The Mysterious Elevator

                                                 *flashback*                         5 лет назад.                          John Mayer - In The Blood       Пожелтевшая листва, осыпавшаяся с высоких деревьев, кружилась вихрем на тротуарах вечернего Сеула, шепча о наступившей осени. Чонгук безумно любил её такую — не картинную, а живую, дождливую и откровенную. Казалось, в это время года сама природа сбрасывает маски, становясь обнажённой и уязвимой. Словно после удушья летнего зноя она наконец могла позволить себе выплакать всю накопленную горечь, зная, что впереди — лишь тихое умирание под снежным саваном.               Сентиментально. Грустно. Поэтично.              Чонгуку это было до боли знакомо.              В наушниках Джон Мейер давил на самое больное:              — «Сколько во мне осталось от моей матери? Какая часть моей любви будет в той или иной степени безумной?»              Пятнадцатилетний парень, в очередной раз сбежавший с уроков, слушал эту песню уже пятый круг подряд. Он шел по полупустой дороге в слегка приподнятом, почти истеричном настроении, укутанный в синюю толстовку Nike с капюшоном, в черной бини и красных кедах. Текст песни, въевшийся под кожу, он бормотал себе под нос, как заклинание, пиная кедами камушки и сухие листья — хрустящие, как его собственные мысли.              Обычный подросток. Если не вглядываться.              Если не заметить, как он вздрагивает, когда мимо с рёвом проносится машина. Как инстинктивно вжимает голову в плечи, будто пытаясь стать меньше, невидимым, раствориться в осеннем воздухе.              Привычка.                     — «А как насчёт того чувства, что я всегда недостаточно хорош?»               — «Смоется ли это водой, или оно навсегда в моей крови?»              Эти строки давно перестали быть просто песней. Они стали отражением его реальности — мыслями и чувствами, с которыми он проживает каждый новый никчёмный день. При очередном, почти машинальном прикосновении ладони к щеке, где красуется уже пожелтевший синяк, он до сих пор чувствует фантомную боль. Это — лишнее напоминание: всё происходящее не сон, а реальность. Он — не герой новеллы или экшен-фильма, который, победив всех врагов, получит свой хэппи-энд.              Чонгук как по щелчку перестал чувствовать внешний мир, захлопнувшись в собственном. Краски сменились на чёрные и выцветшие оттенки серого. Дома, машины, люди — всё превратилось в безразличную материю, в тяжёлое покрывало, что давит сверху, почти не давая дышать.              — «Насколько я похож на своего отца?»        — «Приглушу ли я свет внутри себя, чтобы угодить другим?»              Ноги сами понесли его в знакомый переулок. Там ждал маленький музыкальный магазинчик, где воздух пахнет старым деревом, лаком и обещанием новых струн. Где продавщица, милая миссис Ким, уже не спрашивает «Как дела?» — знает, что не скажет. Просто кивает, пробивает струны, заворачивает сокровище в шуршащую коричневую бумагу.              — «Смоется ли это водой, или оно теперь навсегда в крови?»              — Импортные, — сказала она сегодня, протягивая пакет. — Долго копил?              Чонгук кивнул. Да, долго. Отказывался от обедов, от мелких удобств, зная, что отец ни за что не выделил бы на это ни вона. И тут он улыбнулся — впервые за день. Ямочки на щеках, такие чужие и неуместные на его лице, мелькнули и тут же растаяли, как последний луч в надвигающихся сумерках.              Расплатившись и едва кивнув кассиру, парень вышел. Солнце уже касалось горизонта, заливая небо огненной лавой и нежным розовым пеплом. Чонгук замер, глядя на это. Красиво. Даже сейчас — красиво. Даже когда внутри все сгнило.              Он поплёлся домой. Медленно. Невыносимо медленно. Каждый шаг в ту сторону отдавался в висках тупой болью, а в груди — знакомым ледяным скрежетом. Потому что он знал: там, за этой калиткой с холодным цифровым замком, за высоким, глухим забором, за тяжёлой дверью с показной золотой ручкой — там ждёт ад. А здесь, на улице, в этом угасающем свете, он ещё почти жив. Ещё дышит полной грудью. Ещё не сжимается от животного страха.              «Может, не сегодня? Может, просто пойти обратно? На крышу? Посидеть там до утра?»              Но отец узнает. Отец узнаёт всегда. У него глаза в каждом камне, в каждом окне, в самом воздухе.              В том доме выживает уже не сильнейший. Там выживает только сумасшедший.              Чонгук поднёс дрожащие, почти не свои пальцы к панели. Цифры прозвучали тихим приговором. Калитка щёлкнула сухо и безжалостно.              Особняк цвета ванильного пломбира — красивая обертка для гнилой конфеты. Парковка, усыпанная дорогими машинами, ухоженный сад, золотые перила, блещущие холодом внутри. Чонгук разулся, затаив дыхание, стараясь раствориться в тишине.       Но едва он проскользнул тенью мимо гостиной, как вдруг — эхом, разорвавшим пространство, — разрядился строгий голос:              — Чонгук.              Голос, как удар хлыстом.              Он замер. Сердце ухнуло куда-то вниз, утянув за собой душу. В висках застучало, а ладони мгновенно покрылись испариной, хотя в прихожей веяло могильным холодом.              — Подойди сюда.              Чонгук вдохнул, но воздуха не хватило. Прикрыл глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. И через невероятное усилие, сквозь спазм в груди, развернулся. Этот тон отца — ледяной, безжизненный — не сулил ничего хорошего.               В гостиной пылала хрустальная люстра, отбрасывая острые, колющие блики. Под ней сидела мать в своем бежевом кресле, уткнувшись в книгу. Не шелохнулась. Черный атласный халат, безупречная прическа, осанка статуи. Безупречное, всепоглощающее равнодушие.              Отец — в черной, обтягивающей водолазке, со стаканом виски, в котором играл тревожный янтарь, — восседал напротив.              — Здравствуй, сын.              Холодно. Бездушно. Словно обращался к пустоте.              — Здравствуйте, — выдохнул Чонгук, уставившись в узоры паркета, чувствуя, как каждый мускул его тела сковывает страх.              — Не слышу.              — Здравствуйте, отец, — выдавил он, и голос предательски дрогнул.              — Так-то лучше. Как дела в школе? — отец, даже не удостоив его взглядом, отхлебнул виски. Его глаза были устремлены куда-то в сторону мертвого камина, в никуда.              — Нормально, — сорвалось сухим комом с губ Чонгука. Его пальцы нервно теребили лямку рюкзака, будто это якорь в море давящего молчания. Воздух в комнате сгустился, стал вязким и колючим. Казалось, любое движение, любой звук сейчас оттолкнется от стен и вонзится в тело осколками.              Он давно привык, что отец вечно не в духе, и заранее знал, как отвечать, на что реагировать. Выработался четкий, почти животный рефлекс. Чонгук скорее удивился бы, если бы отец сегодня его не тронул, чем наоборот. Поэтому он внутренне сжался, ожидая привычный шквал агрессии, оскорблений и, конечно, побоев.              — Нормально? — отец сделал глоток, облизал губы. Медленно, будто смакуя не только напиток, но и грядущую расправу. — И это всё, что ты можешь сказать?              Стакан с глухим звоном опустился на стеклянный столик. Отец скрестил руки на груди, и его взгляд, непроницаемый и тяжёлый, как свинец, впился в сына.              Чонгук стоял неподвижно, не позволяя ни единой муске дрогнуть на лице, глядя прямо перед собой. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. От этого скрытого трепета дышать стало значительно труднее.               — Да.              — Правда? — усмехнулся мужчина, снова потянувшись к бутылке. Долил, отхлебнул. Затем встал. Пошатнулся — пьяный, конечно. Как всегда к вечеру. Приблизился, и стук его чёрных туфель по молочно-мраморной плитке отдавался в тишине комнаты зловещим цокотом, предвестником бури. Навис над сыном тёмной, давящей тенью.              — А я-то думал, ты захочешь поделиться, где шляешься вместо уроков.              Он возвышался над Чонгуком, засунув одну руку в карман брюк. Его взгляд, холодный и пронзительный, будто отточенный лезвие, скользил по лицу мальчика, выискивая слабину, трещину в этой хрупкой броне спокойствия. Он ждал. Ждал с тихим, жестоким удовольствием.              Чонгук молчал. Ему нечего было ответить. Он ненавидел отца всей душой. Ненавидел школу, в которую должен был ходить каждый день. У него не было друзей, ходил, как тень между партами и даже не реагировал на колкости в свою сторону. Каждое утро, просыпаясь, он мечтал лишь об одном: поскорее вырваться из этого дома. А потом, в школе, — сбежать и отсюда. И так — день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Бесконечный круг.               Единственным убежищем, где он мог дышать, была крыша многоэтажки на соседней улице. Там его не трогали. Не видели. Не слышали. Он растворялся в небе, и если бы мог — остался бы там навсегда.              — Ну? — Отец наклонил голову, и его взгляд стал тяжелее. — Чего молчишь? — Он сделал глоток, не отрывая глаз, — Позволь узнать, на каком основании ты позволяешь себе прогуливать?              Хищник. Настоящий, безжалостный хищник.              Чонгук снова не издал ни звука. Он просто смотрел в эти ненавистные глаза, холодные и чужие, а отец с каждой секундой закипал, сжимая челюсть и стакан так, что костяшки побелели.              Как же он был благодарен судьбе, что от отца ему достался лишь нос. Иначе он не вынес бы собственного отражения.              — Чонгук, я жду ответа.              Тишина, густая и давящая.              — Отвечай, блять, когда я с тобой говорю!              Пощечина. Сильная. Звонкая. Чонгук дёрнул головой, прижал ладонь к пылающей щеке. К той самой щеке. Теперь снова придется ждать, пока пройдет.               Это было обыденностью. Он почти не чувствовал боли — лишь глухое, привычное унижение. Сморщился, но не сопротивлялся. Не кричал. Знал — будет только хуже.              — Говори, где был! — рявкнул мужчина, замахиваясь снова.              Молчание. Вызов тишины.              Отец взмахнул рукой, но тут вмешалась мать. Не поворачивая головы, не отрываясь от книги, она произнесла ровно, без интонации:              — Дорогой, оставь его. Только время тратишь.              Чонгуку хотелось от чего-то рассмеяться.               — Нет уж, Миён! — резко обернулся к ней отец, и голос его, хриплый от ярости, наполнил всё пространство. — Этот мерзавец уже конкретно меня заебал! Сил моих больше нет! Ни хрена не учится, хуй пойми где шляется, а я огромные бабки в него вкладываю! — он исступлённо ткнул пальцем в сторону сына.              — Не ту тактику выбираешь, — тихо, почти отстранённо возразила мать, перелистывая страницу журнала. — Отбери гитару. И станет шелковым.              Чонгук, услышав это, замер. Глаза его расширились от ужаса, пальцы судорожно впились в лямку рюкзака. Он сделал шаг назад.               — Точно! Гитара! — лицо отца расплылось в пьяной, торжествующей улыбке. — Спасибо, родная!              Вдохновлённый этой мыслью, он с грохотом отшвырнул пустой стакан куда-то в сторону, неуверенно обогнул сына и, тяжело переваливаясь, устремился к лестнице.              Чонгук мгновенно вышел из оцепенения и развернувшись побежал следом.               — Нет! Прошу! Не надо!              Он пытался перегородить путь, но отец просто отшвырнул его рукой. Был сильнее, выше и массивнее. Чонгук ударился головой о перила, бровью — о металл.              Большая, идеально застеленная кровать, массивный письменный стол, собственная ванная — ничто здесь не дышало теплом, не хранило уюта. Его обитель была точным таким же отражением всего этого дома: роскошная, безликая, ледяная. Лишь одна-единственная гитара, бережно спрятанная под кроватью, была тем сокровенным якорем, что хоть как-то скрашивала бездушие этих стен. Она одна вдыхала жизнь в это мёртвое пространство.              Отец вошел резко, выворачивая наизнанку все шкафы, пока Чонгук сидел у лестницы с разбитой об перила бровью. Крови было не много, но рана саднила, и рука на которую он упал тоже ныла. Но сейчас ему было не до этого. Поэтому быстро встав на ноги он морщась устремился в комнату, а когда перешел порог замер в ужасе.              Все произошло, как в замедленной съемке: Отец, достав из-под кровати гитару, оскалился в широкой, беззубой улыбке и с мертвой хваткой впился пальцами в гриф. Последовал удар. Гитара хрустнула, как живую кость ломают о колено.              — Нет!               Еще удар. Еще. Еще.               Чонгук смотрел, как дерево разлетается на куски, как струны лопаются со жалобным звоном, как гриф отлетает в угол. Он не кричал больше. Не мог. Голос умер. Весь его мир рухнул окончательно — тихо, как падает пустота после щелчка выключателя.              Он стоял в ступоре от того, как самый ненавистный ему человек только что уничтожил самое дорогое, что у него осталось от самого близкого человека — его драгоценный подарок.              Отец не просто ломал гитару — наслаждался казнью. Его глаза сияли мокрым, животным блеском, а губы были растянуты в гримасе торжества. Замахивался снова и снова, с упоением вдыхая воздух, напоенный хрустом древесины. И когда ломать уже было абсолютно нечего, он с отвратительной небрежностью швырнул искорёженный гриф на пол, отряхнул руки и, не глядя на сына, направился к выходу.              На дрожащих ногах Чонгук метнулся к кровати, туда, где лежали осколки его мира. Рухнул на колени, вцепился в изуродованный гриф и зарыдал, захлебываясь, прижимая к груди обломки дерева. С этой гитарой было связано всё — каждое тёплое, трепетное воспоминание, что согревало его душу даже здесь. Гитара помогала ему на секунды представить, что он не здесь с отцом-ублюдком в тюрьме, а там, вместе с дедушкой в их уютном домике, где они были так счастливы.              — Зря я не послушал твою мать и не сдал тебя в детдом после смерти отца. Таким слабакам и отродиям, как ты, там самое место! — бросил напоследок отец, и его шаги растаяли в темноте коридора.              Чонгук сидел над грудой щепок, которую уже нельзя было назвать гитарой, и выл. Как раненый зверь, который знает — помощь не придёт. Солёные слёзы жгли щёки, смешиваясь с кровью, что сочилась из рассеченной брови. Руки чесались до безумия, до боли. Он ненавидел эти стены, затхлый воздух, свою жизнь. Ненавидел беззаботные голоса внизу — тех, кто решал его судьбу.               Чонгук не хотел здесь больше оставаться. Поэтому с полными от слез глазами, в школьной форме, без телефона или чего-либо ещё, он пролетая лестничный проем, побежал туда, где никто не станет его искать.                                                          ****                     На крыше было ветрено. Холодно. Хорошо.              Чонгук стоял у ограждения, вглядываясь в мерцающую пульсацию города внизу. Сеул жил, дышал, сверкал — бесконечный поток машин, голосов, музыки из распахнутых окон. Все это казалось ему таким далеким. С другой планеты. Порывы ветра рвали черные волосы, забирались под толстовку ледяными щупальцами, но он не чувствовал холода. Вообще ничего не чувствовал, кроме противной пульсации в разбитой брови и кома в горле, который душил сильнее, чем любые отцовские руки. Он сглотнул — ком не уходил. Только рос, разрастался, заполняя грудь, легкие, не давая дышать. Странная мысль мелькнула обрывком: а зачем вообще дышать, если можно сделать сейчас один шаг? Воздух станет ненужным. Всё станет ненужным.              По щекам текло что-то соленое и жгучее. Он смахнул влагу грубым рукавом, запрокинул голову — вверх, где в разрывах облаков холодно мерцали чужие звезды. И вновь, в тысячный раз, из самой глубины этой ледяной пустоты внутри поднялся один и тот же, изгрызенный до дыр вопрос:              «За что?»              Тихий, детский, отчаянный вопль в бездну. Вопрос, на который у вселенной не было ответа. Не было никогда.              Он действительно не понимал. За что? За какие грехи, реальные или выдуманные, он должен расплачиваться этой проклятой жизнью? Имело ли смысл терпеть это дальше? Станет ли когда-нибудь легче?              Парень в этом очень сильно сомневался. У него нет смысла жить. Он чувствовал себя выброшенным на эту планету инопланетянином, который не знает ради чего оказался здесь, и куда ему двигаться дальше.              Сердце разрывалось от отчаяния и той многолетней усталости, что копилась и медленно гнила внутри. Неужели он и вправду такой слабак, каким его всю жизнь видел отец?              Видимо, да. Раз теперь, перелезая через холодный поручень, он встаёт на самый край. Ветер рванул его — Чонгук качнулся, но устоял. Безрассудно, но устоял.              Он посмотрел вниз. Высоко. Невыносимо высоко. Если шагнуть — даже испугаться не успеешь.              «Один шаг — и не будет боли. Не будет страха. Не будет отца. Не будет ничего».              «Один шаг — и больше не придётся мучиться».              «Один шаг — и он освободится…»              Чонгук блестящими от влаги глазами в последний раз обводит вид вечернего города и мягко, по-детски улыбается. На щеках проступают беззащитные ямочки. Красиво… Город невероятно красив. Жаль только, что в нём не нашлось места таким, как он.              «Дедушка, ты там? Ты видишь меня? Ты не будешь на меня злиться?»              Он и правда пытался каждый день выискивать хоть крупицу света — то, что превратит его чёрно-белый мир во что-то хотя бы отдалённо похожее на красочное.               Жил с упрямой, наивной верой: всё пройдёт, потом станет легче…              Но легче не становилось. Как бы он ни бился.              Слова дедушки все эти два года преследовали его, терзали душу, внушали хрупкую надежду — ту самую, что предательски трескалась и крошилась с каждым днём, оставляя в ладонях лишь горькую пыль.              Он устал.              И если выбирать между верой в бессмысленную пустоту и надеждой на гарантированное освобождение — он выбирает второе.              Чонгук неоднократно видел картину из своих ног, которые довольно неустойчиво стоят на металлическом пласте над сотней метров от земли, а потом…              Но всегда он отступал.               Возвращался обратно — дышать этим больным воздухом, терпеть.              Теперь — нет. Больше не станет.              «Мать даже не посмотрела на меня. Для неё я — пустое место. Как и для отца. Как и для всего этого безумного мира», — пронеслось в его сознании, остро и безжалостно.              Сколько он уже так стоял? Час? Два?Это уже было не важно. Он сделал глубокий, огненный вдох, наполняя лёгкие до предела, чувствуя, как кислород прожигает каждую клетку. Расправил плечи. Сжал кулаки — легко, почти невесомо, будто уже отпуская всё.              И предвкусил. То самое освобождение. И ту самую, такую необходимую, встречу с дедушкой.              Раз.              Два…              Слышится отчетливый звук шагов.               — Не надо, малыш.              Чонгук мгновенно вздрогнул. На миг ему показалось, что этот голос — лишь галлюцинация, голос ангела или безумия. Он открыл опухшие глаза и медленно обернулся.              На крыше, всего в нескольких метрах от него стояла женщина. Лунный свет серебрил её седые волосы, собранные в небрежный пучок, играл на стеклах очков, которые она держала в руке. Смотрела на мальчика на краю — и в глазах её было столько боли, будто это её собственный сын стоял там, готовый шагнуть в пустоту.              Она сделала шаг вперед, но не приблизилась — словно знала, что резкое движение спугнет.              Чонгук выдохнул сдавленно, с хрипотой. Он не хотел свидетелей. Не хотел, чтобы кто-то останавливал.              Ведь… всё уже было решено.                — Уйдите, — сказал он хрипло. — Не надо на это смотреть.              — Я и не смотрю, —  спокойно, как бы невзначай ответила она. — Я слушаю. Ветер слушаю. И тебя.              Чонгук снова всхлипнул. Плечи дрогнули, но он не шагнул. Не шагнул. Пока.              — Знаешь, что ветер шепчет? — её голос был похож на шёлк, на лунную дорожку.         — Он говорит: «Не сегодня».              Чонгук усмехнулся сквозь слезы. Горько, надломленно.              — Ветер — дурак. Он не знает, как мне... — голос сорвался, утонул в новом всхлипе.              — А ты знаешь? — она сделала еще полшага. — Думаешь, там, внизу, легче будет?              — Там ничего не будет, — Чонгук покачал головой, не отрывая взгляда от мерцающих огней в бездне. — Вообще ничего.              — Вот именно. Пустота. А здесь… — она сделала паузу, и в её тишине прозвучало больше, чем в словах, — здесь — всё. Даже если это «всё» сейчас состоит из одной сплошной, режущей боли.              Чонгук молчал. Ветер выл, рвал одежду, пытался столкнуть его вниз. Или, быть может, отчаянно пытался удержать? Он уже ничего не понимал.              — Ты думаешь, что боль — это навсегда, — коснулся тихий голос женщины. — Что она будет длиться вечно и никогда не кончится. Я знаю. Я тоже так думала.              — Откуда вам знать? — вырвалось у Чонгука почти шёпотом, не оборачиваясь. — Вы не знаете, что у меня внутри. Не знаете, что я пережил. Не знаете...              — Я знаю, каково это — потерять всех, кого любишь, — мягко, но твёрдо прервала она. — Я знаю, каково это — стоять на краю и думать, что один шаг решит всё. Я знаю, каково это — не видеть выхода.              Чонгук замер.              — Вы... вы тоже?              — Мой муж умер двадцать лет назад, — произнесла она без тени пафоса. — Сын погиб в автокатастрофе через год. А через пять лет я потеряла дочь — болезнь забрала. Я осталась одна. Совсем одна.              Голос её дрогнул, прочертив в воздухе невидимую трещину, но она взяла себя в руки.              — Я тоже стояла на мосту. Тоже смотрела в воду и думала: «Один шаг — и всё кончится. Вся эта боль, вся эта пустота — всё исчезнет».              Чонгук медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд встретился с её взглядом. Маленькая, почти хрупкая женщина в нелепой соломенной шляпке и пёстром платье. В её глазах стояли живые, немые слёзы, но на её губах светилась тихая, прощающая улыбка.               — И что? — хрипло вырвалось у него. — Что вас остановило?              — Мальчик, — ответила она. — Лет семи, в смешной кепке. Он шел с мамой за руку, ел мороженое и смеялся. Просто смеялся. А я смотрела на него и думала: «А ведь когда-то я тоже так смеялась. Когда-то я тоже была счастлива». И я поняла: если шагну — никогда больше не услышу детского смеха. Никогда не увижу заката. Никогда не почувствую ветра на лице. Никогда не узнаю, что будет завтра.              Чонгук застыл в оцепенении. Его взгляд метнулся по крышам, деревьям, стенам — будто искал в них опору для её слов.              — А завтра... оно того стоило? — осторожно, почти шёпотом, спросил он.              — Посмотри на меня, — она мягко развела руками, словно представляя ему весь мир вокруг. — Я стою здесь, разговариваю с мальчиком, который хочет умереть. Я жива. Я дышу. Я вижу звёзды. Я помню своих детей и мужа — с болью, но и с любовью. И я знаю: они бы не хотели, чтобы я сдалась. Они бы хотели, чтобы я жила.              Чонгук смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд. В ней было что-то… родное. Что-то, отчего в груди теплело и хотелось верить.              — А если... если ничего не изменится? — его голос дрогнул. — Если боль не пройдет?              — Пройдет, — твёрдо сказала она, и в уголках её глаз засветилась тихая улыбка.  — Не сразу. Не быстро. Но пройдет. А на смену ей придет другое. Свет. Тепло. Любовь.              — Любовь? — Чонгук горько усмехнулся. — Кто меня полюбит? Такого... слабака?              — А ты не слабак, — она покачала головой, и взгляд её стал пронзительно-нежным. — Слабак бы уже прыгнул. А ты стоишь. Слушаешь старую женщину. Думаешь. Это не слабость, мальчик. Это сила.              Чонгук раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но остановился. Ветер вокруг стих — затаив дыхание, будто прислушивался к каждому их слову.              — Я вижу тебя, — продолжала она. — Не того, кем ты себя считаешь, а того, кем ты станешь. Я вижу мужчину, сильного, красивого, талантливого. Я вижу его на сцене — ему аплодируют тысячи людей. Я вижу его рядом с кем-то, кто смотрит на него так, будто он — центр вселенной.              — Это... это вы про что? — парень смотрел на неё, полный растерянности и смутной надежды.              — Про будущее, — она улыбнулась. — Про то, что ждёт тебя впереди. Если ты сейчас сделаешь шаг назад.              Чонгук посмотрел вниз. До смерти — один шаг. Одно движение. Одно мгновение.              — Я устал, — вырвался у него сокровенный шёпот. — Очень устал.              — Знаю, малыш. Но ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь.               — Откуда вы можете знать?              — Потому что я видела таких, как ты. Они либо ломались, либо становились сильнее. Ты — станешь сильнее. Я это чувствую.              Она сделала ещё шаг. Теперь между ними оставалось меньше метра              — Дай мне руку, — мягко попросила она. — Просто дай руку. И сделай шаг назад. Один шаг. Не в пустоту — ко мне.              Чонгук смотрел на её протянутую ладонь. Маленькую, морщинистую, но такую живую. Теплую.              — Я... — голос сорвался.              — Ты сможешь.              Мысли носились в его сознании вихрем, сталкиваясь и разбиваясь. Одни умоляли схватиться за этот шанс; другие, цепкие и холодные, отговаривали.               Но медленно, мучительно медленно, он оторвал одну руку от леденящих перил. Пальцы дрожали. Вся его жизнь пронеслась калейдоскопом ярких и тёмных вспышек: улыбка деда, первые аккорды на гитаре, боль побоев, гнетущее одиночество, эта крыша… И эта женщина. Незнакомая, странная, но необъяснимо, до слёз родная.              Он протянул руку.              Их пальцы встретились. Её ладонь обняла его — тёплая, сухая, живая. Тепло, которого он не чувствовал, казалось, целую вечность.              Чонгук шагнул назад.              Один шаг.              Подальше от края.              Поближе к жизни.              Женщина обняла его — крепко, по-матерински. Он бессильно уткнулся лицом в ткань её плеча, и рыдания снова вырвались наружу — глубокие, надрывные, очищающие. Впервые за много лет — без стыда, без оков, не скрывая боли и не боясь быть услышанным.              — Тише, тише, родной, — шептала она, нежно поглаживая его по спине. — Всё хорошо. Ты справился. Ты такой молодец.              — Я... я не знаю, как дальше... — он мотал головой, чувствуя себя потерянным ребёнком.              — Узнаешь. Жизнь покажет. Главное — живи. Живи и жди.              — Чего ждать?              — Его. Того самого, ради кого захочешь просыпаться по утрам. Он придёт. Обязательно придёт. И ты поймёшь — всё было не зря.              Чонгук осторожно отстранился, посмотрел на неё заплаканными глазами, но уже более ясными глазами.              — Откуда вы знаете?              Она улыбнулась — загадочно, светло.              — Это неважно, — она погладила его по щеке. — Важно другое: ты жив. И у тебя всё получится. Веришь?              Чонгук тихо кивнул.               Она отпустила его, поправила шляпку и отдалилась.              — Мне пора.              — Постойте! — Чонгук порывисто шагнул вперёд к ней. — Я... я хочу вас отблагодарить. Хоть как-то.              — Живи, — сказала она просто, и в этом слове была вся вселенская мудрость. — Это и будет твоя благодарность. Живи долго и счастливо. И помни: даже в самые темные ночи звезды всё равно светят. Просто нужно поднять голову.              Она развернулась и пошла к выходу с крыши. Чонгук смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разливается странное тепло — там, где только что была ледяная пустота.              — Спасибо! — крикнул он.              Она обернулась на мгновение, кратко улыбнулась — и исчезла в темноте.              Парень снова остался один на пустынной крыше. Ветер снова заиграл в его волосах, но теперь он не обжигал холодом — был свежим, обновляющим, живым.              Чонгук поднял голову к небу.              Звёзды светили. Ярко, как никогда.              Он улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.              И пошел домой.              Не к отцу.              Домой.              К себе.              К жизни.                                   *The end of the flashback*                                                     *****                                  Наше время.              Солнце стояло высоко над джунглями, пробиваясь сквозь плотную листву тысячами золотых стрел. Где-то в глубине зеленого царства перекликались обезьяны, шуршали ящерицы, жужжали насекомые — природа жила своей древней, неумолимой жизнью, подчиняясь законам, написанным миллионы лет назад.              Но двое на берегу водопада не подчинялись ничему.              Чонгук лежал на расстеленной футболке, уткнувшись лицом в траву, и чувствовал, как мир вокруг плавится, теряет очертания, растворяется в горячем мареве, поднимавшемся от разгоряченной кожи. Каждое движение Тэхена отдавалось в нем глухим электрическим разрядом, от которого сводило челюсти, а пальцы судорожно впивались в землю, вырывая пучки травы — тщетно ища опору в этом сладком, сметающем всё урагане.              — Тэ… Ах… Помедленнее… — выдохнул он, прикусив губу до боли, но его тело говорило об обратном — оно выгибалось навстречу, жаждало глубины, молило о большем.              Они пришли сюда два часа назад — просто помыться, набрать воды, поговорить по душам под шум водопада. Но влюбленные на то они и влюбленные, что любой разговор может пойти не туда, и, в итоге, они оказываются полностью раздетыми и излюбленными друг другом со всех сторон.               — Не могу, — голос Техена сорвался в хриплый, сдавленный стон. — Ты… ты сводишь меня с ума.              Он стоял на коленях, вцепившись пальцами в бока Чонгука, и двигался — ритмично, глубоко. Пот струился по его разгоряченной груди, падал на смуглую спину Чонгука обжигающими каплями, растворялся в общем соленом запахе кожи и примятой травы.              Место было неудобным — жесткая трава, неровная земля, близость воды, от которой тянуло влажным холодком. Но какое это имело значение? Водопад шумел где-то слева, птицы заливались трелями, солнце жгло спину — и это было идеально. Даже романтично.               — Твое безумие… ммм… когда-нибудь… ах… мне дорого обойдется, — выдохнул Чонгук, выгибаясь в сладкой покорности, принимая его глубже, до самого сердца, чувствуя, как от каждого движения внутри вспыхивает низкий, томный жар.              Месяц. Всего лишь месяц с того дня, когда они впервые оказались здесь, в этом зеленом, душном аду, который для каждого из них непостижимым образом стал раем.              Месяц с той самой секунды, когда Чонгук посмотрел на Техена — и не увидел врага. Увидел спасение. Возможность наконец-то сбросить тяжкие доспехи и быть просто собой. Возможность перестать бояться собственных желаний. Возможность… любить. Безусловно, безоглядно.               Чонгук никогда не верил, что способен на это. Что его тело — механизм, которым он лишь существовал, — может чувствовать с такой пронзительной остротой. Что прикосновения станут нужнее воздуха. Что близость с другим человеком — не долг, не любопытный опыт, а насущная потребность. Как биение сердца. Как глоток воды. Как сама жизнь.              Раньше он боялся. Страшился собственной неопытности, возможности ошибиться, казаться нелепым или уязвимым. Но Тэхен… Тэхен не смеялся. Тэхен ждал. Тэхен учил — без слов, лишь касаниями, взглядами, горячим шёпотом.               И Чонгук учился. Учился считывать язык его тела, как Тэхен читал его собственный. Постигал, когда следует ускорить ритм, а когда — затаить дыхание. Учился отдавать и принимать, без тени стыда или страха.              И ещё он осознал одну вещь: та шутка про извращенца не была шуткой. Тэхен предлагал такое, от чего у Чонгука пылали щёки и через час после разговора. Но он соглашался. Всегда. Потому что видеть, как Тэхен теряет рассудок от наслаждения, стоило любого смущения. А потом… потом он и сам начинал предлагать. И замирал в изумлении, откуда в нём рождается эта смелость, эта жажда.              Из всех поз, которые они перепробовали за этот месяц, Чонгук больше всего любил две. Первую — ту, в которой они находились сейчас. Когда Тэхен сзади, когда можно чувствовать каждый его вдох спиной, каждое движение — всем телом. И вторую — когда Тэхен сверху, в позе наездника. В такие моменты он становился другим — мягче, нежнее, почти беззащитным. И Чонгук каждый раз терял голову от контраста: этот же человек мог быть таким властным, таким сильным — и вдруг становился хрупким, как стекло, в его руках.              Тэхен наклонился, прижался грудью к его спине, прошептал в самое ухо:              — Но при этом мое сумасшествие… ох… тебя каждый раз заводит, — Тэхен переместил руку, обхватил член Чонгука, начал двигать в такт толчкам. — Что ты потом… ммм… оказываешься на локтях и хорошенько оттраханным… и просишь ещё…              У Чонгука подкосились локти. Он рухнул грудью на футболку, застонал в траву, но продолжал подаваться назад — тело жило своей жизнью, не слушаясь разума.              — Я… ах… я не просил… — выдохнул он.              — Врешь, — Тэхен входил до упора, почти грубо, но Чонгук хотел именно этого. Именно так. — Ты всегда просишь. Телом просишь. Глазами. Каждым вздохом.              — Ладно… Ах… Убедил, — Чонгук часто задышал, чувствуя приближение развязки. — Быстрее.              На самом деле, за этот месяц изменилось многое. Во первых, они изменились внешне — это было заметно даже по тому, как сидела на них одежда. Оба похудели — постоянное полуголодное существование делало свое дело. Мышцы Чонгука, когда-то рельефные и подкачанные, немного уменьшились, но стали суше, жилистее. Кожа их потемнела от постоянного солнца, приобрела золотисто-бронзовый оттенок. У Тэхена отросли корни волос — темные, свои, без краски, и это делало его каким-то… настоящим, что ли. У обоих появилась легкая щетина — небритые уже столько дней, они походили на робинзонов из старых фильмов.              Так же они стали профессиональными рыбаками. Охоту так и не освоили — слишком опасно, слишком непредсказуемо. Зато рыбу ловили теперь с закрытыми глазами. Приноровились, изучили повадки, знали, где и когда клюет лучше. Крабы больше не казались им деликатесом — обычная еда, которую, ох, как хотелось чем-нибудь заменить!              Парни сблизились так, как не сближаются за годы обычной жизни. Выучили привычки друг друга до мелочей. Чонгук знал, что Тэхен просыпается всегда с левой стороны, что первым делом трет глаза и что-то бормочет, что любит манго больше папайи, что боится пауков, хотя ни за что не признается. Тэхен знал, что Чонгук по ночам иногда вздрагивает — снятся кошмары, — что он любит долго лежать в постели после пробуждения, что у него есть привычка насвистывать, когда он задумывается.              Были и ссоры. Куда без них.              Однажды Чонгук чуть не спалил дом. Опрокинул фонарик на кровать, сухая трава, из которой был сделан матрас, начала тлеть. Тэхен проснулся от запаха дыма и успел потушить, пока огонь не разгорелся.              — Ты идиот?! — орал он тогда, размахивая руками.— Мы могли сгореть!              — Я случайно! —оправдывался Чонгук.              — Случайно, блин! А если бы я не проснулся?!              — Но ты проснулся же!              — А если бы нет?!                     И выгнал его спать на первый этаж.               Чонгук обиделся. Ушел вниз, долго ворочался на жесткой сеновале, слушал, как Тэхен тоже не спал, тоже ворочался. А потом спустя час спустился, сел рядом на пол, взял Чонгука за руку.              — Прости, — сказал тихо. — Перегнул.              — Я понимаю, — Чонгук сжал его пальцы. —Ты прав. Я был неосторожен.              — Больше так не делай.              — Не буду.              Они поднялись, легли, обнялись и уснули — примиренные, счастливые, несмотря ни на что.              После этого случая Чонгук стал в десять раз осторожнее. А Тэхен — чуть мягче в своих замечаниях.              Они учились жить вместе. Учились договариваться. Учились прощать.              Тэхен улыбнулся, наклонился, поцеловал между лопаток — соленую, влажную кожу — и сделал так, как просили.              Последние толчки — и мир взорвался фейерверком. Чонгук кончил с хриплым стоном, зарываясь лицом в траву, Тэхен — следом, уткнувшись носом ему в затылок, мыча от удовольствия прямо в мокрые волосы.              Они замерли. Тяжело дышали. Приходили в себя.              Потом Тэхен осторожно вышел, упал рядом на спину, раскинул руки.              — Охренеть, — выдохнул он.              — Ага, — согласился Чонгук, не в силах сказать больше ничего.              — Ты как?              — Жив.              — Это хорошо.              — Ага.              И теперь лежа на траве, чувствуя, как солнце ласкает кожу, Чонгук вдруг поймал себя на мысли: «А ведь когда-то я стоял на крыше и хотел умереть. Если бы тогда шагнул — никогда бы не узнал, каково это: лежать вот так, с любимым человеком, слушать его дыхание и чувствовать себя абсолютно, бесконечно счастливым.» Он повернул голову, поцеловал Тэхена в макушку. Тот что-то пробурчал. Чонгук улыбнулся.               «Спасибо той женщине,» — подумал он. «Кем бы она ни была.»"              И с той самой секунды, как они оказались в этом загадочном мире, среди миллионов шепчущих листьев, невидимых глаз насекомых и древнего дыхания земли, для них перестало существовать само понятие времени. Оно — лишь иллюзия, что загоняет в тесные рамки, отравляя жизнь вечным страхом «не успеть». Здесь же они счастливы по-настоящему, без масок и планов, без погони за достижениями. Смысл их жизни теперь — просто быть. Здесь и сейчас: целоваться, сливаясь в поцелуе с шумом водопада, крепко обнимать друг друга под ледяными струями и полностью, без остатка, отдаваться этому мгновению.                                                     *****                     Щелчок.              — Тэдди…              Щелчок.              — Ну, Тэдди!              Щелчок.              — Ты опять?              — Иди прямо, не оборачивайся, — голос Тэхена звучал приглушённо, поглощённый экраном. Уголки его губ дрогнули в сдержанной, но безмерно довольной улыбке. — А то кадр испортишь!               Они пробирались по лесу обратно к дому, под сенью старых крон. Тэхен, как зачарованный, ловил эти мимолётные вспышки: игру света на щеке Чонгука, упрямую тень ресниц, резкий, прекрасный профиль на фоне дышащей зелени. Чонгук ворчал для проформы, но где-то в глубине, таяло сладкое, тёплое чувство. Ему нравилось быть единственной вселенной в чьём-то видоискателе.              К их безмерному облегчению, аборигены больше не наведывались. И слава Богу. После того случая стали осторожными, и порог дома они не пересекали с наступлением темноты.               — Я тебе сейчас сам этот фотик испорчу, — пробурчал Чонгук, но покорно шагал вперёд, не оборачиваясь, чувствуя на спине пристальный, тёплый взгляд объектива.              — Не испортишь. Ты меня слишком любишь, чтобы лишать единственной радости.              — В смысле, единственной? — Чонгук резко замер, будто наткнувшись на невидимую стену, и развернулся. В его глазах вспыхнула искренняя, ребяческая обида. — А я? Разве я — не радость?              Тэхен медленно опустил камеру. Прищурился, и его взгляд, обычно такой рассеянный за стеклом линзы, стал пронзительным и мягким одновременно.              — Ты — источник головной боли.              — Ты не исправим, — фыркнул Чонгук, закатывая глаза к небу, но в этом фырканье не было ни капли зла.              — Тебе же это нравится, — Тэхен позволил себе широкую, игривую улыбку, и, наконец опустив полностью фотоаппарат, устремил взгляд прямо в его глаза. Такой открытый, такой беззащитный.              — Угу, — тихо согласился Чонгук, и шагнул вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Воздух между ними сгустился, стал сладким и тягучим. — Но мне порою кажется… что ты ему, — он коротко кивнул на технику в руках Тэхена, — уделяешь больше внимания, чем мне. — Его возмущение было бутафорским, притворно-обиженным, и оттого невероятно нежным.              — Ты сейчас приревновал меня к фотоаппарату? — Тэхен рассмеялся.               — Могу себе позволить, — уголок губы Чонгука дрогнул в сокровенной, знающей улыбке. Он придвинулся вплотную, и его рука, твёрдая и уверенная, собственнически обвила талию Тэхена, притягивая к себе так, чтобы не осталось места даже для воздуха между ними.              — Вот как, — прошептал Тэхен, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — В таком случае, спрячу-ка я книгу Джека Лондона от греха подальше. А то вдруг тебе захочется в ревнивом порыве использовать её как розжиг для костра!              Чонгук заливисто расхохотался.              — Чёрт, да это же гениально! — воскликнул он, с азартом потирая подбородок. — Минус один соперник! Идеально!              — Эй! — возмутился Тэхен, шлёпнув его по плечу так, что тот аж крякнул. — Какой из книги соперник?!              — Ла-а-адно, она не в счёт, — смиренно протянул Чонгук, закатывая глаза, но улыбка так и играла на его губах. — Но фотик твой я всё равно конфискую!              И, выхватив фотоаппарат, он резко рванул вперёд.               — Эй! — взревел Тэхен. — Верни, это частная собственность!              — А я — твоя собственность? — отстрелился на бегу Чонгук.              — Ты труп, если не вернешь!              — Догонишь — верну!              Чонгук мчался, прыгая через корни, виртуозно уворачиваясь от низких веток, и хохотал так, будто на галопе неслась целая табунная лошадь. Тэхен нёсся следом, щедро разбавляя матерные тирады взрывами смеха.              — Чон Чонгук, я тебе все ноги переломаю!              — Да у тебя сил не хватит!              И тут Чонгук споткнулся. Камень, корень, черт его знает что — нога подвернулась, и он полетел носом в песок. Больно.              — Ага-а! — Тэхен налетел, словно ястреб, и вмиг придавил его к земле. — Попался!               Он ловко выхватил камеру, сунул её в карман шорт и торжествующе уселся на Чонгука верхом, довольный, как кот на солнышке.              — Теряешь сноровку, Гуки.               — А ты больно стал быстрым, — хмыкнул тот. — Ух... — Чонгук попытался перевернуться, но Тэхен держал крепко. — Слезь, тяжелый.              — Не слезу. Буду сидеть тут, пока не пообещаешь больше не воровать мое имущество.              — Не обещаю.              — Тогда сидим. У меня времени много.              — Ты издеваешься?              — Немножко.              Чонгук фыркнул, потом рассмеялся, и всё его тело обмякло. Он раскинул руки в стороны, сдаваясь песку и судьбе.              — Ладно, сдаюсь. Ты победил.              — Я всегда побеждаю, — Тэхен снизошёл до милости, наклонился и звонко чмокнул его в щёку. — Ну и проказник же ты, Гуки! Боюсь даже думать, что ты вытворял в детстве.              — Ты сильно удивишься, но я не был гиперактивным ребенком и не любил гонки, — флегматично хмыкнул Чонгук, поворачивая голову. — Скорее… наоборот, чересчур тихим и неподвижным.               Ким скептически нахмурил брови.               — Не-а, не верю, — мотнул он головой с таким видом, будто ему только что предложили поверить в плоскую Землю. — Как тебя тогда занесло в тхэквондо?              Чонгук лишь загадочно пожал плечами.              — Вынужденная мера. И нет, это никак не связано с гиперактивностью.              — Ооо, интрига! — Тэхен прищурился, в его глазах загорелся азарт охотника за сплетнями. — Поделись!              «Ох, если бы Ким только знал, что скрывается за этой «вынужденной мерой»… Он бы сильно разозлился.»              — Давай дойдём до дома, там и расскажу, — невозмутимо парировал Чонгук, изображая на лице маску спокойствия.              — Всё у тебя на «потом»! — Ким закатил глаза так, что видны стали одни белки. — Ты когда эту дурацкую простыню отстираешь, а? Когда седым и дряхлым стариком станешь, который ложку-то держать не сможет?!              — Да отстираю я! Это не так то просто знаешь ли! — Чонгук замахал артистично руками.               — А нехер было хомячить фрукты в постели!               — Я же извинился уже сто раз! — возмутился Чонгук, но уголки его губ предательски дёргались. — Расписку, что ли, тебе с кровью предоставить?!              — Мне от тебя ничего не надо! Ты просто ходячая катастрофа, причём полная! — Ким тыкнул пальцем ему в грудь для убедительности.              — А ты, блин, злопамятный!               — А ты чересчур ревнивый! — не отстает в этой перепалке Ким.               — Какой есть, — Чонгук оскалился в сияющей улыбке.              — Какой есть, — передразнивает его Тэхен. — И самое ужасное, что такая заноза в заднице, как ты… меня, чёрт возьми, устраивает!               — Да ну? — Чонгук приподнял бровь, и в его взгляде заплясали озорные огоньки. — Что-то мне подсказывает, что тебя вообще не устраивает такое положение дел. Вон как возмущаешься!              Тэхен лукаво прищурил глаза и, закусив губу, медленно, оценивающе провёл взглядом сверху вниз по лежащему телу.              — Дел может и нет, а вот такое… ммм… положение… меня вполне устраивает.              — Ащщщ, — Чонгук отвёл взгляд и фыркнул. — Вы, Ким Тэхен, непотребно пошлы, вы в курсе?              — Только если чуть-чуть, — хихикнул тот.               — А ещё ты бессовестный врун! — добавил к пунктам Чонгук.               — И другой тебе не нужен! — уверенно парировал Ким, самодовольно хмыкнув.              — И другой мне не нужен, — повторил за ним Чонгук.                — Вот так-то лучше. Принимаю сии слова как извинение за конфискацию моего имущества, — Тэхен оттолкнулся от земли, поднялся во весь рост и протянул ему руку. — Сегодня наказание отменяется.              — Эх, а я уже надеялся! — саркастично воскликнул Чон, поднимаясь следом.              — Хотя нет, передумал! — внезапно выпалил Ким, и хитрая улыбка растянулась на его лице. — С тебя уборка в доме! — Он указал на парня пальцем, развернулся и зашагал прочь.              — Чего?!              — Уборка. Веник, тряпка, весь арсенал, — беззаботно пояснил Тэхен через плечо.              — Ты серьёзно?              — Абсолютно.              — Тэдди!               — Чонгук!              Они поймали друг друга взглядом — и оба не смогли удержать улыбку. Дурачились, как мальчишки.               — Ты невозможен, — с фальшивым укором выдохнул Чонгук.              — О, знаю. Но ты ведь обожаешь меня таким, — парировал другой, и глаза его блеснули озорно.              — Обожаю, — Чонгук шагнул вперёд, потянулся и наградил его коротким, но выразительным поцелуем. — Идиотского, вечно фоткающего, требующего уборку.              — Идеальная пара. Безнадёжный педант и творческий хаос.              — Идеальная, — кивнул Чонгук, и это звучало как приговор, от которого не апеллируют.              И они рассмеялись одновременно, легко и звонко.              — Погнали домой, — сказал Тэхен. — Жрать охота, сил нет.              — Вечно ты хочешь жрать.              — А ты вечно хочешь меня.              — Тоже аргумент.              Они пошли дальше. Тэхен — впереди, напевая что-то под нос. Чонгук — чуть сзади, любуясь им. Как он раскинул руки, будто желая обнять весь мир, кружится на одной ноге, глубоко вдыхает густые, пьянящие лесные запахи. Он смотрится здесь не гостем, а частью этого пейзажа — живой, дышащей, органичной.              — Красиво тут, — сказал Тэхен, не оборачиваясь, его голос растворился в шелесте листьев. — Даже не верится, что такие места существуют наяву.              — Красиво, — выдохнул Чонгук, и это слово означало всё: и лес, и небо, и его.              И тут Чонгук поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз думал о времени. Совсем. Будто стрелки часов остановились, а песок в часах перестал сыпаться.              Раньше вся его жизнь была расчерчена в клеточное расписание. Звонки, пары, репетиции, встречи, дедлайны. Вечная гонка на износ, вечный, гложущий изнутри страх не успеть, опоздать, провалить. Он существовал в будущем — в завтрашнем дне, в следующей неделе, месяце.               А здесь будущего не существовало. Здесь было только настоящее.              Настоящее — это водопад, чей шум доносился издалека.               Настоящее — это птицы, перекликающиеся в гуще листвы.               Настоящее — это Тэхен, порхающий, беззаботный, настоящий.              Его улыбка — настолько искренняя, сияющая — ослепляла ярче любой вспышки, даже ярче полуденного солнца. Чонгук знал это наверняка. И он жаждал этой слепоты, быть может, уже был ею охвачен, потому что просто не мог злиться на него, сопротивляться или противостоять. Напротив, всё его существо рвалось следовать за ним, покоряться его воле. Если бы пришлось снова всё потерять в обмен на него — он повторил бы это сто тысяч раз без раздумий.              Им больше ничего не было нужно.              Счастье — оно ведь не в завтрашнем дне. Оно всегда — сегодня. Всегда — в этом миге.              И они поймали его.               Удержали в ладонях.               И не желали отпускать.              Но вдруг Тэхен резко делает шаг назад, и всё в миг рушится.               Чонгук не сразу осознал, что произошло. Он лишь увидел, как Тэхен в секунду оседает на землю, хватается за ногу и вскрикивает — не от испуга, а от дикой, разрывающей душу боли. Крик был таким отчаянным, что даже птицы, сидевшие на ветвях, взметнулись прочь, всполошив тишину.              — Тэдди! — Чонгук рухнул рядом на колени, вцепившись ему в плечи. — Тэдди! Что с тобой?!              — Змея… — выдохнул Тэхен, дыхание его стало частым, мелким, прерывистым. Лицо побелело за мгновение, на лбу выступили капли холодного пота. — Кобра… Наступил… Гуки, больно…              Чонгук рванул взглядом в сторону и увидел: черная лента, белые полосы — смерть, уползающая в кусты, сделав свое дело.              — Черт! Черт-черт-черт! — он сжал плечи Тэхена. — Тэ, смотри на меня! Смотри, хорошо? Не смей закрывать глаза!              — Гуки… — всхлипнул Тэхен, и в его голосе затрепетала детская беспомощность. — Я не хочу… не хочу умирать…              — Ты не умрешь! — Чонгук прижал ладони к его лицу, заставив встретиться взглядами. — Слышишь меня? Ты не умрешь! Я не позволю!              Он увидел рану — два алых прокола, из которых сочилась кровь, смешанная с ядом. Не раздумывая, Чонгук наклонился, прижался губами к горячей коже и начал высасывать. Горько. Мерзко. Едко. Яд жёг язык и горло огненной горечью, но он не останавливался. Сплевывал в сторону черноватую жижу, снова припадал к ране, снова и снова.              «Только бы во рту не было ран… Иначе умрем оба», — пронеслось у него в голове ледяной иглой страха.              — Гуки… — Тэхен плакал беззвучно, слезы оставляли чистые дорожки на запятнанной землей щеке. — Это бесполезно… не поможет…              — Замолчи! — рявкнул Чонгук, не отрываясь ни на миг. — Просто замолчи и лежи! Доверься мне, ты слышишь?! Доверься!              Эмоции поглотили его целиком, без остатка. Он не хотел быть грубым, но с каждой секундой всё больше тонул в этом яростном, отчаянном потоке слов.       Сплюнул ещё раз. Кровь стала светлее. Или это лишь помутневшему сознанию померещилось? Он не знал. Не смел знать. Просто продолжал.              — Всё, — выдохнул он наконец, смахивая с губ остатки влаги тыльной стороной ладони. Движение было усталым, окончательным. — Вроде… всё высосал.              Тэхен посмотрел на него мутным, непроницаемым взглядом. Зрачки уже расплывались, теряя чёткость — знак плохой, страшный.               — Гуки… я…              Но его перебили. Резко, отчаянно.              — Не смей! — Чонгук вцепился ладонями в его лицо, будто силой мог удержать ускользающую жизнь. — Не смей со мной прощаться, слышишь?! Ты не умрёшь! Мы сейчас придём домой, я тебя твоим проклятым женьшенем отпою, ты встанешь, и всё… всё будет хорошо! Понял?!              Кричал так, что горло рвалось от надрыва — умоляюще, истерично, безнадёжно. И в глубине души, в той тихой, холодной точке, прекрасно понимал: это бред. Никакой отвар здесь уже не поможет.              — Понял, — Тхэхен попытался улыбнуться. Получилось криво, болезненно, почти страшно.              — Залезай на спину.              — Я тяжёлый…              — Залезай, я сказал! — Голос сорвался на окрик, в котором не было приказа, а была лишь голая, животная мольба. Не уходи. Останься.              Тэхен кое-как взгромоздился ему на спину, обвив руками шею. Чонгук встал, придерживая его под бёдра, и пошёл. Быстро. Почти бегом. Сквозь хлещущие ветки, цепкие корни и колючие лианы. Не разбирая дороги. Не думая ни о чём, кроме одного: успеть.              — Терпи, — выдыхал он, продираясь сквозь чащу. — Терпи, слышишь? Мы почти дома.              — Гуки…              — Молчи. Не трать силы.              — Гуки, я…              — Я сказал — молчи!              Он шёл и чувствовал, как Тэхен тяжелеет с каждой минутой, будто впитывая в себя всю тяжесть мира. Как слабеют его собственные руки, как ослабевает хватка. Как безвольная голова падает на плечо, а дыхание становится всё тише, прозрачнее, ускользая вместе с теплом.              — Ты не умрёшь, — выдохнул он снова, отчаянно убеждая не Тэхена, а больше самого себя.              Но тот лежал так тихо, так неестественно неподвижно, что Чонгук с каждой секундой чувствовал, как по щекам его скатываются предательские, жгучие слёзы. Солёные, как море.              — Ты не умрёшь…              Каждая минута тянулась, как вечность. Каждый шаг отдавался невыносимой болью во всём теле. Он держал его, вжимал в себя, как последнюю надежду, и под нос бесконечно шептал, задыхаясь:              «Пожалуйста… помоги».              Кого он молил в тот миг — Бога, Вселенную, слепые силы судьбы? Он не знал. Но перед внутренним взором, сквозь пелену слёз, возникал лишь один-единственный образ.              Его образ.              И даже понимая, насколько это безумно, он взывал к дедушке. К его памяти, к его тихой силе. Он молил его о спасении, глотая горькие слёзы и жажду чуда.              А вдруг услышит? Хотя бы в этот раз…              Ступая по извилистой тропе, Чонгук снова и снова слышал над ухом слабый стон младшего и в отчаянии крепче зажмуривался, будто мог этим остановить боль, разрывавшую его изнутри.              Перед глазами, неумолимо и ярко, проносились вспышки памяти: первая встреча, первый разговор, первый поцелуй… От каждого воспоминания в груди сжималось ледяное кольцо, и дышать становилось невыносимо.              «Ты не знаешь, на что идешь».              «Знаю. И я сделаю всё, что в моих силах».              «Зачем?»              «Потому что ты нужен мне, Чонгук».              — Нет, нет, нет, — бормотал он, словно в бреду, и слова сливались в одну отчаянную молитву. — Я не могу тебя потерять. Не переживу этого!                     «А ты бы меня простил, если бы я… усомнился в твоей искренности?»              «Я бы сделал всё для того, чтобы ты в ней никогда не сомневался».                     — Прошу тебя, — вырвалось у Чонгука сквозь спазм в горле. Он задыхался от этой боли, от беспомощности, от ужаса.       Разум путался, мир расплывался. Он не понимал уже ни слов, ни собственных действий, но с леденящей ясностью осознавал: это похоже на конец.              Его счастье длилось совсем недолго.              — Тэдди? — снова позвал он, и голос дрогнул от страха. — Тэдди, ты там?              — Здесь… — донёсся едва уловимый шёпот, слабый.              — Не засыпай. Я тебя умоляю, не смей засыпать!              — Стараюсь…              В сознании, прерывисто и навязчиво, как пульс раны, стучала одна мысль: «Только не он. Умоляю, только не снова. Я не переживу этого во второй раз. Не переживу…»              Внезапно память, жестокая и точная, вонзила в него другое лицо — дедушкино. Тот день. Тот проклятый концерт, сцена. Как он стоял там, сияющий, гордый, исполненный жизни… а через мгновение… боль. Как сам нёсся сквозь толпу, расталкивая людей, задыхаясь от предчувствия. Как потом смотрел на это бледное, уже неживое лицо, и что-то навсегда умерло тогда внутри.              «Нет, — прошипело в нём, стиснув сердце ледяной перчаткой. —Я не позволю. Ни за что».              — Гуки… — снова тот же слабый, едва слышный шёпот за спиной.              — Что? — его собственный голос прозвучал хрипло и отчаянно.              — Я тебя… очень…              — Знаю. Я тебя тоже. Молчи, пожалуйста, просто молчи, — умолял он, чувствуя, как предательская дрожь поднимается изнутри.              — …люблю…              Чонгук резко зажмурился, пытаясь сдержать накатывающую волну. Ком, горячий и нестерпимый, встал в горле, давя на глаза.              — Я тебя тоже, дурак. Поэтому не смей. Слышишь меня? Не смей! — выкрикнул он уже не своим, сорванным голосом, шмыгая носом и не в силах остановить предательскую влагу на щеках.              Ноги стали ватными, чужими, каждый шаг отдавался тупой болью в суставах. Он стиснул зубы. Он не ныл. Он шёл. Он не допустит. Он спасёт. Спасёт — потому что должен. Потому что иначе ему не жить.              И вдруг что-то изменилось.              Воздух сгустился, стал теплее, словно незримая рука легла на плечо, а внутри расплылся смутный, щемящий трепет — уже не от бега, нет. От чего-то иного. Чонгук не мог выразить это, но кожей, каждой клеткой почувствовал: он не один. Кто-то здесь. Рядом.              Его голова поднялась сама собой, повинуясь беззвучному зову. И он застыл.              Прямо перед ним, метрах в пятнадцати, меж стволов, стоял тот самый лифт.              Раскрытый настежь.              Терпеливо ждущий.              Спасительный.              Чонгук смотрел, и разум отказывался верить. Столько дней тщетных попыток, столько раз они давили кнопки до боли в пальцах — всё впустую. А теперь он просто стоял здесь, с распахнутыми, словно объятия, дверями, тихо и неумолимо призывая войти.              — Тэдди! — вырвалось у него криком, полным ликования и надежды, разрывающим тишину. — Тэдди, лифт открыт! Мы спасены!              В ответ — тишина.              — Тэдди?!              Чонгук резко обернулся. Тэхен почти безжизненно повис на его спине — веки сомкнуты, губы приоткрыты в коротком прерывистом дыхании, руки стекали вниз плетью.              — Нет, нет, только не это, — вырвалось у Чонгука сокрушённым шёпотом. Он стремительно опустился на колени, бережно, с тщанием матери, снял его со спины и прислонил к шершавой коре дерева. — Тэдди! Взгляни на меня! Прошу! Слышишь?              Тэхен медленно открыл глаза. Его взгляд был пустым и скользящим — он смотрел куда-то вниз, сквозь Чонгука, сквозь землю, в бездонную темноту.              — Я… не вижу, — прошептал он, и в этом шёпоте был ужас. — Гуки… я ничего не вижу…              У Чонгука перехватило дыхание. Мир рухнул, почва растворилась под ногами, а сердце, сорвавшись, камнем падало в ледяную пустоту.              «Ослеп» — резко осознал Чонгук.              — Продержись ещё чуть-чуть. Совсем немного осталось, родной, — голос задрожал, когда он нежно провёл большим пальцем по запавшей, невероятно хрупкой щеке. Слёзы, жгучие и бессильные, хлынули градом, оставляя солёные тропы на пыльной коже. — Ничего… всё будет хорошо, — выдохнул он, пытаясь выровнять звучание, но каждый слог предательски вибрировал, выдавая отчаяние. Дрожала не только речь — дрожало всё внутри, каждая частица его существа. — Это пройдёт. Сейчас мы…              — Не пройдёт, — Тэхен попытался улыбнуться. Получился жуткий, перекошенный оскал — губы не слушались, жили собственной конвульсивной жизнью.               — Я знаю… что не пройдёт. Читал… нейротоксин. Сначала — слабость, слепота. Потом — паралич… а потом…              — Молчи! — Чонгук вцепился ему в плечи, отчаянно встряхнул, как будто мог стряхнуть саму смерть. — Замолчи, слышишь?! Я запрещаю тебе умирать! Запрещаю!              — Гуки… помнишь… своё проигранное желание? — голос Тэхена был едва слышен, каждое слово давалось мучительным усилием, превозмогая наступающий холод.              — Нет! Не помню! И не хочу помнить! Ты сейчас же встаёшь, и мы…              — Я хочу… хочу… чтобы ты… снова пел, — выдавил прерывисто Тэхен, и в его глазах, невидящих и туманных, вспыхнула последняя, тлеющая искра. — Пел… как тогда… Оставь меня… Вернись домой. Выйди на сцену. И пой… Ради меня. Обещай…              — Я не уйду отсюда без тебя! — голос Чонгука оборвался, — Не проси меня об этом! Не смей!              — Пообещай.              — Нет!              — Чонгук…              — Нет, чёрт возьми, нет!              Тэхен приподнял дрожащую, ослабевшую руку. С нечеловеческим усилием, превозмогая всё, коснулся пальцами щеки Чонгука. Прикосновение было холодным. Ледяным. Безжизненным.              — Пожалуйста, — едва слышно прошептал он. Губы едва шевельнулись. — Сделай это… ради меня.              Чонгук смотрел в его помутневшие глаза и понимал — это конец. Прямо сейчас, на его глазах, уходит последнее. Он теряет его. Снова. Как когда-то потерял деда. Как потерял всех, кого когда-либо любил.               — Я… — голос сорвался, захлебнулся в горле, потонул в беззвучных, разрывающих грудь рыданиях. — Обещаю.              И тогда Тэхён улыбнулся. Настоящей, светлой улыбкой, той самой, от которой у Чонгука всегда перехватывало дыхание и мир переворачивался с ног на голову. Даже здесь. Даже сейчас.              — Спасибо… — выдохнул он, и в этом выдохе будто уплыла последняя капля жизни. — Я люблю тебя.              — И я тебя, — Чонгук наклонился, его губы легли на холодный, бледный лоб. Поцелуй был коротким, как вспышка, и вечным, как боль. — Люблю так сильно, что ты даже представить не можешь.              Краем глаза он уловил слепящий проблеск. Сбоку. Лампа лифта. Она забилась в судорожной, беззвучной панике — яростно, отчаянно, крича каждым всплеском света. Не просто мигала. Предостерегала. Взывала.              — Мы успеем, — бормотал он. — Мы успеем…              Моментально подхватив Кима на руки, он поднялся. Тот был почти невесомым — или это у Чонгука силы прибавились? Ноги предательски подкашивались, но он шел. Шаг за шагом, метр за метром, к открытым дверям.              В глазах темнело, но он видел только одну цель — свет в проеме лифта. Там спасение. Там жизнь. Там надежда.              — Дедушка, — прошептал он вдруг, сам не зная, почему. — Дедушка, если ты меня слышишь... помоги. Пожалуйста, помоги. Я не могу без него. Я не хочу без него. Ты же знаешь, каково это — терять. Ты же знаешь...              И в этот момент — он мог поклясться — случилось что-то необъяснимое. Ветер стих. Птицы замолчали. Мир замер.              И кто-то очень знакомый, очень родной коснулся его затылка. Теплой, сухой ладонью. Так, как в детстве, когда он боялся темноты. Так, как перед первым концертом. Так, как в последний раз, когда они виделись.              Чонгук не обернулся. Не мог. Но он знал: дедушка здесь. Слышит. Помогает.              Перешагнув порог лифта, он опустился на колени и осторожно, с бесконечной нежностью уложил Тэхена на пол. Присел рядом, взял его голову себе на колени и начал гладить по волосам — медленно, с тихим отчаянием.              — Сейчас, — бормотал он. — Сейчас мы уедем, и всё будет хорошо. Ты поправишься. Мы будем жить долго и счастливо, как в сказке. Помнишь, ты любил говорить про сказки? Так вот — у нас будет своя. Самая лучшая сказка. Мы купим дом у моря, ты будешь фоткать меня каждый божий день, а я буду петь тебе по утрам. И мы никогда-никогда не расстанемся. Слышишь? Никогда.               Потянувшись к панели с цифрами он на секунду замер в размышлениях: «Раз единица — эра динозавров, двойка — джунгли... может, тройка - это дом? Звучит весьма логично. А если нет? Вдруг их занесет совсем в другое место!»              Плевать. Эти сомнения не стоят и рядом, чем его страх за жизнь любимого человека, который умирал на глазах.              Если умрет вместе с ним — то так тому и быть.              Поэтому он нажал кнопку «три» — быстро, без колебаний. Лифт сразу дрогнул и загудел, но на этот раз гул был иным. Тёплым. Живым. Словно огромное, доброе существо потянулось из сна, чтобы отнести их домой. Лампа замигала часто-часто, и её мерцание было не пугающим, а обнадеживающим, подобно светлячкам в тёмном саду.              Чонгук поднял глаза, не понимая, но чувствуя — сквозь кожу, сквозь самое сердце — необъяснимый прилив сил. Словно его окунули в живительные воды, смывающие боль и отчаяние.              — Чонгук… — едва слышный шёпот вырвался из губ Тэхена.              — Что, родной? Всё хорошо, я здесь, — голос Чонгука оборвался, когда он коснулся щеки любимого подушечками пальцев.              Тэхен коснулся ракушки на своей шее — той самой, что Чонгук подарил в день рождения.              — Забери... — выдохнул он. — Себе. Пожалуйста.              Тот замер. Взять её — значит признать, что это конец. Что Тэхен не вернется.              — Я не могу… Я… — прошептал он.              Чонгук ощущал, как замедляется его дыхание, сердцебиение, как парализовало все тело. Ни о чем он не мог думать, только лишь о той боли, которую тот сейчас испытывал. Жестокую и невыносимую. Он хотел поменяться с ним местами. Пережить то же самое, лишь бы тот был здоров и улыбался, а не мычал от медленно рассекающего яда по венам.               Ким собрал последние капли сил, и дрожащая, ослабевшая рука потянулась вверх. Ладонь, холодная и влажная, коснулась шеи Чонгука. И он улыбнулся. Разбито, еле слышно, но в этой улыбке было всё: нежность, благодарность, прощение и бесконечная, невысказанная любовь.              — Упрямый… — выдохнул он, и звук растворился в тишине.              И его тело обмякло, безвольно и навсегда.              Чонгук вжал ладонь в его грудь, туда, где должен был биться родной ритм. Ничего.               Он прижал сильнее, отчаянно, яростно — будто силой отчаяния мог заставить сердце дрогнуть, ожить. Тишина. Глухая, мертвая пустота.              — Нет… — сорвался с губ шёпот, переходящий в неистовый стон. — Нет-нет-нет, нет!              Он тряс его за плечи, гладил по уже остывающим щекам, целовал холодный, неподвижный лоб. Но тело оставалось безжизненным.              — Тэдди! Тэдди, вставай! Прошу, не надо! — он мотал головой, и слёзы текли ручьями. — Не оставляй меня одного! Пожалуйста! Я не могу без тебя! Я не умею дышать без тебя! Ты же обещал! Это нечестно!              Его самый страшный кошмар всё-таки воплотился в реальность.               Его личный свет навсегда потух.              Голос сорвался в беззвучный крик. Он рухнул лицом на его бездыханную грудь и зарыдал. Громко, истерично, навзрыд — как брошенный ребёнок в темноте. Так же, как в ту ночь на крыше пять лет назад. Только тогда его спасла рука незнакомки. А теперь… теперь спасать его было некому.              — Прости… — захлёбывался он сквозь рыдания, впиваясь пальцами в ткань его одежды. — Прости, что не уберёг. Прости, что опоздал. Прости, что… я…              Он не смог договорить. Потому что в этот миг произошло нечто необъяснимое.              Гул в ушах стих. Воцарённая тишина стала абсолютной, звенящей и давящей. И его накрыло: сначала резкой, подкашивающей слабостью во всем теле, потом головокружением, смывающим реальность, а затем — тяжёлой, неодолимой сонливостью. Он подумал, что это просто от усталости и стресса, а может из-за игры измученного сознания. Но в следующий миг понял — его тянет. Силой, не изнутри, а извне, неумолимо вниз, в бездну. Это не галлюцинация.              Что-то иное.               «Видимо… там, где эта зеленая сказка началась, там же она и должна была закончиться.»              «Даже в сказках нет хэппи энда.»              Чонгук горько, безнадёжно усмехнулся этой последней мысли…              И тяжело рухнул на холодный пол рядом.