Кислое молоко на завтрак, обед и ужин.

Холод. Резкий, такой, что заставлял затаить дыхание. Где-то внутри дрожь, инстинктивно тело само пыталось согреться, но не знало как. Ванилла неохотно зашевелился, не открывая глаз, нащупывал руками край одеяла, но кровать была пуста. Ровная, чуть прохладная, даже не помятая простыня и ничего больше. Он медленно открыл глаза. Темнота стояла такая, что казалось, смотришь не в пространство, а в закрытую коробку. Никаких очертаний, лишь маленькие проблеска света. Тишина и давящее ощущение, что стены слишком близко. Приподнявшись, Ванилла выдохнул и изо рта вырвался пар. Воздух вокруг был холодным. Он сел, сжав плечи, и повёл ногой вниз, касаясь пола. Он едва вздрогнул. Пол был ледяным. Первое мгновение захотелось отдёрнуть ноги назад на кровать и свернуться калачиком. Но вместо этого он просто начал по чуть-чуть переступать с ноги на ногу, надеясь хоть немного согреться. Тишина была не уютной. Он продвинулся вперёд, держась рукой за стену, пока вдруг не наткнулся на что-то жёсткое и массивное. Осторожно опустил руку: гладкая поверхность, немного пыльная. Похоже на стол...или письменный шкаф? Темнота немного отступила. В неярком, голубом, рассеянном свете стали видны очертания: на столе лежала аккуратная стопка писем, перевязанных бледной, потерявшей былой яркий красный цвет, лентой. Бумага была старая, местами пожелтевшая, с серыми разводами от сырости. Он нерешительно взял верхний конверт, развязал ленту и раскрыл письмо. Никаких знакомых слов. Только ряды чужих, угловатых символов. Он смотрел на них — и вспоминал. Да. Этот язык был на табличке у входа в Город Пророков. Он помнил, как долго пытался их расшифровать, пока Шедоу не помог. Но прежде чем он успел сосредоточиться, бумага в его руках начала крошиться. Сначала по краям, затем всё быстрее, пока не рассыпалась полностью белыми хлопьями, превращаясь в пушистый снег. Оседая на руках неприятной прохладной влагой. Он отпрянул, глядя, как снежинки медленно оседают на пол. Остальные письма тоже начали осыпаться одно за другим, будто их существование было иллюзией с самого начала. Он стоял, не шевелясь, ещё несколько секунд. Снег, оставшийся от писем, медленно исчез, не оставив от себя и следа. В груди было странное ощущение. Что-то знакомое только что исчезло, не оставив шанса понять, чем именно оно было. Почти машинально он провёл рукой по ящикам под старой столешницей. Один из них поддался с глухим щелчком. Внутри — ещё бумаги. Но эти были плотнее, крупнее. Похожие на карты. Он вытащил их и разложил на столе. Линии, штрихи, пометки — всё было в хаотичном беспорядке. Множество стрелок, перечёркнутые маршруты. Незнакомый, но местами до жути красивый почерк превращался в отрывистый и резкий. Почти на каждом углу приписки: "сюда?", "нет, тупик", "за полем", "впереди леса". Некоторые записи были зачёркнуты с такой яростью, что плотная бумага продрана насквозь пером, местами напоминающие отметины звериных когтей. Другие пометки приписаны сверху, в отчаянной попытке исправить всё. И всё же... очертания местности были знакомы. Он видел это. Видел своими глазами, когда впервые направился в Город Пророков, идя по указанию собственной карты. Ванилла провёл пальцем по одному из маршрутов, стараясь понять, куда он ведёт... и вдруг подушечка пальца прошла сквозь бумагу. Карты начали исчезать. Они крошились, как и письма. Лист за листом превращались в мелкий снежный прах, оседая на его ладонях, одежде и полу. Точно также как и прошлые письма, они не оставили после себя ничего кроме лёгкой влаги. Всё кругом снова стало темнее. Остался только холод. Он остался стоять над рассыпавшимися картами, будто надеясь, что если не двигаться всё вернётся обратно. Но ничего не вернулось. Почему же так холодно? Сначала он был как лёгкий озноб, пробежавший по спине. Потом как уколы инея на коже. После, как воздух, от которого сводит челюсть. Холод усиливался, словно комната начала медленно покрываться льдом. Даже дыхание стало видно — резкие, парящие клубы вырывались наружу и мгновенно исчезали в темноте. Ванилла обхватил себя за плечи, пытаясь хоть как-то сохранить тепло. Под ногами пол стал будто стеклянным, тонким, скользким. А может, это был не пол вовсе — просто лёд или что-то под ним. Он сделал шаг и услышал хруст. Едва слышный, но отчётливый. Он сделал несколько неуверенных шагов по комнате, чувствуя, как каждый шаг отдается гулкой пустотой. Пол под ногами был ледяной, как горький шоколад на морозе, и Ванилла все сильнее и сильнее прижимал руки к себе, тщетно пытаясь согреться. Воздух звенел от тишины, плотной и вязкой, как его собстенный сироп сейчас. Он шел медленно, по кругу, разглядывая стены. Казалось сотни вещей разбросаны по углам, покрытые тонким слоем льдинок. Здесь не было ни окон, ни источника света, но он всё видел. В этом странном полумраке всё казалось знакомым и незнакомым одновременно. Он чувствовал: где-то здесь должен быть выход. Обязательно должен быть. Ванилла прошёл в темноте пару шагов вперёд прежде чем уткнулся в дверь. Старое дерево, потемневшее от времени. Ручка из облезшего металла. Ванилла тянет к ней руку, пальцы замирают на холодной поверхности. Щелчок. Почти. Он вот-вот её откроет… И вдруг — за спиной что-то вспыхивает. Мягкий, но пронзительный синий свет. Он оборачивается рывком. Голубой свет струится из ниоткуда, заливая кровать, на которой он, кажется, совсем недавно лежал. На подушке — нечто. Плюшевая игрушка...Шедоу? Откуда она здесь? Лежит, словно ждала. И почему-то от неё будто веет теплом. Не жаром, скорее… уютом. Как в детстве, когда прячешься под теплым одеяло и слышишь, как за окном идёт дождь. Он медленно подходит ближе, едва дыша. Холод сжимает его всё сильнее, зубы начинают непроизвольно стучать. Ванилла дрожит, плечи подрагивают от напряжения и холода, но ноги ведут его вперёд. Он склоняется над игрушкой. Протягивает к ней руку. медленно, Его пальцы касаются мягкого плюша — и в этот миг всё замирает. Она точно такая же. Один в один. Как та, что была у него в комнате в Шпиле Обмана. Он брал её в руки достаточно много раз, чтоб запомнить каждую деталь. В очередной раз взяв её в руки он убедился в том, о чем думал. Она и правда была тёплая. Но едва руки насладились неожиданным приятным ощущениям как вдруг — она начинает рассыпаться. Прямо в его ладонях ткань растворяется в воздухе, превращаясь в снежные хлопья. Они оседают на его запястьях, тают на тесте, оставляя после себя лишь пустоту. Он остолбеневает. Только одна вещь остаётся у него на ладонях — тонкая, почти невидимая, золотая лента. Шёлковая и мягкая. Почти не ощущается на пальцах. Он смотрит на неё, не веря. И тогда внутри вспыхивает боль. Воспоминание вырывается из глубин, сотрясает его. Он видит маленькую ладошку. Смешную, неуклюжую, с короткими пальчиками — и в ней эта лента. Видит как маленькая печенька вертит её, радуется, будто это сокровище. И — обратное. Та же лента. Те же пальчики. Только уже неподвижные. Бледные. Безжизненные. А потом и его собственные руки, трясущиеся, сжимающие эту ленту, когда уже ничего нельзя было изменить. Когда всё было кончено. Сердце сжалось. Грудная клетка треснула под тяжестью болью. И вдруг — кто-то схватил его. Руки. Чужие и холодные. Неприлично сильные. Пальцы вжимались в его запястья так, что он не мог вырваться. Он чувствовал, как ткань на его рукавах пропитывается влагой. Влажной, тёплой… и липкой. Запах. Резкий, приторный, противный. Сироп. Чужие руки полностью пропитаны им. Он с усилием поднимает голову. Перед ним — он сам. Но не сейчас. Нет. Тот Ванилла, каким он был в Шпиле Обмана. Только хуже. Волосы слипшиеся, как после ливня. Лицо — пустое и бледное. Безжизненное. А глаза… глаза будто стеклянные. Лишённые голубого и жёлтого цвета. Почти белые, как у мёртвой рыбы. Двойник улыбается уголками рта. И медленно, пугающе нежно, тянется и берёт Ваниллу за щёки. Мягко поглаживая пальцами по ним. Наклоняется неприлично ближе, обдавая, и без того замерзшие щёки, холодным дыханием. Почти касается губами скулы и медленно шевеля ими произносит: — Время подходит. Ванилла хочет закричать, но не может. Хочет оттолкнуть, но тело не слушается. Всё темнеет. И — он просыпается. Ванилла резко сел, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, а тесто всё ещё помнило прикосновение холодных пальцев. Он закрыл лицо своими теплыми ладонями. Тесто на лице будто стянуло, но он не придал особого значения. Всё ещё здесь. Всё ещё жив. Но внутри будто что-то обломилось. Яркий солнечный свет бил в глаза, рассеивая остатки ночи. Он поморщился, потёр лицо, в попытке стереть липкое послевкусие кошмара. Стало как-то особенно обидно. Засыпал он с нормальным настроем, даже с лёгкой надеждой на спокойную ночь. И вот опять. Как будто кто-то специально ждёт, когда он расслабится, чтобы потом ударить в самое уязвимое. Резкое осознание ударило в голову. Шедоу. Повернул голову — и замер. Пусто. Кровать, где должен был быть его спутник, была пугающе ровной. Ни смятого покрывала, ни следов. Просто... ничего. — Уже проснулся? — пробормотал Ванилла, но голос прозвучал слишком тихо, как будто сам себе не верил. Он встал. Почувствовал, как в животе закрутило — нехорошо. Шэдоу ведь нельзя отходить далеко. В его состоянии… это же опасно. А вдруг… вдруг с ним что-то сделали? Мышцы напряглись. Сердце ударилось чаще. — Хватит, — резко сказал он сам себе. — Что за бред. Он провёл рукой по волосам, заставляя себя выдохнуть. Это Шедоу. Он должен за остальных волноваться, а не за него. Но тревога уже поселилась где-то внизу, у живота. Она не отпускала. И почему-то от неё веяло тем самым ночным холодом. Ванилла шагнул вперёд, доски под ногами протяжно заскрипели, жалуясь на то, что их потревожили. Он нахмурился: странно. Вчера он совсем не заметил этого звука. Был слишком занят мыслями, страхами и усталостью. Будто между ним и окружающим миром была тонкая вуаль, сквозь которую не проходили ни звуки, ни запахи. Всё притупилось. А теперь наоборот: каждый скрип, каждый шорох резал по нервам. Он остановился у двери и протянул к ней руку, собираясь толкнуть. Но резко замер. За дверью послышался голос. Совсем тихий и едва различный Ванилла узнал голос Шедоу сразу, даже в этом искажённом тоне. Он говорил негромко, но не шептал. Просто... странно. Будто слова скользили, ломались, переливались, не даваясь в понимание внутри головы. Как будто речь шла на языке, которого Ванилла не знал. Он чуть наклонился вперёд, прижал ухо к дереву. Внутри что-то сжалось. Интонации были чужды. Слишком ритмичные, почти механические, с затяжными паузами. Сердце заколотилось чаще, он почти поймал знакомое слово, но оно тут же выскользнуло, как снег сквозь пальцы в кошмаре. Холодная дрожь пробежалась по спине. Он резко отпрянул. Что он делает? "Ты что, подслушиваешь? Серьёзно?" Ему стало гадко от самого поступка. Стоит у двери и прислушивается. Мерзко. "Нет. Я так не могу...я..." — мысль оборвалась, не закончившись, но этого было достаточно. Он отступил на шаг, стряхнул с ладоней несуществующую пыль. Затем глубоко вдохнул, выпрямился и толкнул дверь. Свет за порогом ударил в глаза, ослепил, но он не отступил. Воздух был теплым и свежим, по сравнению с сырой комнатой. Небо было светлым, без единого облака, а тишина комнаты сменилась гулом оживленного города. У порога, как он и ожидал, зная заранее, даже до того, как открыл дверь — сидел Шедоу. Прямо под окном домика, на небольшом плетёном стуле, который смотрелся слишком низким даже для его, не слишком высокой по сравнению с Ваниллой, фигуры. Сидел расслабленно, вытянув, и запрокинув одну на другую, ногами. Тревога Ваниллы чуть отпустила. Сердце перестало так глухо стучать в ушах, и пальцы больше не ощущались такими ледяными. Все в порядке. По крайней мере никто не воюет и ни Шедоу, ни жителям ничего не угрожает. Рядом, на корточках в траве, как будто совсем не ощущая холода, сидела печенька. Та самая с длинными темными волосами, чуть взъерошенными, с мягкими глазами и выразительными жестами, которые Ванилла уже начал распознавать. Та, что рассказала ему вчера всё. О прошлом. О том, как Шедоу уже был здесь и о том, что произошло. Она что-то говорила, обращённая к Шедоу и только сейчас Ванилла полностью понял, что это действительно был незнакомый ему язык. Увидев Ваниллу она резко замолчала и направила на него свой взгляд. Он вдруг почувствовал, как внутри защемило что-то странное. Будто происходил личный разговор, и его туда не звали. Шедоу в этот момент чуть повернул голову, заметил Ваниллу. Его взгляд на секунду ожил — еле уловимое движение зрачков, лёгкое напряжение в губах. Ни улыбки, ни удивления. Ванилла вышел за порог окончательно, немного прикрыл за собой дверь и сделал пару шагов вперёд. — Доброе утро, — сказал он, чуть тише, чем собирался. Слова повисли в воздухе, и с ними — вся вчерашняя ночь, и тот сон, и холод, и ленточка, и руки в сиропе. Всё сразу. — О, поглядите, спящая красавица наконец-то явила нам себя! — раздался голос Шедоу. Он говорил громко, с нажимом, будто специально хотел, чтобы Ванилла услышал каждое слово. Тон у него был насмешливый, и в этой насмешке сперва можно было уловить добродушие. Но что-то в голосе дрогнуло, и Ванилла сразу понял: это не только шутка. — Какое это паломничество, если половину пути ты спишь как ломовая лошадь? — продолжил Шедоу и отвернулся, глядя куда-то в траву. "А… нет", — подумал Ванилла, чувствуя, как воздух вокруг чуть сгустился. Всё же раздражение было. Маленькая пророчица на секунду перестала говорить, повернулась, глядя то на Шедоу, то на Ваниллу. Словно хотела вмешаться, но не решилась. Ванилла остановился на месте. Он не обиделся. Он уже слишком хорошо знал, что раздражение у Шедоу это не всегда про злость. Иногда это просто способ спрятать то, что показывать не хочется. Печенька неторопливо встала с места. Порылась в складках своего темного платья и достала оттуда небольшой, аккуратно сложенный платочек. Он был чуть мят, но чист, тонкий, с вышитой по краям золотой ниткой узорной каймой. Печенька подошла и молча протянула его Ванилле. Он растерянно посмотрел на неё, затем на платочек, не сразу понимая, что это. Какой-то жест? Знак? Древний ритуал пророчества, о котором забыли предупредить? Или, может, символ? Ему уже начинало казаться, что здесь каждый предмет что-то значит, и каждая мелочь имеет значение и он обязательно должен его угадать. Пальцы коснулись ткани, и Ваниллу тут же окатило странное ощущение. Мурашки пробежали от запястий вверх, по плечам и к шее. На ощупь платочек был точно такой же, как та золотистая ленточка из сна. Он замер на мгновение, поднял глаза. Печенька просто улыбалась. Затем тихо засмеялась и, не говоря ни слова, ткнула пальцем в своё собственное лицо. Ванилла несколько раз моргнул, глядя на неё, и на автомате повернулся к Шедоу в надежде, что хоть он объяснит, что происходит. Но, встретив его взгляд, тот просто рассмеялся. Громко, искренне, так, что плечи у него немного затряслись. — Я не понимаю, — выдохнул Ванилла, чувствуя, как всё утро рассыпается на странные, нелогичные кусочки пазла. — Ох, что тут понимать? Все ответы на лицо! — театрально вскинул руками Шедоу, махнув в сторону окна. Ванилла повернулся. Медленно, с внутренним сопротивлением. Подошёл к окну, чтобы взглянуть на своё отражение — и остановился как вкопанный. То, что смотрело на него из-за стекла, не было обычным отражением. Это была та копия из сна. Безжизненные, чуть поблёкшие глаза. Тот же взгляд, что смотрел как будто в самую глубь и губы прошептавшие "время подходит". Он резко отпрянул, зацепился ногами за край ступеньки и упал на землю. Воздух вырвался из груди коротким, сбивчивым выдохом. Мир на секунду пошатнулся. Маленькая печенька тут же подскочила к нему, почти мгновенно оказалась рядом. Её руки были худыми, но ловкими, и она быстро помогла ему подняться. Лицо её было уже не насмешливым, а чуть тревожным, будто она поняла, что это пошло чуть дальше шутки. — Вот дела… ведьмы, которые тебя готовили, явно перепутали один грамм с килограммом занудства, — пробормотал Шедоу немного разочарованно. Ванилла глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, и снова шагнул к окну. Отражение вернулось к нормальному… почти. Он всмотрелся и на его лице красовались ярко-фиолетовые узоры, странные завитушки, длинные тонкие линии, напоминающие усы, редкая нелепая бородка и густо нарисованные нахмуренные брови. Он уставился на себя с изумлением, моргнул пару раз и медленно обернулся к Шедоу. Тот сидел, глядя в сторону, будто ничего не происходило. Но уголки губ предательски дёрнулись. Он явно ждал реакции. — Клянусь, это не я, — сказал Шедоу, даже не поворачиваясь полностью, только метнул в сторону Ваниллы взгляд исподлобья. И всё внутри Ваниллы вдруг размякло. Напряжение, тревога, переживания — всё ушло, растаяв в груди, как тёплая тягучая нуга. Он не мог не улыбнуться. — А кто тогда? — спросил он, уже зная ответ, но всё ещё играя роль. — Понятия не имею. Наверное, кто-то, кто почему-то решил, что тебе пойдут усы и борода, — пожал плечами Шедоу, сдерживая ухмылку с трудом. Ванилла фыркнул и провёл пальцем по щеке, по одной из нарисованных линий. На пальце остался след — липкий, с мелкими вкраплениями. Он поднёс палец к носу, осторожно понюхал. Запах… ежевика? Не удержавшись, коснулся пальцем губ и попробовал. Да, определённо это был ежевичный джем. — Этот кто-то явно использовал мой джем, — с деланным возмущением произнёс Ванилла. — Тот самый, что дала нам та семья. Из моей сумки. Интересно, как печенька узнала, что он там? — Ну, они же пророки. Многое знают, — вставил Шедоу невозмутимо, будто это было официальное объяснение. Ванилла рассмеялся. Сначала тихо, потом громче. Это был настоящий, звонкий смех, от которого всё внутри оживало. Он посмотрел на Шедоу — тот всё ещё изображал равнодушие, но выражение лица выдавало с головой. Он старался не улыбаться… и проваливался с треском. — Сотри это уже, — с лёгким раздражением сказал Шедоу, — если не хочешь быть ещё большим посмешищем. Ванилла только хмыкнул и начал стирать джем с лица тем самым платочком, что ему протянула маленькая печенька — она к этому моменту куда-то поспешно удалилась, будто знала, что дальше разговор будет личным. Джем лип на коже, чуть тянулся, оставляя ароматные следы. Отдалённо он напоминал что-то детское… Пока он вытирал лицо, в голове всплывали ассоциации. Рисунки на лице, пока кто-то спит. Подушки, раскиданные по комнате после ночной битвы. Босые ноги по мокрой траве, смех, шепот в темноте. Всё это напоминало детство. Его детство — пусть и ушедшее, но живое, наполненное настоящими моментами. А у Шедоу… его, кажется, не было.Не в смысле "не весёлое", а просто не было. Каково это — появиться на свет не как ребёнок? Без шанса быть наивным, без права на глупость. Без тех самых утренних шалостей и бессмысленных смехов. Мысль засела глубоко, как заноза. Ванилла чуть замешкался, переступая с ноги на ногу. — Сегодня я опять видел кошмар, — тихо сказал он, будто бы не в тему вывернул что-то наружу слишком внезапно. Шедоу медленно повернул к нему голову. Взгляд был спокойный, но тяжёлый. — Ну вот, умеешь ты всё портить! — буркнул он после паузы, отводя глаза. Ванилла отступил на шаг, скорее, чтобы дать Шедоу место для его гнева. Он уже не впервые видел, как тот взрывается. И знал: за каждой такой вспышкой скрывается способ донести суть. — Я честен с тобой, потому что знаю, что бывает, когда случаются недомолвки, — тихо повторил он. Он не собирался кричать в ответ. Не собирался защищаться. Потому что видел, как вокруг пророки начали останавливаться в делах. Пара человек смотрела исподтишка, кто-то даже сделал шаг ближе, словно собираясь вмешаться, но Ванилла не хотел, чтобы это превратилось в очередную сцену. Он посмотрел на Шедоу прямо. Без обвинения и жалости. Только с пониманием. — Почему ты мне сразу не сказал?.. — Ох да какая разница?! Был я здесь или нет! — взорвался Шедоу, подступив ближе, возвышаясь, как тень — символически и буквально. — Я не про это, — спокойно, всё так же глядя ему в глаза. — А про что ещё?! — голос сорвался, хрипловатый от напряжения, почти ломкий. — Про то, что ты теряешь сознание, когда меня рядом нет. Эти слова повисли в воздухе, как затихающий звон. Шедоу застыл на секунду. Затем отпрянул, как будто кто-то ударил его. — Повторюсь. Ещё. Раз, — прошипел он, чеканя каждое слово, будто глотая яд. — Ты. Тут. Не. Причём. Это всё из-за Соул Джема. Он отвернулся резко, словно захлопнул невидимую дверь между ними: — А что, если бы нам действительно пришлось разделиться? — голос Ваниллы дрожал тревогой. — Или, хуже того, если бы нас насильно разлучили? Ты хоть раз об этом думал? Шедоу развернулся резко, как хлестнула молния. Ванилла мог бы поклясться — любая другая печенька уже давно бы сбежала от такого взгляда. Вся его фигура, вся сдержанная ярость пугали до мурашек. — Ты меня... учить собрался? — произнёс Шедоу тихо, но натянуто, как струна. — Или это очередной акт твоей тошнотворной заботы? Ванилла тяжело выдохнул. Пора было положить конец этой сцене пока она не задела других. — А я ведь могу больше не беспокоиться, — голос Шедоу стал подозрительно холоднее. — Если у меня будет мой Соул Джем! Он перевёл взгляд на грудь Ваниллы — туда, где слабым светом переливался Джем. Шедоу резко протянул вперёд когтистую руку, в намерении вырвать. Но не успел. Ванилла перехватил его запястье. Плотно. Решительно. Почти инстинктивно. — Не надо, — выдохнул он. Шедоу вначале даже не сопротивлялся — только моргнул, будто не веря. Ванилла сжал сильнее. Ещё сильнее. Он сам не понимал — зачем. Что его толкало. Сердце колотилось, а в голове была только одна мысль. Держать сильнее. Шедоу дёрнулся, попытался вырваться. — Отпусти ты меня наконец! — выкрикнул он. Голос вернул Ваниллу в реальность. Он моргнул — и отпустил руку. Шедоу смотрел на него с яростью, потирая запятье. Резко развернулся и зашёл в дом, хлопнув дверью с такой силой, что стекло в окне звякнуло. Ванилла остался стоять у порога, словно не до конца веря в произошедшее. Ладонь ещё помнила, как сжимала запястье Шедоу и от этого ощущения было мерзко. Что это было?.. Откуда вдруг это жгучее желание удержать любой ценой, даже если придётся… причинить боль? "Нет… нет, это бред", — твердил он себе, словно мантру. — "Просто последствия кошмара. Паранойя. Эмоции". Но мысли жужжали в голове, липли к внутренностям, словно вязкий дым. Из этого клубка его вырвал знакомый голос: — Вот, возьмите. Поешьте перед отправкой. Он даже не сразу понял, что говорит с ним — она. Та самая печенька, чья тень постоянно маячила в нужный момент. Ванилла чуть вздрогнул и посмотрел на поднос: две аккуратные тарелки с фруктами, нарезанными с почти материнской заботой. — Спасибо… — начал он, но тут же замер. — Погоди… перед отправкой? — Да, — легко кивнула она. — Господин Шедоу Милк сказал, что вы скоро уходите. Собираетесь дальше в путь, не так ли? Он слегка нахмурился, уставившись в её доброжелательное лицо. — С... Спасибо ещё раз, — пробормотал он, взяв тарелку. Мысли снова закружились. Это… нужно было обсудить. И срочно.