Кислое молоко на завтрак, обед и ужин.

"Когда ползёшь, глотая клочья пыли

Когда добра от зла не отличить

Ты должен знать, что про тебя забыли

И сделать всё, чтоб самому забыть

Но память, как и смерть неистребима

Как дождь ночной по черноте стекла

Кровавыми осколками рубина

Она на дно хрустальное текла

Удавкою тугой сжимает горло ворот мне!

Мысли мои превращаются в змей!

Кровью памяти моей обрызган город

Кровью памяти моей."

КИШ "Каторжник"

Глубокая ночь. Город уже давно спал, лишь редкие огоньки свечей мерцали на улицах. Всё же, жить возле входа в город было несколько неудобно. Тишина не была полной. По вымощенной камнем улице доносились глухие стуки — резкий, отрывистый звук каблуков, вперемешку с шаркающим движением подошвы. Кто-то снова пришёл. Жители, включая меня, давно привыкли к такому. Кто-то ищет смысл, кто-то спасение, а кто-то просто боится завтрашнего дня. В такие ночи даже стены в городе как будто прислушиваются. Я лежу в своей постели, свернувшись клубком под тонким одеялом. Пытаюсь уснуть. Мне нет дела до ещё одного ночного странника — их здесь всегда было слишком много. Когда-то я любила подслушивать их разговоры, прятаться средь уличных лестниц и ловить обрывки судеб, но теперь… теперь мне просто хочется, чтобы было тихо. Мама сказала мне не вставать. Закрыть глаза. Спать. И я почти поддалась дремоте, как вдруг… Тихий шелест ткани — и в комнату возвращается мама. В своей длинной, темной, почти сливающейся с её цветом теста вуали. Она тихо проговаривает: — Пойдём. И я сразу понимаю — эта ночь очередной урок для таких как я. Молодых и неопытных. — Да, мам. Я иду без сопротивления. Спорить бесполезно, да и зачем? Даже когда мама осторожно надевает на мою голову вуаль, полностью скрывая мои волосы, я не дергаюсь. Старейшины рассказывали о значении этого ритуала, о старой традиции, уходящей корнями в глубокое прошлое. Говорили, что так проявляется уважение к прошлому — то, что нам, как роду печенек кофейной гущи, недосягаемо. Но я… я всё равно не понимаю. Может, потому что я ещё слишком молодая, как говорит мама? Или потому что взрослые просто не умеют объяснять. Мы выходим из дома. Холодный воздух ночи щекочет щёки. Я машинально кутаюсь в плащ, но иду за мамой, не отставая. Направляемся к воротам. А там — Печеньки. Много. Слишком много. Гул голосов разрастается, словно пчелиный улей. Кто-то говорит громко, кто-то шепчет, кто-то спорит. Я вздыхаю полной, грудью наполняя легкие прохладой и прижимаюсь ближе к маме. Что-то случилось. Прорываясь сквозь толпу, я наконец смогла разглядеть причину всей этой суматохи. Печенька перед воротами… Он был не как все. Совсем не как все. В его облике не было ни капли привычного для меня. Цвет лица — не тёплый, кремовый, как у сухого молока, и не кофейный, как у нас. А чистое голубое тесто, как предрассветное небо. Оно как будто светилось холодным светом, носило в себе что-то нехлебоземное. А волосы… длинные, струящиеся ручьем. И в них — звёзды. Не блёстки, не украшения — настоящее звёздное небо, мягко пульсирующее в каждом локоне. Волшебство. Красота, от которой мне невольно хотелось заплакать. На его голове был длинный колпак, спадающий почти до пояса, и высокий фигурный воротник, с непонятной мне, но такой приковывающей взгляд брошью на нём. Руки спрятаны в объемных рукавах, а всё его одеяние будто создано из ночного неба и золотого света. Вышивка тонкой, также золотой, ровной нитью — древние символы, незнакомые мне. Я не могла отвести взгляд. Кажется, никто не мог. Он просто стоял. А весь город — замер. В ту же секунду, как будто чьим-то тихим приказом, незнакомец — такой величественный, почти нереальный — вдруг рухнул на колени, пачкая свои ослепительно белые брюки в серой дорожной пыли. Толпа зашевелилась. Печеньки бросились к нему, подхватывая под руки, не давая полностью опрокинуться на землю. Я увидела, как их лица изменились — из любопытства в тревогу, из восхищения в беспокойство. И тогда, среди золота и ночного неба, среди всех этих звёздных узоров, я наконец увидела большее. Огромные мешки под уставшими глазами. Тусклый монокль, едва держащийся на лице и пальцы, дрожащие под золотыми манжетами. — Всё... всё в порядке! — голос, хриплый, натянутый. Он будто старался сохранить остатки гордости. Незнакомец поднялся на ноги, хоть и с трудом. Мама вышла вперёд, я поплелась за ней— как и ещё несколько печенек. Старшие среди нас подошли еще ближе. Те, кто знали больше. И я вдруг поняла: он для них не незнакомец как для меня. Они узнают его, делая небольшие поклоны в знак уважения. А я… я стояла в их тени, и почему-то мне стало ещё холодней чем было. — Господин Фаунт! Голос прозвучал громко, ударом об землю, сотрясая не только воздух, но и тишину, в которую только на миг погрузилась толпа. Это имя… Оно врезалось в моё сознание, будто старый символ, выжженный на древнем камне. Я слышала его раньше. Несколько раз. Где-то в шёпоте старших, в фразах, что обрывались на полуслове. Я понятия не имела, кто он. Но по тому, как вздрогнула толпа, по тому, как мама затаила дыхание я поняла: фигура важная. Даже очень. Из-за изоляции города мне недоступно было многое: имена, события, история за пределами пророчеств. Но даже я поняла всю серьёзность ситуации. Фаунт медленно поднял голову. Усталые, чуть тусклые разноцветные глаза встретились с толпой. В них не было гнева или страха — только усталость, будто он добирался сюда очень долго. — Простите за такой поздний визит, — сказал он спокойно. Говорил он чётко и ровно, но кое-что выдавало то, что он чужой. У него был странный акцент, мягкий и незнакомый, но приятный. Мне даже захотелось послушать его подольше. Толпа молчала. Думаю, что это было не из-за страха. Старшие печеньки смотрели на него с вниманием. Кто-то кивнул, кто-то опустил глаза. Он не выглядел как герой из сказки, скорее как тот, кто слишком долго нёс на себе чужие судьбы. Но именно это и вызывало их уважение. Господин Фаунт чуть покрутил в руке посох, сделав паузу, но не ради эффекта, а просто чтобы перевести дух. — Карты... — начал он немного тише. — Те , что за пределами континента, написаны неточно. Старые, местами — вообще выдумки. Я нёс с собой свои наброски, чертил всё, что мог по дороге... но не в этом дело. Он снова посмотрел на старейшин, потом — на мою маму. Медленно, с уважением, переводя взгляд на каждого жителя, включая меня. И в этом взгляде не было ни гордыни, ни страха. Только усталость. И понимание. Он смотрел не как чужак вторгнувшийся в чужие земли случайно. В его глазах была цель. Он точно знает, куда пришёл и зачем. — Мне не нужны предсказания ради знаний. Я ищу другое. Ответы. От тех, кто не прячется за удобной ложью.— его голос был ровным, но последнее слово он будто выплюнул. В воздухе повисла напряжённая тишина. Кто-то в толпе шепнул что-то соседу. Некоторые печеньки переглянулись, но никто не отпрянул. Из толпы неспешно вышел старик. Его длинная борода цвета сухого молока сияла в ночи, как кусочек облака. Мы, дети города, знали его хорошо. Он всегда был рядом — рассказывал сказки, приносил травы для тех, кто болел, тихо пел колыбельные тем, кому было страшно. В отличие от остальных пророков, он мечтал о детях, о семье. Он подошёл к Фаунту не спеша и тихо заговорил: — Что бы вы ни искали, господин, — сказал он спокойно, — мы готовы. Задавайте свои вопросы. Фаунт посмотрел на него, и в уголках его губ что-то дрогнуло. Он тихо, с удивлением, рассмеялся. — Что-то я даже растерялся, — сказал он. — За всю жизнь я привык только отвечать на вопросы... Похоже, я разучился их задавать. Он прикрыл рот ладонью, всё ещё улыбаясь в кулак. Пророк протянул к нему руки — жест доверия, желания принять и предсказать, ответить на желанные вопросы. Но гость неожиданно для всех резко отпрянул, будто обжёгся еще даже не почувствовав прикосновение. Его ладонь инстинктивно метнулась к груди, прикрывая странную брошь на воротнике. На мгновение в его глазах мелькнул настоящий страх, как у раненого зверя. Но это длилось долю секунды. Он быстро справился с собой. Чуть прокашлялся, поправил воротник — и, будто ничего не случилось, сам протянул руку старику: — Прошу прощения… рефлекс, — сказал он, почти извиняясь. Голос вновь стал ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Тонкая дрожь под поверхностью, как вода на весенней реке, что протекает у нас вблизи города. Дедушка ничего не ответил. Только мягко сжал его ладонь в своей, и пристально взглянул. В толпе никто не пошевелился. Даже я затаила дыхание. Хотя, я видела такое много раз, но этот случай был особенный. Я это чувствовала. — Вы давно не спали… очень давно, — тихо сказал пророк, не отпуская его руки. Шедоу вздрогнул, но не ответил сразу. Только отвёл взгляд, будто искал спасения где-то в тенях. — Да, я… — пробормотал он. Голос дрогнул, как будто он боялся проговориться. Пророк чуть наклонил голову. Его голос оставался мягким, но в нём уже не было отступления: — Вы хотите спать… но боитесь. Вы боитесь видеть то, что приходит в ваших снах. Тишина стала плотной, как утренний туман. Шедоу не спорил. Только сжал губы, и на миг стал другим. Словно не гость, не мудрец, не путник… а простая печенька, измотанная до предела. Сзади кто-то в толпе шумно выдохнул, с огромным сочувствием. Рядом со мной мама сжала моё плечо. Неосознанно. Сильнее, чем нужно. Я почувствовала, как её пальцы дрожат. — Я вижу... — прошептала она почти беззвучно. — Даже без прикосновения. Я подняла взгляд на неё. Впервые увидела, как в её глазах — строгих, спокойных — появилось что-то другое, похоже на...страх? Я не придала этому значение, лишь повернулась обратно А впереди старик-пророк всё ещё держал Господина Фаунта за руку, не давая ему провалиться в ту самую бездну, которую он так старательно скрывал. — Вы не один, — сказал он тихо. — Я вижу, что вы не должны быть один. Он казался сдавшимся. Или, может, просто больше не мог держать всё в себе. Фаунт чуть сгорбился, и монокль, который держался на нём с самого прибытия, наконец соскользнул и с глухим звуком разбился о камни. Хрупкий, как и всё, что скрывалось за его внешним величием. Он сжал руку старика так сильно, будто боялся утонуть в себе. Я шагнула вперёд, сама того не осознавая — просто чтобы услышать его слова. — …Мои друзья… изменились, — прошептал он едва слышно. В его голосе не было обвинения. Только бесконечная усталость. И кое-что ещё — он всё ещё надеялся, что это неправда. Пророк чуть наклонился ближе, не разжимая пальцев. — Вы давно в поисках спасения для всех.. Фаунт не ответил сразу. Только закрыл глаза. На его лице не было слёз, но это была самая тихая и страшная боль, какую я когда-либо видела. Мама вдруг наклонилась ко мне и почти неслышно прошептала: — Нужно уходить… сейчас же. Она крепко сжала мою руку и повела меня сквозь плотную толпу обратно домой. Я спотыкалась, едва успевая обходить других жителей, а ноги путались в собственных шагах. Её реакция была для меня загадкой, но я подчинилась, не задавая вопросов. Внезапно мама резко остановилась, и я налетела на неё, не успев затормозить. — Госпожа! Голос Фаунта разнёсся над площадью, словно раскат грома, пронзающий воздух. Мама замерла словно парализованная. Толпа тут же расступилась, образовав живой коридор. Я подняла взгляд на маму — она глядела куда-то вперёд, не решаясь обернуться. Я крепче вцепилась в её руку, и почувствовала, как она сжала мою в ответ — так же сильно, как я её. Я повернулась и увидела, как гость медленно приближается к нам. Его шаги были спокойны, почти неторопливы. Мама наконец повернулась лицом к нему, а я спряталась за её спину, выглядывая из-за плеча. — Извините за беспокойство, — сказал он мягко, с лёгкой улыбкой. — Но я думаю, вы мне нужны. — Я?.. — её голос дрожал. Я не помнила, чтобы когда-либо слышала её такой. — Мне сказали, что вы видите больше, чем кто-либо другой, — продолжил он, протягивая к ней руки. Я заметила фигуру позади него — дедушка. Возможно, это он сказал ему, что моя мама одна из сильнейших провидиц в городе. Мама отпустила мою руку. Я не хотела, чтобы она это делала. Её пальцы дрожали — не от холода, нет, от чего-то внутреннего, тревожного. Она осторожно протянула руки к гостю, а он — с поразительной бережностью — вложил свои ладони в её. Он не отвёл взгляда. А его улыбка… была уставшей. Но настоящей. — Простите, — сказал он тихо. — Я не хотел потревожить вас. И вашу дочь. Он взглянул на меня. Мне захотелось спрятаться глубже. В нос ударил слабый запах молока. На секунду мне показалось, что оно кислое, но вдохнув полной грудью я убедилась в обратном. — Но вы — единственная, кто может помочь мне понять. Мама смотрела на него долго, не говоря ни слова. Я затаила дыхание. — Вы не понимаете, что просите, — наконец прошептала она. — Я могу увидеть… слишком многое. Вам это не нужно.. — Именно за этим я и пришёл, — кивнул он. — Я слишком долго блуждал в догадках. Мне нужна истина. Мама опустила глаза. Веки задрожали. А потом — едва слышно: — Увидев, я уже не смогу промолчать.. Шедоу чуть крепче сжал её ладони. — Говорите, — сказал он. Мама тяжело вздохнула, наполняя грудь воздухом, и посмотрела на меня. В её взгляде было что-то тревожное, будто она хотела сказать мне нечто важное… но не успела. Её лицо вдруг исказилось, она зажмурила глаза и слегка согнулась, издав сдавленный стон, как будто боль пронзила её изнутри. Обрывки видения — рваные, острые, как стекло — обрушились на неё внезапно, и я невольно шагнула ближе. Фаунт даже не отпрянул. Он лишь немного наклонился к ней, внимательно следя за каждым её движением. — Что вы видите? — его голос был мягким, но настойчивым. Мама зажмурилась, сжимая пальцы в его ладонях. — Ваших... друзей, — выдохнула она, голос её был тихим, почти испуганным. Шедоу слегка нахмурился, но не перебил. Только повторил, едва слышно: — Что вы видите…? Мама дёрнулась, как будто внутри неё что-то вспыхнуло. Она приподняла голову, а её глаза стали странными. Она видела что-то сквозь время. Мама не сразу ответила. Она смотрела в пространство, туда, где никто и ничто не стояло. Где, быть может, уже начиналось то самое неизбежное. И только спустя несколько секунд она заговорила — тихо, но ясно: — Падение ваших друзей неизбежно, — сказала мама, и голос её был как отсечённый камень. Шедоу замер. В воздухе повисло что-то странное. Будто все разом затаили дыхание. Мама сделала паузу. На этот раз дольше. Взвешивая, стоит ли говорить дальше. Я видела, как её пальцы чуть дрожат, и как на миг она посмотрела в мою сторону — словно прощаясь. — Ваше падение… неизбежно, — произнесла она наконец, едва слышно, но чётко. Реакция Фаунта была мгновенной. Он резко отдёрнул руки, словно обжёгся, будто в её коже скрывался горячий пепел или разъедающий тесто яд. Его лицо исказилось: не гневом, нет — чем-то глубже. Разочарованием? Он отступил на шаг, глаза его метнулись то к маме, то ко мне, потом в пустоту за нашими спинами — как будто он искал выход, или кого-то, кто мог бы опровергнуть сказанное. — Вы… — прошептал он, — просто лжецы… как и все. Голос его был надтреснутый, как старая расстроенная струна, которая вот-вот порвётся оставив на руках кровоточащие раны. В нём звучала не злость — нет. Обида. Глубокая, застарелая, почти детская. Было ощущение, что он услышал не предсказание, а предательство. Я видела такое много раз. Когда печеньки — как мама называла тех, кто приходил за правдой — уходили, разочарованные тем, что видят. Кто-то уходил в гневе, кто-то в слезах. Некоторые молча, с пустым взглядом, будто им показали их собственную могилу. Каждый надеялся на чудо. Каждый верил, что услышит нечто особенное, будь то оправдание, надежду, поворот судьбы, но никак не горькую правду. — Вы… — голос его дрогнул, но только на миг, прежде чем стал ядовито громким, — вы такие же, как остальные. Завёрнуты в пафос и святую возвышенность, бросаетесь враньем в глаза, как пылью, и зовёте это истиной! Мама сделала осторожный шаг к нему. Голос её был тихий, как всегда пыталась удержать путников не словами, а интонацией. — Мы не хотели напугать… только предупредить... Он вскинул руку, в желании остановить её, не дать подойти ближе. — Не надо… Пожалуйста, — выдохнул он, и на лице мелькнула гримаса, будто ему самому было стыдно за вспышку. — Простите. Я… не хотел. Я просто… Он сжал кулаки. — Я ищу правду так, как будто от этого всё зависит. Потому что оно так и есть! — голос снова сорвался. — И когда вы говорите, что все мои старания тщетны — я… Я не могу просто принять это. Толпа ещё не успела возбуждено разойтись, как Фаунт остановился у конца площади. Он стоял, словно раздумывая, но в глазах у него уже не было усталости — только напряжение, что разгорается перед бурей. — Я думал, пророки будут мудрее, — сказал он, оборачиваясь обратно, голос его летел над головами, точно выпущенная им стрела. — Но, видимо, даже те, кто видит сквозь время, всё ещё ослеплены собой и своим понятием истины...которую даже сам источник знаний не способен определить. Кто-то засуетился. Казалось не всем было приятно слышать подобное. — Какой тогда смысл в предсказаниях прошлого? Сколько ни вглядывайся — оно всё равно остаётся бесполезным. Прошлое ничего не меняет, если будущее предрешено. Толпа зашумела. Кто-то ахнул. Мама лишь прошла мимо оставляя меня. Ей нужен был отдых. — Ты говоришь, как невежда, — раздался голос пожилого мужчины в светлом плаще, с накрытыми мантией глазами — Ты отвергаешь прошлое, но без него ты никто. Шедоу хмыкнул, и в его голосе, неожиданно, теперь звучала насмешка: — А вы живёте в нём, как бабочки в коконе, не решаясь на полёт. Не считая тех, кто ещё гусеницей прыгает со скалы, надеясь на будущие крылья. — Будущее куда опаснее, чем ты думаешь, — отозвалась женщина с темными глазами, прорицательница.— Не ищи того, чего не хочешь знать! — Я ищу ответы, а за ним спасение для всех! — резко выкрикнул Шедоу. — Вы все прячетесь за громоздкими словами, как дети за прозрачными шторами во время пряток! Толпа взорвалась гневом. Одни — те, что звали себя помнящими, встали грудью за старика. Другие бросились отвечать прорицательнице. И всё — как будто тонкий лёд под ногами треснул. Каждое слово Фаунта, даже извинения, только усугубляло и так давно накалившуюся ситуацию. Я знала об этом. Знала, что моя мама по ночам собирается с другими пророками кофейной гущи. Знала, что пророки сухого молока также собираются вместе. Знала о том, что они обсуждают. Мерзкие обсуждения против друг друга. Гнойная рана, стоит только надавить. И странный гость посреди ночи смог это сделать. — В своих письмах мне вы говорите о балансе, но сами разводите заговоры против друг друга. И знаете, почему? — Шедоу встал в центр, его глаза пылали. — Потому что истина пугает вас. Вы боитесь, что не никому не нужны в настоящем. Проще лгать себе, да? Всё это происходило передо мной — печеньки, что раньше кивали друг другу в храмах, теперь смотрели с яростью. А я… я чувствовала себя крошечной. Бесполезной. Мамы рядом не было. Я бы не смогла объяснить всего то, что думаю. Меня бы не послушали. Изгнали. Потому что прошлое может ранить. А будущее — ослепить. Но в настоящем только мы можем выбрать, кем быть. А если никто не остановит это? Если мы просто будем смотреть, как те, кто должен вести — сами теряют путь?.. Фаунт стоял, не отводя взгляда. Он искал правду. Но, может быть, сам стал причиной того, от чего хотел спастись. Крики на площади уже не были просто словами. Первый удар прошёл как вспышка — кто-то из пророков кинулся вперёд с криком, и мгновение спустя хлынула ярость. Заклинания прошлого — тяжёлые, обволакивающие, будто свинец времени — столкнулись с искрами будущего, ослепительными и резкими, как рассвет на лезвии ножа. Пыль поднялась в воздух. Крики людей, магии, отчаяния. Пророки, те, кто клялся быть голосом времени, теперь стали воинами. И никто больше не слышал друг друга. Только себя. Шедоу отпрянул. Его лицо, искажённое гневом минуту назад, теперь застыло. Он прошёл сквозь бойню, не вмешиваясь — будто это уже не его мир. Его глаза были полны ужаса. Но не от страха за себя. От осознания. — Что я...наделал? Он шёл к воротам, не оборачиваясь. Может он послушает меня? Я метнулась к нему, проходя сквозь враждующую толпу. Он стоял у развилки дорог, карта в руке дрожала — не от ветра, его руки тряслись. Линии маршрутов расплывались в глазах, как следы слёз на пыльной бумаге. Время поджимало. Он знал это. Чувствовал, как каждая секунда уходит в никуда. Господин Фаунт вдруг резко выдохнул сквозь зубы, будто что-то кольнуло изнутри. Его рука дернулась к груди — сжал брошь с голубым камнем так сильно, что побелели костяшки пальцев. На лице мелькнула гримаса настоящей боли. Я протянула руку, просто… чтобы объясниться. Но он резко развернулся и оттолкнул меня — не сильно, но достаточно, чтобы я отшатнулась. — Не трогай меня! — сказал он резко. Пауза. — Извини, — почти машинально. Даже не взглянув в глаза. Он отвернулся и пошёл прочь — прочь от битвы, от города, от пророчеств. Прочь от меня. Но я смотрела ему вслед. И где-то в глубине — в самом дальнем углу сознания — вспыхнуло. Моё первое видение. Образ. Картина. О будущем. Я еще встречу его. *** Вечерний свет мягко проникал сквозь узкое оконце, разливаясь по комнате янтарным свечением. Каменные стены, отливающие бледным теплом, отражали закатные лучи, которые ложились на изогнутую спину Ваниллы, сидевшего на краю кровати, и на Шедоу, мирно спящего рядом. Ванилла устало потёр глаза. День выдался изнурительным, как будто кто-то снова и снова выжимал из него последние соки. Он опустил взгляд на свои колени — сбитые, в пыльных царапинах, они были немым напоминанием о том, что случилось утром... *** Когда Шедоу упал, Ваниллу будто толкнуло вперёд само тело без раздумий или плана. Он сорвался с места, рухнув на колени и подхватил его на руки. В голове стучала лишь одна мысль: нужно уходить, немедленно. Он не знал, что теперь им грозит. Не знал, как отреагируют остальные. Но то, что произошло, удивило его до дрожи. Никто не кричал. Никто не бросился на них с обвинениями. Вокруг были только стоны боли, тяжёлое дыхание, шаги тех, кто помогал друг другу подняться. Он сделал пару неуверенных шагов назад. Шедоу оказался легче, чем выглядел на вид — убежать с ним, при необходимости, было бы вполне возможно. Однако внутри всё клокотало. Совесть царапала изнутри: остаться, помочь, искупить вину перед ними хоть немного...но, то что они могли сделать с Шедоу без сознания пугало. Внезапно что-то дрогнуло. Хрупкая внутренняя чаша весов накренилась — и перевес оказался не в сторону героизма. А в сторону побега. Стоило Ванилле сделать лишь пару шагов назад, как путь ему преградили пророки. Их фигуры, казавшиеся раньше далекими и почти символичными, теперь вставали перед ним как нечто неотвратимое. Сердце Ваниллы болезненно сжалось. Он почти физически ощутил, как внутри всё оборвалось. Пальцы на спине Шедоу невольно сжались, прижимая его крепче. Вот оно. Сейчас начнётся. Он готовился к худшему: к крикам, к обвинениям, которые не остановить, и всё это было бы заслуженно. Ждал, что на них обрушится лавина гнева. Он уже чувствовал, как пересыхает горло, как напрягаются мышцы — готовые бежать или давать физический отпор уже и так измотанным жителям. Но вместо этого раздались голоса, чужие своей неожиданной мягкостью. Пророки остановили его... спокойно. Их взгляды были внимательными, но не враждебными. В них не было ярости, не было страха. Только странное, труднообъяснимое принятие. Как будто они уже знали, что он сделает, и были к этому готовы. Это сбило Ваниллу с толку сильнее любого удара. Он стоял, прижав к груди бессознательного Шедоу, и не знал — замереть или сделать шаг вперёд. Мир в этот момент казался зыбким, как воздух над костром. Неопределённость давила. — Останьтесь, — голос пророка, что встретил их первым в городе был спокоен. В нём слышалась странная уверенность. Видимо он уже знал, какое решение примет Ванилла. Тот застыл. Ноги приросли к полу. Ванилла сбивчиво дышал, в груди всё ещё стоял гул от чувства, что он опять всё сделал неправильно. — Пока господин Шедоу Милк не придёт в себя, — добавила другой пророк в белом. — Просим... останьтесь. Нам нужна помощь. «Просим?» Ванилла ожидал угроз. Ожидал ярости, может даже приговора, но не этого. Не мягких голосов и взглядов без ненависти. Это пугало сильнее, чем возможный гнев. Всё внутри кричало: уходи, беги, пока не поздно. Но шаг сделать не получалось. — Почему?.. — слабо выдохнул он, не столько задавая вопрос, сколько пытаясь удержаться в реальности. — Потому от сюда никто не выходит прежним, — ответил первый. — Но каждый решает, кем станет после. Выбор за вами, Пур Ванилла. Выбор. Он ненавидел это слово. Слишком часто ему приходилось выбирать между плохим и худшим. А если это ловушка? А если они просто тянут время, чтобы потом… А если ты снова ошибёшься?.. Глубокий вдох. Медленный выдох. Он не знал, правильно ли поступает, но уходить сейчас означало потерять всё — даже хрупкий шанс на искупление. — …Ладно, — голос прозвучал глухо. — Но только пока он не очнётся. Только… если это действительно помощь. Пророки кивнули. Не было в их лицах ни ликования, ни торжества. Только усталость и понимание. Один из них указал путь. И Ванилла, всё ещё сомневаясь пошёл за ним. Дверь в небольшой домик скрипнула, когда Ванилла толкнул её вперёд плечом. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то горьким — может, лекарствами? Комната оказалась тесной, с низким потолком и старой, но довольно широкой кроватью у стены с окном. Ничего лишнего. Давно покинутый прежним жителем дом, по словам пророка, который их проводил. Он шагнул внутрь, чувствуя, как напряжение скручивает плечи. Тишина в доме казалась глухой и давящей. Ванилла подошёл к кровати и уложил Шедоу, стараясь не уронить. Аккуратно опустил тело, позволив ему утонуть в вялой, промятой подушке. Матрас скрипнул под весом. Он машинально провёл рукой по лбу Шедоу, откидывая прядь волос, поправляя длинные волосы сзади, глаза на них тоже были прикрыты. Движения были скорее необходимостью, чем заботой. Пальцы дрогнули, задержались в миллиметре напротив лица. Он прислушался к ощущениям — дыхание, неглубокое и ровное. Живой. Ванилла сел на край кровати, не зная, что чувствует. Облегчение? Сомнение? Злость? Его взгляд скользнул по лицу Шедоу, теперь таким беззащитным, чужим в этой неподвижности. Он не знал, чего больше боится — того, что Шедоу не проснётся... или что проснётся и всё повторится снова? Ванилла сидел на краю кровати, упершись локтями в колени и сцепив пальцы в замок. Комната казалась ещё теснее, будто стены подступили ближе, ожидая его решения. Он смотрел в пол, но мысли, как назойливые мухи, кружили выше — надоедливые, неотвязные. "Это всё моя вина." Он чувствовал, как эта фраза разрастается внутри пульсирующей язвой. Он привёл Шедоу сюда. Не потому что это был правильный путь, а потому что хотел. Утешения? Поддержки? Просто не быть одному? Он расслабился. Забыл, кого ведёт рядом. Это был не просто странник. Не просто печенька. Это была настоящая угроза. И теперь он почувствовал всю величину последствий. Он стиснул зубы. Бессилие слилось с раздражением. Не на Шедоу. На себя. Что теперь? Отправить его обратно на континент, прогнать подальше от мирных жителей, пока не поздно? Хотя — разве уже не поздно? Ванилла чувствовал, как будто шагнул за черту, и вернуться уже невозможно. Он мог бы продолжить паломничество один. Так, как возможно изначально планировал. Оставить всё позади, начать с чистого листа. Только вот... в этой мысли не было ни капли правды. Она была пуста и бесполезна, как раковина без жемчужины. Без Шедоу дорога вдруг показалась бессмысленной. Как будто он уже не просто бездумно идёт к цели, а бредёт по пути ради этой странной компании. Абсурд, — отрезал он мысленно. Эти мысли нужно пересекать на корню. Только...позволит ещё раз посмотреть на спящего Шедоу, как на неотвеченную загадку, слишком интересную, чтобы оттолкнуть… и слишком опасную, чтобы познать лучше. От хода мыслей его выдернул глухой, но настойчивый стук в дверь. Ванилла вздрогнул и медленно поднялся, бросив последний взгляд на Шедоу. Ванилла поджал губы, стараясь вернуть себе хоть тень уверенности. Но сердце уже ныло тяжестью вины, тревоги, и чего-то ещё, неясного, но назойливого. Он открыл дверь. На пороге стояли первые раненые. Кто-то прижимал руку к кровоточащему плечу, из которого сочился сироп, кто-то держал другого под локоть. Их лица были уставшими, пыльными, но без враждебности. Скорее... с ожиданием. И надеждой, которую он не был уверен, что заслужил. Ванилла едва кивнул им. Ни вопросов, ни оправданий он не произносил. Просто сделал шаг назад, впуская их внутрь. Время за помощью пролетело быстро. Наступал вечер. *** Даже сейчас, когда день окончательно сползал в тени, Ванилла сидел, сгорбившись, на краю кровати. Всё услышанное гудело в голове, как голоса тех самых пророков, погибших на войне. Историю ему рассказала она — девочка с большими глазами и голосом, который звучал как-то не по-детски спокойно. Села рядом, вытащила из складок халата засохший фрукт, неторопливо жевала и будто между делом поведала, что Шедоу уже бывал в этом городе. Давно. Он был другим, но всё равно это был он. И всё это уже было. Почти так же. Почти так же страшно. Она не обвиняла. Просто рассказывала. Вроде бы безэмоционально, но в её голосе сквозила какая-то странная теплота. Или скорее жалость. Он слушал, не перебивая. И чем больше слышал, тем чётче осознавал: он не сможет сделать то о чем думал, он не сможет его прогнать. Когда девочка дошла до конца, она посмотрела на Ваниллу с каким-то спокойствием, не свойственным её возрасту. — Я же сказала, что снова увижу его, — тихо проговорила она делясь откровением. Эти слова повисли в воздухе, и от них Ванилле стало неуютно. Маленькая пророчица продолжила: — Он снова пришёл… снова навёл суеты… но теперь уже не один. Уже ночь. Мне пора спать. Девочка бросила короткий, проверяющий взгляд на Ваниллу. В нем так и читался немой вопрос: понял ли он все сказанное ею? Он открыл рот, но она уже поднялась. бесшумно подошла к двери, задержалась на миг, а потом вышла, аккуратно прикрыв её за собой. В комнате снова стало тихо. Ванилла устало провёл ладонью по лицу. Вся эта история… Шедоу… Значит, он тогда искал способ спасти своих друзей? От превращения? От того, кем они становились? Он глубоко вдохнул. Мысли не складывались. Всё казалось неправильным. Сквозь щель в занавеске пробивался тусклый свет уличного фонаря. Где-то вдалеке зазвучал одинокий свист ветра. Ванилла посмотрел в сторону двери. — Он правда вернулся… — тихо произнёс он в полголоса. — И теперь уже не один. Ванилла медленно поднялся и подошёл к окну. Возле свечи кружили мотыльки, слепо тянулись к огню, чуть ли не обжигая хрупкие крылья. Он смотрел на них молча. Протянул руку — и огонь погас. "Мотыльки," — подумал Ванилла. — "Я как они. Только вот он — это...огонь." На мгновение задержался, глядя в мутное стекло. Потом отвернулся, подошёл к кровати и сел, чуть скрипнув пружинами. Тишина повисла тяжёлой вуалью. И лишь снаружи, где-то вдалеке, мотыльки продолжали кружить как мысли, что не дают покоя по ночам. Оставалось неясным ещё кое-что. Почему Шедоу вообще потерял сознание? Маленькая пророчица тогда уверенно указала на Соул Джем Ваниллы. Сказала отойти. Дала понять — вся сила Шедоу идёт от него. Звучало как бред, но если задуматься… его связь с Соул Джемом действительно неоспорима. Ваниллу посетила странная мысль. Всего лишь гипотеза. Проверка. Он наклонился и осторожно взял руку Шедоу. Аккуратно расправил пальцы, боялся разбудить, и медленно направил его ладонь к своему Соул Джему. Чуть ближе… ещё чуть-чуть… Лёгкое голубое сияние вспыхнуло, как дыхание света в темноте. Ванилла замер, наблюдая, как сияние медленно усиливается. Но вдруг — Шедоу резко сжал Соул Джем в руке, стиснув его пальцы вокруг него. По телу Ваниллы прошла быстрая, почти болезненная дрожь. — Ой… — вырвалось у него неожиданно. Он поднял глаза и встретился с тяжёлым, осмысленным взглядом. Шедоу смотрел на него с явным раздражением, а затем процедил хрипло, почти шепотом: — Ты совсем страх потерял… или уже с ума сошёл?.. Шедоу резко отпустил его руку. Ванилла тотчас навис над ним, обеспокоенно заглядывая в лицо: — Ты в порядке? Ничего не болит? Шедоу пару раз моргнул, будто не до конца веря, что проснулся, а потом внезапно скривился в гримасе боли: — Ох… вот здесь… Он на секунду приложил руку к боку, но прежде чем Ванилла успел разглядеть, где именно, Шедоу уже держался за плечо. — И ещё тут… — Подожди, где?.. — Ванилла не успевал следить за его руками. Шедоу застонал и начал указывать сразу в несколько мест — то на лоб, то на колено, затем куда-то в сторону пятки. Движения становились всё более сумбурными, пока не перешли в хаотичную жестикуляцию. — И вот тут! И тут! А вот здесь особенно болит! — драматично восклицал он, хватаясь за живот, локоть и даже за ухо. Ванилла замер, нахмурившись, пока, наконец, не понял, что Шедоу его просто дразнит. — Ты издеваешься, что ли? — Видел бы ты своё лицо! — Шедоу рассмеялся, всё ещё держась за бок. Не дожидаясь реакции, он резко подскочил на ноги и метнулся к окну, заглядывая наружу. Однако тело не послушалось — ноги подкосились, и он с шумом опустился обратно на кровать. — Не торопись... — спокойно сказал Ванилла, не отрывая взгляда. — Ты весь день пролежал. — Ты что, весь день тут просидел?.. — Шедоу удивлённо приподнял бровь. — А что мне оставалось? — Ванилла пожал плечами, не отводя взгляда. Наступила короткая пауза. — Неважно, — буркнул Шедоу и отвернулся к окну.— Ого... они что, перебили друг друга, и мы теперь одни в городе? Он обернулся к Ванилле, глаза лукаво блестели: — Иначе как объяснить, что я проснулся на мягкой кроватке, а не в какой-нибудь душной тюрьме? — Они узнали тебя, — спокойно сказал Ванилла. — О, значит всё-таки растрепали... — Шедоу вздохнул, опершись локтем на колено. — Да уж, никакой интриги. Всё как всегда. — Если бы не то, что ты устроил на площади… может быть, я бы и не узнал, — сказал Ванилла, глядя на него внимательно. — Я? — Шедоу изобразил невинность. — Я ничего не делал. Абсолютно. Просто... напомнил некоторые моменты. Чуть-чуть. Совсем капельку. Шедоу молчал какое-то время, уставившись в потолок, потом вдруг усмехнулся. — Ну и? — лениво бросил он. — Что там великие пророки наплели тебе про мою судьбинушку? Он повернул голову и посмотрел на Ваниллу искоса, прищурившись — с той самой полуулыбкой, в которой больше язвительности, чем настоящего интереса. — Что я для них дитя тьмы, разрушитель их мира, источник всех их бед? Ванилла фыркнул, не оборачиваясь. — Они сказали, что ты искал способ спасти друзей… Шедоу приподнял бровь. — Ого. Какая драма. Прямо слеза наворачивается. — …и что ты узнал, что всё бесполезно. Шедоу резко замолчал. Его усмешка стала тоньше, почти стерлась. — Ах вот оно как, — тихо сказал он. — Значит, ты теперь и этот бред знаешь. Шедоу взял одну из подушек в руки небрежно подкидывая. — Ну тогда чего ты ждёшь? Осуждай. Разочаровывайся. Опять делай вид, что ты лучше. Всё как полагается великому герою. Я подожду. — Ты был прав… — Ну конечно, я всегда прав! — самодовольно протянул Шедоу, опять подбросив подушку и поймав её одной рукой. — …когда говорил, что мне тебя не понять. Наступила короткая пауза. Подушка, подкинутая ранее, упала мимо рук. — Что? — голос Шедоу стал тише, удивлённее. Он тут же сел, развернувшись к Ванилле. Даже не глядя на него, Ванилла почувствовал — как у Шедоу округлились глаза, как его дыхание сбилось на мгновение. — Повтори, — сказал он, но тише. Уже без издёвки, без бравады. Только ожидание. Ванилла молчал. Он сжал одеяло в руках, не зная, что сказать дальше. Слишком много накопилось. — Ты был прав, когда сказал, что мне не понять тебя, — повторил Ванилла уже громче, отчётливо, с каждым словом сбрасывая с себя груз. Он всё ещё сидел на краю кровати, сжав пальцами одеяло, которое Шедоу ранее, вскочив к окну, так небрежно скинул на пол. В комнате царила полутьма, где огонёк от далёкой лампы в окне играл на стенах зыбкими тенями. Шедоу не ответил сразу — лишь привстал, прищурился, будто проверяя, не ослышался ли. — Да, у нас один и тот же Соул Джем, — Ванилла выдохнул, — но жизненный опыт у нас… другой. Мне не понять, что ты чувствовал, глядя, как твои друзья становятся... такими. Как теряются — один за другим. На мгновение наступила тишина, тягучая, как сироп. — Ну как не понять? — наконец отозвался Шедоу, и в голосе его звякнула знакомая ирония, но... уставшая. Он откинулся на подушку, смотря куда-то в потолок. — Твоя подружка Вайт Лили дала тебе бесценный опыт. Он приподнялся на кровати, сгорбившись, пряча лицо в такой банальной позе. — Правда... умножь свои чувства от этого раза в четыре — и получишь мой личный жизненный опыт. Он резко усмехнулся, но смех вышел хриплым и натянутым. Ванилла почувствовал, что за этим стоят не пустые слова, а воспоминания. Грязные, изломанные, впившиеся в душу гнилыми занозами. — Мне жаль, что пришлось пережить такое. Шедоу медленно прикрыл глаза. И впервые за долгое время не ответил сарказмом. Он сидел на кровати, также сгорбившись, под тяжестью слов, которые едва решался произнести. Его руки, вытянутые вперёд. Ванилла, в свою очередь, боялся сделать что-то лишнее. — А ещё мне жаль, — продолжил Ванилла еле слышно, не отрывая взгляда от своей руки, что лежала рядом с чужой.— Что всё вышло именно так. Что некоторые печеньки так и не смогли понять… ведьмы создали тебя, как и их... Он сглотнул. —...и ты, как они, проживаешь свою первую жизнь. На секунду воцарилась тишина. Мягкая, как вечерний туман. Ванилла не продолжил говорить. Он просто протянул руку — осторожно, как к дикому зверю — и коснулся пальцев Шедоу. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Шедоу вздрогнул, но не отпрянул как обычно. И в этом была целая вселенная — сдержанная, молчаливая, страшно важная. Ванилла задержал взгляд на их руках. Он смотрел, будто что-то пытался понять — в этих пальцах, в этом касании, в самом Шедоу. Потом медленно поднял глаза… Бац. Подушка врезалась ему в лицо. — Ты...может, хватит уже? — резко бросил Шедоу, голос у него был сбивчивый, неровный.— Чего ты тут расселся, взглядом сверлишь. Он отвернулся, но тут же снова бросил взгляд в сторону Ваниллы: — Или ты планировал до утра сидеть и душевные речи толкать? Молчи уже, а то ощущение, будто я на исповеди сижу. Шедоу взъерошил чёлку, поджал ноги под себя и пробормотал уже тише: — Не обязан ты всё понимать… и не надо так смотреть. Иди уже спать. — Хорошо, — тихо сказал Ванилла, немного улыбнувшись. — Давай спать. Он потянулся к лежащей сбоку второй подушке. Шедоу тут же приподнялся, глаза расширились: — Погоди погоди… ты что делаешь?! Он смотрел на Ваниллу, как на сумасшедшего. — Тут одна кровать! Одна! Ты спятил? Иди в другой дом! — Ничего не поделать, — пожал плечами Ванилла, всё так же спокойно. — Остальные дома слишком далеко. А ты, между прочим, ещё не восстановил свое доверие. Не известно, что будет если снова оставить тебя. — Да ну тебя! — Шедоу фыркнул и схватил свою подушку. — Ты это серьёзно?.. Он сжал её крепче, и в следующую секунду с глухим хлопком она врезалась в Ваниллу. — Вот тебе! И это тебе! И вот за это "ничего не поделать" — снова удар. Ванилла вскрикнул, чуть не упал, и вслепую схватил свою подушку: — Эй! Ты чего? — Я же обещал убить тебя! — с насмешкой крикнул Шедоу, отвешивая ещё один удар. Шедоу снова врезал подушкой с неожиданной силой — она шлёпнула Ваниллу по щеке, и тот, от неожиданности, чуть не упал обратно на кровать. Но быстро восстановился, и, не глядя, схватил вторую подушку. — Ладно… ты сам напросился. Ванилла с серьёзным лицом поднял «оружие» и замахнулся, но Шедоу ловко увернулся, перекатившись по кровати, и уже с другого края пустил новый удар, прямо в спину. — Подлый приём бить со спины!— воскликнул Ванилла, отшатываясь, — Так бьют только трусы! — Трусы — это те, кто боятся эти приёмы использовать! — фыркнул Шедоу, уже в полной боевой ярости. Его движения были резкими, почти акробатическими, он как будто всё забыл — раздражение, усталость, даже то, что ещё час назад был еле жив. Кровать скрипела под скачками, подушки с глухими хлопками раздавались по комнате, одна из них едва не слетела в окно. — Попался! — Шедоу подпрыгнул и в прыжке обрушил подушку сверху вниз, целясь Ванилле в голову, но тот парировал удар с поразительной грацией, словно делал это не впервые. — Ты слишком театрален, — усмехнулся он, отбивая следующую атаку. — А ты слишком скучный! — Шедоу размахнулся обеими руками, вкладывая в удар всё раздражение последних дней, но Ванилла, улыбаясь, отступил, схватил угол подушки и начал ею блокировать каждый выпад, как щитом. Сам себе он невольно напомнил Холлибери. — Щит? Ты серьёзно? — Вполне. Шедоу зарычал, снова попытался обойти Ваниллу сбоку, но тот поймал его подушку на лету и… развернулся, аккуратно толкнув Шедоу назад. Он завалился на одеяла, сбитый с толку, волосы растрепались, подушка осталась в руках у Ваниллы. — Сдаёшься? — спросил тот, чуть запыхавшись. — Никогда, — буркнул Шедоу, хватаясь за край подушки и кидаясь вперёд, в попытке опрокинуть соперника окончательно. Комната была наполнена приглушённым смехом, сбивчивым дыханием, и лёгким хаосом — так, словно ночь решила на пару часов притвориться детством. Ванилла на секунду задумался. Что я ещё могу сделать, чтоб услышать этот искренний смех снова? И снова? И ещё хотя бы раз.. — У меня уже лицо болит, — выдохнул Ванилла, падая на колени и облокачиваясь на подушку, как на трость. Шедоу, тяжело дыша, с довольной ухмылкой склонил голову набок: — Правильно. Туда ведь я и целился. — Нет, — Ванилла чуть усмехнулся, вытирая щёку тыльной стороной ладони, — просто… оно устало. Улыбаться. Шедоу резко замер. Пару секунд он пристально смотрел на Ваниллу. Улыбка исчезла так же стремительно, как и появилась. Он будто на секунду окаменел, а потом, не сказав ни слова, повернулся, бросил подушку рядом и резко лёг на кровать, отвернувшись спиной к Ванилле. — Всё. Я победил, а теперь спать. Ванилла вымотанный этим днем уснул слишком быстро, не давая мыслями заполнить его голову.