаз. Он не понимал как его угораздило. Почему из всех девушек, что беззаботно себе гуляют по улочкам Токио, ему посчастливилось наткнуться именно на нее в тот день.              А может в этом и состоял ее план?              Он мотнул головой. Аме не могла так поступить, она не могла его предать.              Сугуру ведь смог.              — Твою же мать! — он вскочил со стула и пнул его со всей силы.              Тяжело дыша, он попятился, пока не уперся спиной в стену. Закрывая рот рукой, он сполз вниз, и упер лицо в ладони. Стопа заныла от грубого пинка, скорее всего появится ушиб. Но какая, к черту, разница, если багровый синяк прямо сейчас расползался по его собственному сердцу.              Столько лет он внушал себе, что ничему и никому больше не даст так тронуть его, задеть за живое, вывернуть наизнанку и бросить в лужу из собственных сожалений.              И вот он снова тонет, барахтается, задыхается. Сатору скривился, ловя себя на мысли, как, наверно, жалко он сейчас выглядит. Сделав пару глубоких вдохов, он успокоился и насильно заставил себя выкинуть из головы все соображения, скопившиеся за этот вечер. Ему была необходима возможность мыслить трезво.              Дверь справа от него скрипнула, впуская полоску лунного света из коридора. Кенто замер на пороге, глядя вниз, — на Сатору.              — Наконец-то нашел, — пробубнил он, входя в класс и прикрывая за собой дверь.              — Уходи, — Сатору не поднял головы, только сильнее впиваясь фалангами в пряди волос.              Нанами прошел вглубь, поднял стул, который парой минут ранее был повален яростным пинком, и сел напротив Сатору, так и не поднявшегося с пола.              — Ты знал? — спустя время сдавленно спросил Сатору. — С самого начала?              — Что именно? — Кенто стянул очки с переносицы, потирая ее пальцами. — Что девушка, в которую ты влюблен — наследница дара предвидения? Нет, — он положил очки на парту и скрестил руки на груди, откидываясь на спинку. — И что-то мне подсказывает, что для тебя это тоже оказалось сюрпризом. Догадался, когда ты скривился, будто тебя ударили под дых, после того, как директор назвал ее имя.              Сатору медленно поднял голову, смотря куда-то в сторону пустым взглядом. Глаза были красными, но сухими. Скорее всего, сказывалась усталость. Он положил локти выпрямленных рук на колени и заговорил после короткой паузы:              — Она этого не выдержит.              — Возможно, — легко отпарировал Кенто, даже не подумав.              — Она сломается, Кенто, — настойчивее проговорил Сатору.              — Вероятно, — он непринужденно кивнул.              — И я ничего не могу сделать, — выдохнул он, растеряв весь энтузиазм так же быстро, как он возрос.              — У нас нет выбора, — Нанами поднялся со стула. — Или ты думаешь, что я рад – тащить сюда очередного человека, чтобы превратить его в инструмент или эксперимент, как это случилось с Итадори? — он подошел ближе и присел на корточки перед ним. — Мы оба знаем, что из подобных решений совета — мало таких, что кончились счастливо.              — Ты предлагаешь мне просто привезти ее сюда? — глаза Сатору сверкнули, выражая страх, какой бывает только у диких зверей, загнанных в ловушку.              — Я предлагаю тебе взвесить все варианты.              Нанами хмыкнул и достал из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет. Он чиркнул зажигалкой, ненадолго осветив их лица и прикурил сигарету, после вкладывая ее между пальцев Сатору.              — У меня, в Палермо, есть один хороший знакомый, он владеет баром на побережье, — вновь начал маг, пока Сатору безэмоционально наблюдал за тлеющей сигаретой. — Ему, кажется, требуется помощник. Работа не пыльная, он всему обучит. С жильем поможет, связи организует какие-никакие. Он правда…              — Почему ты вообще пытаешься помочь? — шепотом прервал его Сатору.              Сигарета дотлела до фильтра, и Нанами, заметив это, забрал ее из его рук, чтобы потушить об пол и кинуть в урну. Кенто глубоко вздохнул и протянул Сатору ладонь, предлагая встать. Годжо принял его руку и потер шейные позвонки, остро ощущая, как те затекли.              — Потому что если она повторит судьбу Сугуру, — Кенто выдержал паузу, следя за эмоциями на лице Сатору. Как он и ожидал, Годжо не позволил себе даже мимолетно скривиться, и продолжил тише: — Тогда не выдержишь уже ты.              Сатору лишь фыркнул, натягивая повязку обратно и снова облокачиваясь спиной о стену позади него.              — Нет ничего, что я бы не выдержал.              — Не включай придурка, Сатору, — Нанами поправил ворот рубашки и ослабил галстук, подбирая свои очки с парты. — Если решишь помочь ей сбежать — делай это сейчас. Потом будет поздно. У нас есть около месяца.              Кенто вышел, оставив после себя едва уловимый металлический шлейф. Сатору вытащил из кармана мобильник, даже не представляя, что бы мог написать.       

~~~~~~~~~

Сатору

Я освободился.

Спишь?

Очаровательная Проблема Нет Приедешь?       

~~~~~~~~~

      Сатору позволил себе мягкую ухмылку. Она впервые спрашивала это сама, хотя обычно первым напрашивался в гости он.       

~~~~~~~~~

Очаровательная Проблема Прости, ты, наверно, устал после работы Возможно, хочешь отдохнуть, я все понимаю       

Сатору

Буду через сорок минут.

Торт куплю по дороге.

~~~~~~~~~

      Сатору закрыл окошко мессенджера и вышел из класса, прокручивая в голове всевозможные варианты того, как он преподнесет Аме правду о ней же самой.       

***

      Годжо стоял у ее двери, собираясь с силами. Он продумал даже крайний случай, если Аме все же знала о своих способностях. Но постучать не решался.              Он в третий раз провел по волосам ладонью и выдохнул, находя опору в перилах третьего этажа. Ему было трудно, а показывать этого ей, — он уж совсем не хотел. Ей будет куда хуже.              Сатору глянул на торт в аккуратной коробочке, которую держал за тонкий узел бечевки, и усмехнулся. Ему представилось, как было бы легко, произойди все по простому сценарию: они мирно поговорят, пока Годжо будет буднично рассказывать о проклятиях, о ее даре, который, к слову, — черт знает как, — упустил из виду вовсе. А потом они продолжат пить чай, закусывая его приторным тортом с переизбытком мастики.              Фантастика.              Нет, такого не будет. Примерный диапазон трагедии варьируется от многочасовой истерики, обязательно с криком или надрывным всхлипом, до немого ужаса, который ему придется приправлять собственной говорливостью. Всегда ведь так делал, труда составить не должно. Только не тут-то было. Невыносимой была эта мысль, оттого и медлил.              Каждый удар сердца отдавался в висках беспокойным набатом с тяжелым эхом. Заготовленные фразы, только достигнув разума, — рассыпались, как песок сквозь пальцы. Он знал, что впереди его ждут лишь острые осколки ее доверия, которые ему предстояло собирать голыми руками, приправляя эту кровавую бойню словами, словами, словами…              Самое невыносимое заключалось в том, что он — тот, кто привык диктовать правила игры, ломать реальность под себя, — замер здесь, у двери, как мальчишка, пойманный на вранье.              Собрав всю волю в кулак, он все же постучал. По началу за дверью не было слышно ничего, кроме какого-то монотонного шума, природу которого Сатору поначалу определить не смог. Потом звук быстро прекратился и послышались быстрые шаги, будто кто-то метался по квартире туда-сюда. Он уже успел не на шутку перепугаться, пока дверь не открылась и на пороге не появилась Ито, отгоняя все страхи своим внешним видом.              — Прости, что не сразу открыла, — она выглядывала из-за двери в халате и накинутом на волосы полотенце, — проходи.              Аме двинулась в сторону, пропуская его внутрь. Запах цветочного геля для душа повсеместно обволакивал пространство, заползая, как казалось Сатору, не только в ноздри, но и под самое нутро. Он передал ей коробочку, отсалютовав шутку про мастику и стараясь лишний раз не смотреть на нее. Капли воды скатывались по ее шее, исчезая в складках ткани у груди. Сатору чувствовал, как у него пересохло во рту. Слюна стала вязкой, комом застряв в горле, а где-то внизу живота, низко и горячо, екнуло — глупое, животное чувство, совершенно неуместное сейчас.              — Чай? — коротко спросила она, когда он вошел за ней в кухню-гостиную.              Она раскладывала блюдца и доставала нож, чтобы разрезать торт. Сначала он кивнул, но через секунду, опомнившись, что жест она не увидит, так как занята сервировкой на скорую руку, коротко изъявил согласие вслух.              Она двигалась по кухне с той же легкостью, с которой парой часов ранее помогала ему учиться готовить торты. Будто этот вечер ничем не отличался от десятков других, когда он захаживал к ней. Ложки звякали о стеклышки-блюдца, пока она раскладывала их по местам. Эта обыденность была полна обреченного спокойствия, отчего у него свело желудок.              — Рассказывай, — Аме поставила перед ним чашку, от которой между ними заклубился пар, как дымовая завеса. — Я же вижу, что-то случилось.              — Помнишь, ты как-то говорила, что твоя бабушка… — он взял чашку, быстро отхлебнув кипяток, и продолжил: — Что твоя бабушка видела, как она говорила, всякие… странные вещи? Что она конкретно видела? Она не рассказывала?              Аме задержала на нем недоверчивый взгляд, пока перекладывала в его блюдце кусочек торта. Чуть покривив лицо, она положила десерт и перед собой, вскользь прокомментировав:              — И вправду, зачем тут так много мастики, — будто не услышала или проигнорировала его слова.              Она вздохнула и подперла щеку кулаком, свободной рукой продолжая помешивать чай. Сатору уже хотел прервать затянувшееся молчание и переспросить еще раз, но она его опередила.              — Она говорила, что видела смерть. Не раз и не два. Мама рассказывала, что это сбылось лишь однажды, с соседом, — она кивнула головой в сторону коридора, ведущего ко входной двери, — он выпал с окна после очередной попойки. После этого, многие вещи, о которых она говорила, сбывались все реже и реже, а потом… Она, задолго до прошлого года, сказала, что родителям надо продать машину, — Аме вздохнула и как-то горько улыбнулась, поднимая глаза на него. — Это же просто совпадение, — пожав плечами, добавила: — Совпадения каждый день случаются. Бабушка всегда несла бред, хоть и нельзя так говорить в нынешних обстоятельствах.              — Это не бред, — проговорил Сатору сразу же, не дожидаясь паузы, и решив, что чем быстрее перейдет к сути, тем скорее он с этим покончит. — Проклятия существуют. И твоя бабушка не сошла с ума в полной мере, насколько это интерпретируется у магов. Не знаю как обстояли дела с твоей мамой, но ты точно как-то связана с этим, только я не понимаю… — он изучающе глянул на нее. — Как же им удалось скрыть этот дар в тебе.              Он поднялся со стула и медленно прошелся к книжным полкам, чувствуя, как что-то глубоко внутри него начинает безвозвратно ломаться. Сатору ощущал себя лишь тенью собственного тела, словно смотрел на все со стороны. Его взгляд скользил по полкам, книгам, мелким безделушкам, — в попытках отыскать хоть какой-то намек или ключ к разгадке. Никаких браслетов, колец, подвесок, и уж тем более артефактов он не нашел. Ничего, что могло бы служить реликвией или поглотителем проклятой энергии.              — Этим вечером мне стало кое-что известно, — он снова заговорил, уже осторожнее, подбирая слова, — о твоей семье и твоем происхождении.              Сатору обернулся, чтобы удостовериться, что она все еще слушает, и заметил, что она так и не шелохнулась. Он не придал лицу ни тени эмоций, хотя внутри он весь горел необъятным пламенем. Аме поселилась в его памяти: обжилась, мебель закупила, разложила вещи; руки для объятий расставила, а он смотрел на нее, такую теперь далекую, и такую нещадно близкую. Он нес ее в себе как заведомо проигрышный лотерейный билет, ощущая его вес в кармане каждую секунду, боясь и жаждая момента, когда судьба объявит заветные цифры. Сознание клокотало: «Ты сам выбрал это, мог сбежать и предоставить Кенто сделать это». Сердце твердило: «Не мог, иначе места бы себе не нашел».              Так хотел заткнуть их обоих, в итоге заткнул сам себя, прерываясь в речах.              — Сатору, — выдавила она, — ты сейчас серьезно? Что ты несешь? Проклятия? Дар? Ты вообще сам себя слышишь?              — Я бы предпочел, чтобы это была шутка, но, к сожалению, я не шучу. Я узнал, что ты — последняя наследница дара предвидения из побочной ветви клана Камо. Твоей бабушке удалось скрыть тебя и твои силы… и свое прошлое от тебя и твоей матери.              — Прекрати! — она резко поднялась и задела запястьем чашку, отчего та с грохотом опрокинулась, разливая чай по столу. — Хватит! Моя бабушка была больна! Мои родители погибли в аварии! Это жизнь, это случайность, это несправедливость, это не… — она начинала задыхаться, и Сатору еле устоял на месте, чтобы не сбить собственный настрой и объяснить все до конца. — Это не какие-то сказки о проклятиях и магических кланах…              Сатору видел, как дрожат ее руки, как пелена слез начинала покрывать глаза, отчего ком в его горле на мгновение не дал вдохнуть и ему.              — Я и сам сначала не поверил, — тихо признался он. — Пока сам все не проверил. Все, что ты назвала совпадениями и случайностями – ими не являются.              — Что ты знаешь о моей семье? — бросила она гневно, вздернув подбородок. — Что ты вообще можешь знать?              — Я знаю, что твоя бабушка предвидела смерть твоей матери, — с твердой интонацией продолжал он, стоя вполоборота. — Знаю, что пыталась предупредить. Знаю, что после этого ее сочли умалишенной. Она сломалась, Аме. Не потому что была сумасшедшей, а потому что не смогла предотвратить неизбежное.              Она молча глядела на него, пока он подмечал каждую слезинку, катившуюся по ее щекам и капающую с подбородка. Аме даже не смахивала их, а просто отвернулась от него, обхватила себя руками, имитируя объятия, и прошла к дивану.              — И ты веришь в эту чушь? — надрывно прошептала она.              Сатору сломался. Он на физическом уровне ощутил треск в грудной клетке, словно его тело раздробилось напополам и срослось обратно.              — Нет, — Аме истерично усмехнулась, отрицательно покачав головой, — я не могу… Не верю. Это какой-то абсурд. Ты придумал это, чтобы… чтобы что? — она все еще глядела перед собой, не оборачиваясь к нему. — Чтобы оправдать свои странные исчезновения? Свои секреты?              — Твою бабушку убила ее же проклятая энергия, которую она пыталась подавить годами, — он сделал пару шагов к ней, не решаясь сесть рядом. — Ты можешь не верить мне, имеешь полное на это право, но послушай меня, прошу… — Сатору все же остановился совсем рядом, напротив нее и опустился на корточки, пытаясь заглянуть в глаза, отодвигая пряди волос, предательски скрывающие ее лицо. — Я и сам не всегда знаю как действовать. Много раз чувствовал себя одиноким, даже когда вокруг были люди. Я часто борюсь с проклятиями, которые прячутся в тенях, но порой самые большие битвы происходят внутри нас, — он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, глядя на то, как слезы теперь катятся по его пальцам, и продолжил тише: — Иногда кажется, что вся эта сила и уверенность — это лишь маска, скрывающая настоящую правду. А за ней — страх потерять тех, кого мы любим.              Он сделал паузу, собирая всю решимость для следующих слов. Сатору еще никогда не доводилось говорить об этом вслух в таком ключе. Да, он помнил как в детстве эти слова постоянно рвались из него, когда он обращался к маме. Он признавался в симпатиях нескольким девушкам. Но абсолютно точно мог утверждать, что то, что он собирается сказать, — будет для него в новинку.              Дожил до своих лет и трясусь, как лист на ветру. Глупость какая, главное начать.              — Ты же понимаешь, что твоя бабушка поступила так не из страха, и не из слабости, — вновь заговорил он, борясь с нарастающим тремором в пальцах, до сих пор очерчивающих линии ее лица. — Она пожертвовала всем — репутацией семьи, своим рассудком и даже своей жизнью, чтобы защитить тебя и дать шанс на нормальную жизнь, — он наклонился ближе, ловя ее взгляд. — И сейчас… Сейчас я понимаю ее, как никогда никого не понимал. Я готов на любую ложь, любое безумие, любую жертву, только чтобы ты была в безопасности.              — Зачем тебе это? — обессилено прошептала Аме. — Почему ты постоянно со мной возишься? Ради того, чтобы я в конечном счете принесла пользу?              — Потому что я люблю тебя, — прервал он ее шквал обидных вопросов, порочивших истинную причину.              — Что? — выдохнула она.              — Я люблю тебя, — повторил Сатору. — Люблю так, что это страшнее любого проклятия. Я боялся рассказать тебе все, потому что думал, что тогда ты уйдешь, сказав, что я душевнобольной, — он вдруг усмехнулся. — Разумеется, ты и сейчас имеешь право так сделать, но для начала лучше дослушай до конца…              Годжо не договорил, так как отвлекся на едва уловимое движение с ее стороны. Он перевел внимание обратно к ней и замолк с приоткрытыми губами. Черты ее лица смягчились, слезы почти высохли, оставив в напоминание лишь едва заметные мокрые дорожки. Прижимаясь щекой к его ладони, она закрыла глаза.              Они сидели в тягостной тишине, прерываемой лишь ее прерывистым дыханием. Когда Аме наконец отстранилась, она провела рукой по лицу, смахивая остатки слез.              — Я… я хочу спать, — в ее голосе появилась легкая хрипотца, отчего она коротко прокашлялась в свою ладонь. — Я так устала… Завтра у меня выходной, так что… Объяснишь все завтра, ладно?              — Так ты мне веришь? — с легкой улыбкой спросил он.              — Как я там говорила? Был бы маньяком, уже бы убил. Или это говорил ты… — она фыркнула. — Не важно.              Он молча кивнул, борясь с настигшим его желанием пошутить или сказать что-то неоднозначное. Его сердце сжалось от облегчения и тоски, норовивших устроить бойню внутри его сознания. Повинуясь чувству легкости, Сатору вскочил и прибрался на кухне: вытер разлитый чай, сполоснул чашки, убрал торт в холодильник. Когда он закончил, Аме поднялась с дивана, шагая медленно и заторможенно, пока сбрасывала с волос уже полусухое полотенце. Она направлялась к спальне, но Сатору опередил ее.              — Позволь, — мягко сказал он и, не дожидаясь ответа, осторожно подхватил ее на руки.              Он боялся, что от такого наглого хода Аме на него раскричится или ударит, но она лишь обвила его шею руками и пробормотала ему в шею просьбу выключить свет. По пути к ее комнате он неуклюже выполнил ее желание и плечом толкнул дверь в ее комнату.              Сатору собирался оставить ее в комнате, а самому вернуться к излюбленному дивану, который уже не раз спасал его. Аккуратно опустив ее на кровать, он потянулся за одеялом и собирался накрыть ее им.              — Доброй ночи, — он наклонился, чтобы оставить поцелуй на ее виске.              — А ты… куда? — уже сонно, едва держа веки открытыми, спросила Ито.              Годжо едва не сбило с ног то теплое чувство, что нахлынуло на него. Он прикусил щеку изнутри и быстро проморгался, словно сбивая наваждение, прежде чем ответить:              — Я никуда не ухожу, если ты об этом, — Сатору все же накинул одеяло ей на плечи. — Пойду на диван. Где взять подушку и всякое такое я помню, так что спи, — он уже собирался разогнуться и двинуться на выход из комнаты, но она успела поймать его за запястье.              Пара секунд нерешительности со стороны девушки стоили ему кучки нервов, которые погибли, сражаясь за спокойствие своего хозяина.              — Ты можешь лечь со мной, — неуверенно предложила она и выдохнула.              Он замер, прокручивая ее слова снова и снова, пока не убедился в том, что ему не послышалось. Коротко кивнув, он отошел к изножью, думая, куда можно было бы скинуть верхнюю одежду.              — Повесь на стул, — зарывая половину лица в одеяло, пробормотала она, и двинулась ближе к краю, освобождая еще немного места на неширокой кровати.              Он снял легкую кофту вместе с футболкой и повесил их на указанное место. Сатору лег по другую сторону, стараясь не занять слишком много пространства, которого и так не было в излишке. Его тело прильнуло к ее спине, повторяя изгибы ее позвоночника, пусть и покрытого слоем одеяла. Рука инстинктивно обвила ее талию, притягивая еще ближе, пока ее спина окончательно не уперлась в его грудь. Он почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности, затем постепенно расслабилась, пока он просовывал вторую руку под подушку.              — Одеяло, — проворчала она, вытаскивая края из-под Сатору, чтобы укрыть и его.              Когда затеянное ей все же удалось, по его коже пробежали мурашки там, где оголенные предплечья касались ее рук, где ее ледяные пятки уперлись в его голени. Он вдыхал запах ее волос, от которого голова одновременно шла кругом и утихала.              Ее дыхание стало ровным, глубоким, переходя в легкое посапывание. Он провел пальцами по ее животу, чувствуя равномерный подъем и спад.              Как убитая спит. А если бы я и правда задумал плохое?              Мысль о ее безоговорочном доверии пронеслась тихой ласточкой, заставляя улыбку тронуть уголки губ. Напряжение дня, адреналин, страх — все медленно оседало и растворялось в тишине квартиры, в теплом облаке ее присутствия. Его веки стали тяжелыми, как свинцовые гири. Он переплел ее пальцы со своими на уровне ее груди, чувствуя в запястье легкое покалывание, какое исходит только от ощущения проклятой энергии и усмехнулся схожести таких разных чувств.              Никуда не отпущу.              Последняя осознанная мысль была полной тихого изумления перед этим простым чудом — быть нужным, быть принятым, быть здесь. И затем темные, теплые воды сна сомкнулись над ним, унося в мир, где не было ни проклятий, ни прошлого, ни будущего. Только тихий шепот ее дыхания и ощущение дома там, где раньше была лишь пустота.       

***

      Сознание вернулось к нему медленно, пробираясь сквозь бархатные обрывки сна. Первое, что он ощутил — пустоту. Холодное пространство простыни рядом, где должно было быть ее тело. Там, где еще несколько часов назад лежала ее теплая спина, теперь зияла ледяная пропасть.              Паника ударила его в виски — тихая, но настойчивая, как тонкий пласт проволоки, впивающийся в разум. Он резко сел на кровати, сердце колотилось в бешеном ритме, сжимая легкие по инерции.              Ушла. Испугалась. Сбежала.              Мысли метались, сталкиваясь лбами, рисуя самые мрачные картины. Он уже видел ее — на вокзале, в аэропорту, в толпе, растворяющуюся навсегда. Вчерашняя капля близости казалась миражом, жестокой насмешкой.              Он сорвался с кровати, натягивая футболку, не утруждаясь накинуть кофту. Пальцы плохо слушались, путались в ткани.              Идиот. Годжо, ты полный идиот. Напугал, обрушил правду на ее голову, а потом уснул, как сурок.              Он уже представлял, как мчится по улицам, как врывается в аэропорт, как...              Дверь в квартиру скрипнула. Он замер, как вкопанный, с одной рукой, просунутой в короткий рукав футболки и растрепанными волосами.              Аме стояла на пороге, держа в руках бумажный пакет, из которого тянулся соблазнительный аромат свежесваренного кофе и теплой выпечки. На ее лице не было признаков ни страха, ни бегства — лишь легкая пелена усталости от раннего утра и… насмешливый интерес.              — Ты уже собрался? — спросила она, проходя мимо, дальше по коридору. — Или это новый стиль? Странно-асимметричный?              Он выдохнул так, что у него закружилась голова. Вся паника, все адреналиновые бури разом схлынули, оставив лишь слабость в коленях и глупое, немое облегчение. Радость, острая и стремительная, ударила в грудь, заставляя сердце биться чаще, но уже по другому поводу.              — Я… — хриплым голосом выдавил он. — Проснулся один.              — Так я же не прикована к кровати, — она прошла к кухонным столешницам и принялась расставлять покупки. — Кофе будешь? Или продолжишь свой перформанс?              Он посмотрел на свой все еще полуголый торс, заметив ее порозовевшие щеки и сам залился краской, натягивая футболку до конца.              — Кофе, — кивнул он, наконец-то чувствуя, как земля перестает уходить из-под ног. — И… что это? — кивнул он на пакет.              — Канноли, — она повернулась к нему, и в ее глазах играли знакомые озорные искорки. — Решила, что после вчерашнего мы заслужили что-то послаще. Хотя… — она прищурилась, — если ты все еще собираешься сбежать…              — Нет! — он перебил ее слишком резко, слишком поспешно, и тут же поправился, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — То есть… нет, я никуда не бегу.              Она протянула ему бумажный стаканчик, с дымящимся кофе, предварительно сняв крышку. Их пальцы соприкоснулись, и он почувствовал, как по его руке пробежал теплый разряд.              — Тогда садись, — она улыбнулась, и это была не та осторожная, натянутая улыбка, что была раньше, а что-то более настоящее, искреннее. — Завтрак ждать не будет. И рассказывай. Ты обещал.              Сатору понял, что самое страшное позади. Впереди был только кофе, сладкая выпечка и долгий разговор… И ее рука, «случайно» касающаяся его ладони на столе, постоянно отвлекающая от повествования, то и дело сбивая с ниточки своими поглаживаниями. И это было большее, на что он мог надеяться, когда представлял этот разговор прошедшей ночью.              Он объяснял около часа только основную информацию о мире, который таился на задворках, в тени обычного человеческого спокойствия, попутно отвечая на ее вопросы. Когда он перешел к информации, которую добыли менеджеры магического колледжа, — тут настала пора тишины, Аме молча внимала каждому слову о своих родных, прежде чем Годжо заговорил о предках, живших ранее.              — То есть она ничего тебе не оставляла? — с досадой проговорил Сатору.              — Это может быть только физический объект? Каков шанс, что это вообще передалось мне? — в ответ Аме засыпала его вопросами.              — Физический? Не знаю, — он качнул головой. — А про шанс — он довольно велик. У твоей матери точно был этот дар, так как твой дед тоже был магом. В твоем случае — пятьдесят на пятьдесят.              Аме нахмурилась и отвела взгляд, держа стаканчик обеими ладонями.              — Почему ты спросила про физический объект? — аккуратно спросил он, чуть склонив голову в бок.              — Это может быть какой-нибудь странный шрам? Или что-то вроде…              — Покажи.              — Нет!              Аме покраснела до корней волос. Сатору постарался состроить самое невинное лицо, на которое только был способен, и отодвинул свой стаканчик. Она молчала, избегая его взгляда, дыша чуть чаще обычного, — то ли от смущения, то ли от возмущения. Ее битва между стыдом и страхом читалась в каждом лицевом нерве.              — Просто не задирай свитер выше того места, где проходит граница комфорта, — предложил он тише, успокаивающим тоном. — Мне нужно взглянуть.              Она закусила губу, затем медленно, будто против своей воли, кивнула. Ее пальцы дрожали, когда она потянула за край своего свитера, приподнимая его чуть выше талии. Взгляд Аме был устремлен в стену, куда-то поверх его плеча.              Сатору затаил дыхание.              На ее боку, чуть ниже грудной клетки, в изгибе ребра, лежал шрам. Небольшой, чуть больше его ногтя, бледный и чуть шероховатый, будто от старого ожога. Только вот форма его была слишком уж правильной, сложной — переплетение линий, напоминающее иероглиф или магический символ.              — Можно? — прошептал Сатору, уже протягивая руку.              Она кивнула, зажмурив глаза, словно готовясь к боли. Его подушечки пальцев осторожно коснулись шрама. Кожа под ними была чуть прохладнее, чем вокруг. Аме вздрогнула от прикосновения, и он заметил, как ее щеки заливаются новым, более густым румянцем. К сожалению, это было не единственное, что он заприметил.              От точки соприкосновения в его пальцы, а затем и выше, по руке, побежало легкое, едва уловимое покалывание. То самое, которое он узнавал безошибочно — слабый, но чистый разряд проклятой энергии. Она была заперта, спящая, но она была там. Прямо под кожей. Внутри нее, под ее ребрами.              Он задержал пальцы на шраме, чувствуя, как под ними пульсирует что-то чуждое, древнее и бесконечно опасное. Что-то, что в потенциале имело ту же мощь, что и его силы, только в тыловой интерпретации. Она не была способна на бой, она была способна на хитрость, которую не стоило недооценивать. Его собственное сердце заколотилось чаще — не от страха, а от осознания. Осознания правды, которая была страшнее любой его догадки.              — Все, — он убрал руку, и покалывание тут же прекратилось. — Можешь опустить свитер.              Она торопливо поправила одежду, все еще не глядя на него. В воздухе повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь громким стуком собственного сердца в его ушах.              — И что? — наконец выдохнула она. — Это оно?              Сатору поднял на нее глаза. В них не было ни ужаса, ни отвращения. Только какая-то неопределенность, граничащая с приближающейся поступью испуга.              — Это не шрам, — сказал он тихо и задумчиво. — Это, вроде, печать. Я не знаю… Мне надо позвонить, — он хмурился с каждым словом все сильнее, пока доставал телефон.              Сатору натыкал на экране нужное окошко и замер. Он метнул взгляд на Аме, которая сидела, все еще бледная, с широко раскрытыми глазами, и поднес трубку к уху, когда нажал на кнопку вызова.              — Доброе… утро? — послышался на другом конце провода насмешливый, слегка сонный голос бывшей одноклассницы. — Что стряслось? Обычно в это время ты еще спишь.              — Гипотетический вопрос, — Сатору отвернулся к окну, понизив голос. — Если проклятая энергия, наследственный дар, запечатана не в артефакте, а… в теле носителя. В виде шрама или клейма. Такое возможно?              С той стороны послышалась сначала пауза, а затем легкий смешок.              — О, Годжо, ты все же нашел свою загадочную подружку? Поздравляю. Да, возможно. Старая, варварская практика, заключить дар в плоть и кровь, сделать его частью человека, чтобы скрыть от чужих глаз. Очень поэтично и чертовски болезненно.              Сатору сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки.              — И как это… убрать?              — Проще простого, — Иери цокнула языком. — Нужно просто удалить носитель. Срезать ткани с печатью, без всяких церемоний и ритуалов. Как родинку. Только, знаешь, поаккуратнее — если повредишь саму печать до конца процедуры, носитель может рвануть так, что мало не покажется. Весело, да? Но, это гипотетически. Этот метод уже давно никто не использует, так что сведений у меня мало. Для точного ответа мне нужно ее осмотреть.              У него похолодели пальцы, сжимающие телефон.              — Да, весело, — уклончиво пробормотал он без всякой радости. — Спасибо.              — Всегда рада помочь твоим романтическим похождениям, — она фыркнула и положила трубку, не задавая лишних вопросов.              Сатору медленно опустил телефон, глядя в потухший экран, но не видя своего отражения. Он видел лишь бледный шрам на ее коже и представлял себе нож, входящий в плоть. Его собственное тело содрогнулось от отвращения.              — Что сказали? — тихо спросила Аме.              Он обернулся обратно, возвращая внимание к ней. Ее глаза были полны страха, но и надежды тоже. Он не мог сказать ей правду, не сейчас.              — Ничего страшного, — солгал он, заставляя уголки губ приподняться в подобии улыбки. — Есть разные варианты. Мне нужно сделать еще один звонок.              Он вышел на балкон, захлопнув за собой дверь, и снова набрал номер. На этот раз — Нанами Кенто. Тот ответил сразу, будто ждал этого звонка и сходу произнес:              — Ну?              — Все хуже, чем мы думали, — Сатору говори тихо, быстро, глядя на улицу, где начиналась обычная утренняя дворовая суета. — Силы запечатаны в ней, буквально. В виде клейма на коже. Иери подтвердила, я только что ей звонил.              — Плохо, — на другом конце выдохнули. — Что будешь делать?              — Просить вежливого приема у твоего сицилийского друга. И… — он сжал подоконник балкона, — билета нужно два. Она поедет не одна.              Пауза. Длинная, тяжелая. Сатору это решение далось нелегко, с подобающим ситуации скрежетом в зубах и сжатых, до побеления костяшек, пальцев.              — С кем? — голос Нанами стал осторожным, уловив перемену в голосе Годжо.              — С Накамурой. Кенджи, кажется, — имя вышло сквозь зубы, с усилием, будто он глотал нечто острое, пытаясь пережевать оставшееся яство.              — Ты, судя по всему, не сильно этому рад, — Кенто не скрыл удивления. — Какой-то навязчивый друг?              — Он… — Сатору закрыл глаза, представляя себе улыбку Кенджи, его глупую, преданную морду. — Он знает ее и она ему доверяет. И он… не позволит там никому ее обидеть, — в этом была горькая правда, давшаяся магу с неимоверным усилием. — Для нее сейчас важнее чувствовать себя в безопасности, чем загонять себя в еще большую яму из одиночества. Посмотри билеты на приблизительно… конец месяца, наверное.              Наступила еще одна пауза, за которым последовал тихий и понимающий вздох.              — Хорошо, я свяжусь с Лоренцо. Билеты вышлю в течение часа. Держи меня в курсе.              — Спасибо, — прошептал Сатору и положил трубку.              Он остался стоять на балконе, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. Где-то внутри все кричало от ревности, от боли, от страха отпустить ее. Но разум твердил одно: ее безопасность — прежде всего. Даже если это значит отдать ее в руки другому. Даже если это разорвет его собственное сердце напополам.              Сатору вернулся в комнату, чувствуя вес принятого решения на своих плечах. Воздух все еще был сладким от запаха канноли и горьким от невысказанных слов и кофе.              — Мне нужно кое-что сказать, — начал он, садясь напротив нее.              Аме подняла на него встревоженный взгляд, инстинктивно скрестив руки на груди, как бы защищаясь от новой порции пугающих новостей.              — Ты уедешь, — он выдохнул, не давая ей возможности перебить. — Не одна, с Кенджи. Через месяц, на Сицилию. Вроде, в Палермо…              Ее глаза расширились от непонимания, затем в них вспыхнул огонь.              — Что? Нет! Я не… Ты с ума сошел? Я никуда не поеду! И почему через месяц? И вообще…              — Аме, — он мягко, но настойчиво перебил ее возражения, касаясь ее руки. — Это не обсуждение, это необходимость. Там, в Палермо, есть человек… друг. Он сможет тебя защитить и спрятать на время от любопытных глаз. А Кенджи… — он с трудом выдавил имя, — он позаботится о тебе в дороге. Он же твой друг, в конце концов.              — А ты? — в ее голосе прозвучала обида и боль. — Почему ты ничего не говоришь про собственные планы?              Потому что я буду сходить с ума от ревности и страха отсюда, и это будет мешать мне принимать верные решения. Потому что видя твой страх, я не могу поступить иначе.              — Потому что мне нужно закончить кое-какие дела здесь, — лишь ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Чтобы обеспечить тебе полную безопасность. Месяц — это все, что мне нужно.              Она смотрела на него, и он видел, как в ее глазах борются страх, гнев и неуверенность. Слезы снова навернулись на ее ресницы.              — Я не хочу уезжать, — прошептала она дрожащим голосом. — Я боюсь.              — Я знаю, — он встал со своего места и, потянув за руку, в немой просьбе подняться тоже, притянул ее к себе, обнял, чувствуя, как ее тело дрожит. — И я тоже боюсь, но это единственный способ. Обещай мне, что поедешь.              Она молчала, — минуту, две, — уткнувшись лицом в его плечо. Затем тихо, едва слышно произнесла:              — Обещаю.              Облегчение, острое и болезненное, волной накатило на него. Он прижал ее крепче.              — Спасибо, — прошептал он в ее волосы. — Этот месяц… он наш. Только наш. Никаких проклятий, никаких разговоров о будущем, только мы.              — Правда? — она подняла на него уже заплаканное лицо.              — Клянусь, — он поцеловал ее мокрые ресницы, затем щеки, затем уголки губ. — Целый месяц, я весь твой.              — Целый месяц, — тихим эхом повторила она, и в ее голосе впервые прозвучала слабая надежда. — А потом…              — А потом мы придумаем, что делать дальше, — он перебил ее, не желая думать о «потом». — Вместе придумаем, договорились?              Их губы встретились в поцелуе — медленном, нежном, полном горько-сладкой тоски по тому, что они теряли, еще даже не обладая этим в полной мере. Он чувствовал вкус ее слез на своих губах — соленый, как моря, что скоро разделят их.              — Я буду скучать по этому, — прошептала она, когда они на секунду разъединились, чтобы перевести дух.              — По чему именно? — он прикоснулся лбом к ее лбу, закрыв глаза и слабо ухмыляясь.              — По твоим глупым шуткам, по тому, как ты крадешь одеяло, — Аме тихо посмеялась, почувствовав, как он ущипнул ее за бок, — по тому, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.              — Тогда тебе придется запастись этим всем за месяц, — он улыбнулся, проводя пальцем по ее щеке. — Чтобы тебе было что вспоминать.              — И чтобы тебе было что вспоминать, — она ответила ему поцелуем, таким же горьким и сладким, как и их внезапное, хрупкое счастье.              В тишине кухни, среди остатков завтрака и недопитого кофе, они цеплялись друг за друга, как за спасительный плот в бушующем океане, зная, что впереди — только буря, но даря себе эту последнюю, такую шаткую передышку.