The Mysterious Elevator

             Два дня после рокового мгновения, небеса разверзлись в безутешном плаче, будто оплакивая случившееся нескончаемым ливнем. Та ночь врезалась парням под кожу, оставив шрам, который не залечить ни временем, ни забвением.              Но все уже сделано. Что было, то прошло.               И никто не жалеет. Ни капли.       Тэхен, устроившись на прохладной кровати, с трепетной нежностью снова омывал рану Чонгука, раз за разом прикладывая прохладное алоэ и целебные листья женьшеня, словно пытался вымолить прощение у самой судьбы. Порез, к счастью, перестал кровоточить, даря надежду на исцеление. Однако для Чонгука исцеление, но уже души, представлялось чем-то недостижимым.       С тех пор сон стал его злейшим врагом. Едва он закрывал глаза, кошмары, где его душили те самые руки, сводили с ума. Заработанная мучительная бессонница высасывала из тела последние силы, а стресс, подобно ядовитому плющу, оплетал его сердце, лишая радости и погружая в пучину отчаяния и одиночества.              Не добавляла радости и его частичная немота. Абориген словно выжал из его горла жизнь, и теперь каждая попытка произнести хоть слово отзывалась мучительной болью. Тэхен, наблюдавший за его муками, старался изо всех сил: развлекал, отвлекал от боли нежными прикосновениями и словами. Они коротали время за прослушиванием старых кассет, читали запыленные книги, найденные в хижине. Тэхен без умолку болтал о себе, о любимых фильмах и своих увлечениях, чтобы хотя бы на мгновение заглушить боль и терзания. Сперва Чонгук слушал, будто сквозь пелену, не проявляя ни малейшего интереса, но постепенно стал сам просить Кима рассказать что-нибудь еще.              На третий день мало что изменилось. Разве что дождь наконец-то стих, и они смогли выбраться на поиски провизии и попробовать те самые плоды. Один оказался невероятно сочным и сладким, просто нектар, а другой – твердым и безвкусным, как камень. Попытка пожарить его на костре не увенчалась успехом, и они просто выбросили эту горелую подошву.              На четвертый день голос Чонгука начал пробиваться сквозь туман молчания, робкий, но уже различимый. Слова давались с трудом, каждое из них – как осколок стекла, царапающий горло. Синева гематом на шее медленно отступала, уступая место здоровому цвету кожи, а порез зудел, напоминая о себе тягучим покалыванием – верный признак заживления. Настроение Чонгука неуверенно ползло вверх, но сон оставался беспокойным, полным кошмаров. Ким в эти сложные моменты неотступно был рядом, оберегая его покой, как хрупкую вазу, не позволяя ни перенапрягать горло, ни тревожить израненную руку, и тот за это безгранично благодарен.              Но, даже не смотря на понимание, принятие, между ними пробежала тень – маленький, но кризис. Вспыхивали искры ссор, рождались обиды, и даже между телами пролегла едва ощутимая пропасть. Чонгук целыми днями лежал, словно выброшенный на берег умирающий кит, томимый тоской и апатией. Еда казалась ему пресной, вода – безвкусной, а ласки, некогда вызывавшие бурю чувств, лишь слабо отзывались эхом в его утомленном теле. Ким терпеливо ждал, не требуя, не настаивая. Чонгуку было мучительно от этого ожидания, вина терзала изнутри за свою реакцию, но пережитый ужас оставил значительный шрам на его душе. Ким, словно маяк в ночи, твердил и уверял, что это временно, что боль утихнет, и свет обязательно вернется. И он оказался прав.              Проснувшись на пятый день Чонгук почувствовал долгожданную бодрость и огромный прилив нежности, поэтому, обрадовавшись, намертво вцепился в Кима и долго-долго целовал. Гладил полюбившейся тело и дарил фейерверк чувств, от которого Ким счастливо улыбался, как Чонгуку безумно нравилось.               На шестой день наконец-то солнце залило остров жаром, и они отправились на долгую прогулку к небольшому холму неподалеку от берега, где высокая трава шелестела под легким ветерком, а кусты усыпаны небесно-голубыми цветами. За все то время, что они просидели на краю обрыва, любуясь пейзажами острова и океана, Чонгук заметил, что Ким по долгу задерживал внимательный взгляд на цветах, погружаясь в свои мысли и выглядя при этом, как художественный шедевр великого портретиста, от которого против своей воли можно лишь только вздыхать и любоваться, не произнося никаких слов.       Не стал заваливать его вопросами, считая это чем-то личным и сокровенным, которым тот, если захочет, то поделиться когда-нибудь сам. Ведь чтобы быть близкими, не обязательно знать друг о друге все.               В тот день они долго бродили по пляжу, взявшись за руки, смеялись, осыпали друг друга брызгами, ловя каждое мгновение их маленького мира. За эти дни они не просто привыкли к этому месту – они впустили его в себя, и оно, в ответ, растворило их первоначальную тревогу. С природой так и бывает: она открывается только тому, кто сам готов ей подчиниться. Приняв её правила, они получили взамен её бесценные дары.              И вот, спустя неделю, на седьмой день после кошмарных событий, наступил день рождения Тэхена…              Разомкнув веки и поморщившись от назойливого света, Ким потянулся, причмокивая губами, и улыбка сразу расцвела на его лице – этот день, наконец, настал. Казалось, он уже не дождется.               С радостным усилием поднявшись с кровати и не обнаружив рядом Чонгука, он, набросив на себя одежду, машинально направился туда, где тот все чаще проводил время в последнюю неделю, называя это место своим убежищем энергии и уединения. Они не должны быть прикованы друг к другу, и Тэхен это прекрасно понимал. У него тоже было такое место – та самая поляна у кустов с лазурными цветами, где мог часами просиживать, зачарованно наблюдая за яростными волнами, разбивающимися о скалы, за стремительными птицами, выхватывающими рыбу из воды, или просто погружаться в чтение.              Выйдя из дома, Тэхен, с непокорными прядями волос, затерявшимися в беспорядке, пробирался сквозь редкий подлесок. Спустя мгновение, оказавшись на просторной поляне посреди леса и сразу же, среди устремленных ввысь деревьев, заметил Чонгука, что, повернувшись к нему спиной, сидел на одном из них и увлеченно вырезал что-то ножом, и Ким не мог толком разобрать, что именно.              Чонгук набрёл на это место случайно, исследуя окрестности, и сразу же влюбился. Дерево-гигант, с могучим стволом, словно вмещающим в себя всю мудрость веков, и раскидистыми ветвями, молящимися небу, притягивало к себе, как старый друг. Его причудливо изогнутые, переплетенные ветви сплетались в густую, тенистую крону, рождая ощущение нереальности, словно он попал в мир фэнтези, как из фильмов.       Под сенью его ветвей клокотала жизнь, буйство зелени: кружевные папоротники, робкие кустарники, изумрудные травы – всё это образовывало мягкий, пружинистый ковёр, где солнечные зайчики танцевали свой тихий танец, просачиваясь сквозь листву. Вдали, будто верные стражи, высились силуэты других деревьев, их кроны сплетались в единый зеленый шатер, оберегающий этот уголок от зноя и суеты мира.       Здесь звучал не просто хор, а симфония лесных голосов: звонкое пение птиц, наполненное беззаботной радостью, тихий шёпот листвы, и издалека доносившийся тоскующий зов обезьян. Это место дышало не просто покоем, а величием, созданное для того, чтобы каждый мог почувствовать себя частью природы, раствориться в ее объятиях.              Ким, хитро прищурившись, будто крадущийся лесной дух, тихо подкрался к Чонгуку и, выдав дьявольски-радостный вопль, заорал:              — Бу-у-у!!              Чонгук, как ошпаренный кот, мгновенно вздрогнул всем телом от неожиданного крика, и чуть ли не упал с дерева, потеряв координацию. Резко обернувшись, он с шумом выпустил воздух из легких, когда увидел пришедшего.              — Да чтоб тебя, Ким Тэхен! Зачем, блять, так пугать?!              — И тебе доброе утро, — расхохотался Ким, задорно глядя на него снизу вверх. — Чего делаешь? — поинтересовался он, приподнимаясь на носочках и пытаясь разглядеть, что за штуковина мелькнула у него в руках.              — Да так… ерунда — выпалил Чонгук, будто его застукали за кражей печенья, и сразу же спрятал предмет в углубление коры у себя под ногами. — Ничего особенного. Ты… э-э-э… завтракал уже? — попытался он сменить тему, нервно перебирая какие-то веточки и листочки в руках.              Ким не успел толком ничего разглядеть, и губы его разочарованно скривились. Да что ж там такое секретное?! Любопытство грызло его изнутри, словно голодный хомяк.              — Нет еще, — ответил Ким, стараясь не выдать своего разочарования. — Хотел вместе с тобой. Идем? — он уставился на него в ожидании.               — Я… — Чонгук замешкался, — Ты иди, начни пока без меня, ладно? Я чуть позже подойду, — тепло улыбается он, пристально наблюдая за ним и нервно теребя тонкую ветку в руке.              — Э-э… Ну… Окей. Буду ждать. — Ким заметно скис, словно лимон, забытый на солнце, но, натянув на лицо подобие улыбки, посмотрел на Чонгука еще мгновение, а затем, медленно развернувшись, побрел в сторону дома, оставляя за собой шлейф разочарования и недоумения.              Сжимая в руке спелое, солнечное манго, он тяжко опустился на песок, и смачный укус отпечатался горечью на языке. Взгляд, полный тоски, утонул в безбрежном горизонте.              Всё-таки забыл…              Именно так, как и опасался Тэхен.              Мир мгновенно потускнел, аппетит исчез, и он машинально, без искры радости, продолжил свой завтрак. Неделю назад он тонко намекнул… и что? Тот всё равно не запомнил.              Злиться? Бессмысленно. Напомнить? Зачем? Идеального праздника, который он бы хотел, всё равно не получится, а это лишь добавит новую щепотку грусти в и без того терпкий коктейль.              День рождения всегда был для него священным, будь то его собственный или день рождения близкого человека. Праздновать его – значит открыто выражать радость оттого, что этот, любимый тобой, человек появился на свет. Тэхен любит людей всей душой и готов пойти ради них на всё, и такую важную дату, как день рождения, он никогда бы не посмел пропустить.              — Я наточил нам ножи! Теперь скальпель курит в сторонке, и можно деревья рубить, — Чонгук плюхнулся рядом, и лезвия, словно осколки солнца, вспыхнули в воздухе.              — Да, здо́рово, — Ким вяло отозвался с какой-то вымученной отстраненностью, словно слова давались ему с трудом, и продолжил безжизненно терзать сочный плод.              — Эй, что с тобой? — Чонгук легонько толкнул его локтем. — Манго что-ли не вкусное? Хочешь, я мигом слетаю за другим?              — Не нужно, — Ким отрицательно качнул головой. — Просто… настроение не в лучшем виде, — он закрыл глаза, и усталый вздох сорвался с его губ.              — Может, прогуляемся к водопаду, м? Давно уже там не были. Настроение точно поднимется, — предложил Чонгук, с тревогой вглядываясь в осунувшееся лицо парня. В его глазах плескалось искреннее беспокойство и желание помочь.               — Не хочется. Пойду лучше в дом, там нужно прибраться, — пробормотал Ким, избегая взгляда, и, оттолкнувшись от земли, неуверенно поднялся на ноги.               В глубине души, Ким тосковал по этому месту, но водопад вызывал в нём бурю противоречивых чувств. С одной стороны, тот был символом их начала, момента их первого уединения. С другой — кошмаром той ночи, когда они были на волосок от гибели. Да и вряд ли пейзаж умиротворил бы его, когда на душе и так паршиво.              Чонгук же, напротив, сиял от избытка сил и хорошего настроения, что неимоверно раздражало Кима.              Забыл, видите ли, про его день рождения и ходит тут довольный.              Обидно.              — Тебе помочь? — с искренним порывом спросил Чонгук, готовый вскочить на ноги.              — Не нужно, сиди, — отрезал Ким, бросая остатки фрукта в сторону. — Я справлюсь сам, правда, — и, склонившись над Чонгуком, он оставил короткий, почти невесомый поцелуй на его лбу, а затем, развернувшись, пошёл к дому.               Тэхен впервые отказал Чонгуку. Просто потому что захотел побыть один. Как бы ни убеждал себя, что ему плевать, внутри все-равно ныло, вся эта история с забывчивостью Чонгука задела его, и теперь обида, словно колючий ком, заставляла избегать парня.               «Пройдет,» – решил Тэхен. «Надо просто отвлечься.»              Войдя в дом, Ким щелкнул тумблером приемника, и комнату тут же наполнила залихватская музыка. Батарея у него и правда держалась на удивление долго, что тоже прибавило настроение. Скрестив руки на груди, он окидывающим взглядом осмотрел первый этаж, а затем, подойдя к столу, принялся за уборку, постепенно растворяясь в ней.              Он приплясывал в такт под американский хит, перетаскивая вещи с этажа на этаж, собирал фрукты в живописную горку в углу, выносил наружу ненужный хлам. Настроение потихоньку улучшалось. Тэхен то и дело выглядывал из дома, украдкой наблюдая за Чонгуком, который тоже не терял времени даром: то метал ножи в мишень, то что-то увлеченно собирал на берегу, то, сверкая мускулами, рассекал волны, то тщетно пытался поймать ускользающую рыбу. А потом и вовсе скрылся из виду, направившись к тому самому дереву.               Минуты тянулись, часы летели. Уборка и стирка отняли немало времени и сил, поэтому, закончив с ними, Тэхен принялся готовить поздний обед из пойманной Чонгуком рыбы, а после покорно ждал его возвращения.              Тот не появился ни через двадцать минут, ни через сорок, ни даже через час. Ким, с тяжелым вздохом, привыкший к его затяжным исчезновениям на любимом дереве, поплелся на второй этаж. Хотелось просто прилечь, забыться, может, даже уткнуться в книгу. Прижав ее к себе, он не заметил, как усталость унесла его в сон, едва перелистнув пару страниц.              Ему снится весенняя прогулка с Чонгуком по залитому солнцем Сеулу. Прохладный ветер свистит у них в ушах, когда они наперегонки мчатся на велосипедах по набережной, вдоль мерно плещущей реки Хан. Тэхен вдыхая полной грудью чувствует цветочный запах вишни, и аппетитный аромат сочных хот-догов, которые они с восторгом уплетают в его любимой закусочной. Тэхен, заразившись безудержным весельем, заливается смехом над каждой нелепой шуткой, сидя под солнцезащитным зонтом и держа в руках булку; над испачканным подбородком Чонгука в кетчупе, который он стирает мимолетным, нежным поцелуем. Тепло растекается по солнечному сплетению, когда после Чонгук обнимает его со спины на башне «Намсан», и что-то трепетно шепчет на ухо, в то время как ночной город расстилается внизу, словно сказочный ковер.               А потом ему снится, что они приехали к Тэхену домой, где, с замиранием сердца, наконец-то знакомит Чонгука со своими родителями.              Он об этом мечтал. Горько, с тянущей болью, но мечтал, даже зная о том, что этого, увы, никогда уже не случится.               Чонгук им очень понравился, и Тэхен другого предположить не мог. Нет для этого причин. Наблюдал во сне за тем, как любовь, радость заполняет глаза матери в этот момент, и чувствует каждой клеткой тела крепкое, поддерживающее объятие отца. У него болезненно сжалось сердце. И Ким уверен, что не только во сне.              Картинки сменяли друг друга, и вот уже через мгновение они вместе смеялись, проводили время, как большая и счастливая семья, усевшись за круглый стол, окруженный теплым светом настольной лампы, и играли в настольные игры. Киму так хорошо в этом сне, так спокойно и уютно, словно он вернулся в потерянный рай, что ему просто-напросто не хотелось просыпаться, ни на секунду.               Только здесь они существуют. Только здесь вся семья в сборе. И Тэхен отдал бы все, чтобы хотя бы на мгновение оказаться там, в этом хрупком, ускользающем мире.              Но эта картинка начала расплываться, словно акварель на мокрой бумаге, а голос и касания Чонгука стали проступать все отчетливее, вытаскивая его из этого прекрасного плена. Он медленно, неохотно пробуждался.              — Тэхен-а, просыпайся, — ласковым голосом тянет Чонгук, легонько тормоша его за плечо.              В ответ Ким лишь шевельнулся, упрямо цепляясь за ускользающие объятия сна.              — Ммм… да-да, встаю, — прохрипел он сквозь дрему, отчаянно пытаясь укрыться спасительной простыней.              — Ну, Тэ-э, — промурлыкал Чонгук, вкладывая всю свою любовь в это имя, и, перевернув неподатливое тело на спину, устроился на его бедрах. — Вставай, иначе я приму меры! — по-доброму пригрозил он, любуясь до безумия милым, смятым ото сна лицом Кима.               — Угу, — отозвался тот, нисколько не меняя своего положения.               — Ну всё, сам напросился. Держись, — Чонгук, опустив руки на живот Кима, начал нежно, но настойчиво щекотать его.              Ким, взвизгнув, тут же распахнул глаза, и, схватившись за живот, попытался защититься руками.              — Всё-всё, встаю! Прекрати! — звонко смеясь, словно перезвон колокольчиков, он окончательно проснулся.               Чонгук, сдавшись под натиском смеха, остановился, и лицо его озарилось яркой, искренней улыбкой. Убрав руки, он поднялся с его ног и протянул ладонь.               — Пойдём.              — Куда? — спросил Ким, все еще с недоумением потирая глаза.              — Увидишь.                                    

*****

                                         Спустившись, Ким бросил взгляд на дверной проём и опешил – за окном уже пылал закат. Неужели он проспал так долго?              — Закрой глаза, и не подглядывай, — тихо попросил Чонгук, оказавшись за его спиной.              Ким растерялся на мгновение, но послушно прикрыл глаза ладонями, погружаясь в мягкую темноту.              И тут он почувствовал тепло рук на своих плечах. Чонгук нежно повел его вперед, за пределы дома, и они зашагали по податливому песку. Слух ловил малейшие детали: треск костра, доносящийся с ароматом дыма, всплески волн, умиротворяющее стрекотание цикад и щебет птиц, прощающихся с солнцем. Предвкушение щекотало все внутри, заставляя прикусывать губы, блаженно улыбаться и ловить воздух полной грудью.              Всего несколько шагов – и они остановились.              — Открывай, — прошептал Чонгук прямо у его уха.              Тэхен убрал ладони от лица и невольно ахнул. Белоснежный песок, словно небесный свод, был усыпан нежными лепестками голубой гортензии, а в центре этого великолепия, у самого костра, лицом к океану, раскинулась подстилка из пальмовых листьев. На ней, украшенные цветами, возлежали сочные фрукты, несколько аппетитных крабов и ароматная жареная снедь в мисках. Изумлённый взгляд Тэхена метался, не зная, на чём остановить внимание. Всё вокруг казалось невероятным, нереальным.              — С днем рождения, — прошептал Чонгук, обвивая его талию руками и прижимая к себе.               Ким зачарованно изучал каждый дюйм. Сердце переполняло таким теплом, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и унесется ввысь, подобно птице. Он не мог до конца поверить, что это происходит с ним, здесь и сейчас.              — Ты не забыл… — счастливо выдохнул Тэхен, закрывая глаза, чтобы удержать нахлынувшие чувства.              — Я бы и не посмел, — промурлыкал Чонгук, нежно целуя его в плечо.              Ким сжал его руки в своих, отпуская напряжение, которое до этого сковывало его. Он и представить себе не мог, что Чонгук способен на такую романтику.               — Могу ли я угостить именинника? — спросил Чонгук, игриво улыбаясь.               Получив в ответ кивок, он галантно повел Тэхена к импровизированному столу, усаживая его на почетное место.              — Знаю, выбор не богат, но это всё, что мне удалось достать, — немного виновато произнес Чонгук, почесывая затылок и усаживаясь напротив.              — Мне всё безумно нравится, — с искренней любовью в глазах улыбнулся Тэхен, с удовольствием накалывая на вилку сочные кусочки фруктов. — Спасибо тебе.              Чонгук с облегчением выдохнул.               Так боялся, что его поздравление покажется блеклым, недостаточно впечатляющим. Не мастер он по части сюрпризов, действовал по наитию, терзаемый сомнениями и тревогой.              — Когда ты успел все это подготовить? — уперевшись щекой на руку, пробормотал Ким, и поддев сочную папайю, глядел на него блаженным взглядом.              — Пока ты дрых, — тихо рассмеялся Чонгук, ловко разделывая клешню краба.              — Серьезно? — Ким удивленно вскинул брови, застыв с кусочком фрукта в руке. — Я что так долго спал?               — Да не особо. Часа три, наверное, — спокойно ответил Чонгук. — Я-то готовился несколько дней так-то, и то, что ты вырубился, мне очень помогло. Иначе бы точно не успел.              — Обалдеть… — выдохнул Ким, округлив глаза.              Как он вообще не заметил, что у него под носом готовится такой сюрприз?              — Прости, что с утра не поздравил. Хотел удивить, — с виноватым видом сказал Чонгук, чувствуя неловкость.              — Да все в порядке, — Ким махнул рукой, отгоняя ненужные сожаления.              — Я видел, что ты расстроился, и мне так хотелось…              — Чонгук, — перебил его Ким, накрывая его ладонь своей. — Сейчас это уже не важно, — тепло улыбнулся он, давая понять, что никакой обиды и в помине нет. — Я не обижаюсь.              Чонгук кивнул, и груз с плечо наконец-то спал. Несколько дней он, как одержимый, носился по острову, собирая все необходимое, стараясь скрыть свои приготовления. Малейшая утечка – и сюрприз был бы безнадежно испорчен.              Но все получилось.              — У меня для тебя еще кое-что есть. Закрой глаза, — прозвучал голос Чонгука, прежде чем он ловко поднялся и подошел к упавшему дереву, служившему им скамейкой.              Тэхен, послушно закрыв глаза, заерзал от предвкушения. Внутри разлилось детское волнение, и он уже готов был пищать от интриги. За эти секунды в голове появилось уже миллион вариантов того, чем же его удивят на этот раз.              Вернувшись, Чонгук устроился позади и попросил протянуть ладонь. Тэхен ощутил, как нечто прохладное и гладкое коснулось его теплой кожи.              — Открывай.              Ким распахнул глаза и вновь лишился дара речи. На его ладони покоилась раковина гребешка среднего размера, цвета кораллово-жемчужного заката. Её ребристая поверхность мерцала в лучах солнца, а сквозь вершину была продета плотная белоснежная нить ткани, превращая раковину в некое подобие амулета.               — Боже, Гуки… — прошептал Тэхен, завороженно прижав кончики пальцев к губам.              — Переверни, — Чонгук присел рядом, с нескрываемым наслаждением наблюдая за его реакцией.              Тэхен послушно перевернул ракушку, и на обратной стороне, словно вырезанная ножом, темнела от забившейся грязи или чего-то еще, маленькая надпись на английском:              «KM+KS»              — Это… — Тэхен непонимающе нахмурил брови.              — Инициалы твоих родителей, — тихо пояснил Чонгук, — Я случайно увидел их на одном из листов в том ящике и… не раздумывая, вписал сюда. Хочу, чтобы память об их именах на этой ракушке, согревала твое сердце, как символ неразрывной связи с ними и с этим богом забытым, но достаточно важным для твоей семьи местом, — он нежно улыбнулся и, накрыв своей ладонью чужую руку, медленно водил большим пальцем по вырезанным буквам, погружаясь в глубокую задумчивость, — Когда я поднял ее с земли, первая мысль была о тебе… Эта ракушка… она отражение тебя, Тэдди. Такая же безупречно красивая, кажущаяся хрупкой, но, на самом деле… способная противостоять самым яростным волнам, выдерживать удары о скалы, камни и песок, оставаясь при этом все тем же чудом света, несмотря на все трудности и невзгоды, потому что её сущность – несокрушима. Прямо, как и ты… И когда… тебе будет тяжело, грустно или больно, пусть она… станет для тебя талисманом силы, спокойствия, безграничной любви и поддержки твоих родителей, которые всегда смотрят на тебя с небес и желают только самого светлого. Я искренне этого хочу, — закончил он, вкладывая в каждое слово частичку своей души.              — Чонгук… — прошептал Ким, не в силах сдержать слезы, пристально разглядывая эти крошечные буквы и озаряя все лицо широкой, благодарной улыбкой.              Это было так мило и трогательно, что у Кима просто не находилось слов. Они застряли комком где-то в горле, вызывая сладкое першение, а грудь наполнилась обволакивающим теплом, как от глотка горячего чая, выпитого после долгой зимней прогулки. Он невесомо касался надписи кончиком пальца, роняя слезы счастья, которые тут же смахивал тыльной стороной ладони.              Чонгук же не мог отвести взгляда, налюбоваться сияющими глазами Кима, которые, как аквамарин на прилавке ювелирного магазина — манят, манят и манят.              Дарить – это значит делиться частицей своей души. В такие моменты ощущаешь неистовый шторм эмоций, сменяющих друг друга с головокружительной скоростью, и управлять ими просто невозможно. Это похоже на взрыв, озаряющий все вокруг. Ты паришь на седьмом небе, опьяненный счастьем, когда видишь, как твой подарок оживает в глазах любимого. Пожалуй, это самое невероятное чувство, которое только можно испытать.              — Хочешь, я надену её на тебя? — с ласковой осторожностью предложил Чонгук.              Ким судорожно закивал, доверчиво протягивая ему украшение. Чонгук, расположившись позади, бережно взял концы ленты и, обхватив ими шею Тэхена, завязал в надежный узел.              — Она тебе безумно идёт, — прошептал Чонгук с неподдельным изумлением, любуясь украшением на груди Тэхена из-за его плеча.              — Спасибо… — прошелестел Тэхен, поворачивая голову и одаривая Чонгука чувственным взглядом. — Она прекрасна.              — Ты прекраснее, — Чонгук, невесомым касанием убрал слезинку с его щеки. В его голосе не было ни тени иронии, ни капли притворства.              Это была чистая, кристальная правда.              Чонгук был настолько нежным, внимательным и заботливым, что Ким едва мог поверить в реальность происходящего. Смущенно отведя взгляд, он тихо шмыгнул носом. Неужели бывают такие идеальные люди? Он отчаянно пытался найти в нём хоть какой-то изъян всё это время, какой-то подвох, но всякий раз приходил к одному и тому же выводу, что Чонгук был просто лучшим, непостижимо превосходя всех.              Ким, проживая нахлынувшие эмоции, склонившись, мягко поднял с земли лепесток, зажав его двумя пальцами, и снова искренне, от всего сердца улыбнулся. Осознание того, что Чонгук заметил его восхищение этими цветами, отозвалась в душе трепетным эхом.               Такая мелочь, а до безумия приятная.              — Мне кажется… я тоже нашёл то, что олицетворяет тебя… — тихо прошептал Ким, медленно поворачивая голову и тонущим взглядом встречаясь с его.              Чонгук замер, выжидая.              — Этот цветок, — Ким кивнул на свою руку, где бережно крутил одинокий лепесток между пальцев, — Он с виду… такой же собранный и стойкий. Кажется, ничто не сломит его толстый стебель и мощный вид. Но на самом деле… он невероятно хрупок и нежен. Его хочется оберегать, боясь даже прикоснуться, словно тот рассыплется под пальцами… Без тепла и заботы эти тонкие лепестки начнут увядать, покрываясь саваном тьмы, и если ничего не предпринять, то в считанные мгновения умрёт и корень. И тогда… его уже не спасти. Как и тебя, Чонгук…              Тот словно разучился дышать. Каждое слово, осколок, что вонзался в самое сердце, а взгляд, полный отчаяния, лихорадочно метался по родным чертам любимого лица напротив.              — И знаешь… Сколько бы я сейчас ни смотрел на этот лепесток, я чувствую… лишь одно…        Тэхен, взяв паузу, слегка подался вперёд, сокращая дистанцию между ними и уперся ладонями на его бедра. Гравитация неумолимо тянула их друг к другу, и тот делал тоже самое. Остановившись в дюйме от его губ, прошептал, словно клятву: — Любовь. Твою любовь, Чонгук.              Их взгляды вновь встретились, и в глубине каждого отражалась все та же безграничная, неподдельная истина, принадлежащая лишь им двоим. Это нельзя было увидеть, лишь ощутить, как вторят друг другу их сердца, как трепещут кончики пальцев, и как мягкие, податливые губы сплетаются в самом нежном, бархатном поцелуе. В самом робком, но бесконечно красноречивом признании: они любят.              Искренне. Беззаветно.              Спустя минуту, такую неуловимую, быстротечную, Чонгук, нежно поглаживая щеки подушечками пальцев, остранившись от губ игриво спросил:       — Как насчет танца на закате? Обещаю, что не буду наступать на ноги.       А Ким тихонько рассмеявшись, очарованный этой невинной игривостью, уверенно кивнул.              Рука об руку они не спеша приблизились к костру, чьи пляшущие языки пламени создавали островок тепла и уюта на фоне надвигающихся сумерек и затихшего океана, и Чонгук наклонившись, коснулся приемника, стоявшего прямо на песке, и нажал на кнопку.                     

      I Love the Way You Love Me – John Michael Montgomery

                           Под нежное вступление скрипок и гитары, волной ласкающее слух, Чонгук, опустив руки на талию Тэхена, подался вперед, заключая его в объятия танца. Движения легки и немного неуклюжи, как первый робкий поцелуй, но в этой неуверенности таилась неподдельная искренность, уводящая в дурманящую круговерть. Тэхен, обняв его за шею в ответ, расцвел широкой улыбкой, околдованный атмосферой, сотканной из чарующих звуков, что проникали в самое сердце, и, конечно же, Чонгуком, стоящим напротив и дарящим этот миг.                      — «Мне нравится чувствовать твое имя на своих губах.»        — «И мне нравится звук твоего сладкого нежного поцелуя,»        — «То, как твои пальцы пробегают по моим волосам.»        — «И как твой запах сохраняется, даже когда тебя нет рядом.»                     Сердце Тэхена затрепетало. Незнакомая мелодия, сотканная из хрипловатых нот старенького приемника, эхом отзывалась в душе, рассыпа́я по коже стайки мурашек. Казалось, слова песни вырваны из его мыслей, созвучны каждому потаенному чувству, рождающемуся в бездонном омуте глаз Чонгука. Мелодия же служила зеркальным отражением его собственных, еще не до конца осознанных эмоций, что нежно и плавно перетекали одна в другую, словно ручей, зачарованный мерцанием далекого моря.               — «И мне нравится, как танцуют твои глаза, когда ты смеешься.» — «И как ты наслаждаешься своей двухчасовой ванной»        — И как ты убедила меня танцевать под дождем.» — «Все смотрят на нас, как на сумасшедших.»                     Не нарушая хрупкой идиллии, возникшей словно по волшебству мгновение назад, парни молчали. Лишь блаженные улыбки расцветали на их лицах, взгляды переплетались в немом танце, а кончики пальцев, трепетно касаясь кожи, рисовали невесомые узоры. Они отдавались этому танцу без остатка, растворяясь в каждом мимолетном прикосновении.               — «Но я люблю то, как ты меня любишь.»        — «Сильно и дико, медленно и легко.»        — «Сердцем и душой, всецело.»        — «Я люблю то, как ты меня любишь.»                      По щекам Кима вновь скользнули одинокие слезы, и в груди слегка сдавило. Эта песня, казалось, задела каждую струну его души, проникла в самые сокровенные уголки, бережно обволакивая все, что там трепетно хранится.              — Красивая, правда? — прошептал Чонгук, прильнув лбом к лбу. Голос его нежен, а тонущий взгляд скользил по их ногам, плавно двигающимся на белоснежном песке, усыпанном лепестками цветов.              Тэхен блаженно выдохнул, глазами следуя за его.              — Потрясающая…               — «Мне нравится подражать старому Джерри Ли,»        — «И смотреть, как ты закатываешь глаза, когда я немного не в себе,»        — «И мне нравится, как ты невинно плачешь над старыми глупыми фильмами, которые видела сотни раз.»        — «Но я люблю то, как ты меня любишь.»        — «Сильно и дико, медленно и легко.»        — «Сердцем и душой, всецело.»        — «Я люблю то, как ты меня любишь.»                      Со стороны их танец казался почти бесцветным, лишенным бурных эмоций, но для них двоих он был… квинтэссенцией чувственности, взрывом красок, сокровищем, принадлежащим лишь им. Парни буквально растворялись друг в друге, в каждом движении, в каждой ласке, в каждом взгляде, полном безмолвного признания. Этот вечер сорвал покровы, обнажил истинные чувства, накрепко связал два юных сердца и подарил миру еще один луч любви. — «И я мог бы перечислить миллион вещей,» — « Которые я люблю в тебе.» — «Но все они сводятся к одной причине,» — «Я никогда не смогу жить без тебя.»                     И в этот кульминационный момент, когда бархатный баритон певца, казалось, разрывался от переполняющей его любви к кому-то особенному, Тэхен, прикрыв глаза, медленно провел пальцами по шее, нежно зарываясь в угольно-черные волосы, и притянул к себе Чонгука в глубокий, трепетный поцелуй. Внутри него взорвался фейерверк, блаженство затопило все сознание, когда он ощутил на своих губах ответный жар, прикосновение губ своего единственного, неповторимого. Особенного.               — «Но я люблю то, как ты меня любишь.»        — «Сильно и дико, медленно и легко.»        — «Сердцем и душой, всецело.»        — «Я люблю то, как ты меня любишь.»                      Поцелуй неспешный и глубокий, казалось бы длится вечность, время будто замерло. Их губы сплетаются в медленном, чувственном танце, напоминающем замедленный вальс, где каждый вздох – признание. Эмоции этого дня, нежные слова и крепкие объятия, сплелись воедино, окрашивая движения губ в новые, невиданные оттенки. Все изменилось. Они будто заново открывают друг друга, влюбляясь с каждой секундой все сильнее.              Отстранившись от талии, Чонгук осыпает чужое тело легкими касаниями, каждое прикосновение – признание в любви, воплощение искренних желаний. Не только Ким был тронут словами песни, но и он сам. Эта мелодия наполнила его движения сентиментальностью, особой мягкостью и трепетной заботой.              С каждой секундой разум будто пьянел всё сильнее, и танец их тел постепенно набирал обороты. Тэхён, лаская крепкие плечи, простонал прямо в поцелуй, когда Чонгук робко проник руками под его футболку, к животу. Эти прикосновения были словно пробующие, такие ленивые и едва заметные, но обжигали так, словно раскалённые кисти художника, рисовали завораживающий узор прямо на коже, и Ким дурел.              Воздух становился тяжелее, наполнился зноем, будто со всех сторон их окружило палящее солнце, дыхание участилось, и парни стали отрываться от губ, переходя к коротким, жадным поцелуям. А когда Ким коснулся губами линии челюсти и шеи, тело Чонгука сразу вздрогнуло, ярко реагируя на чувствительные места.               — «Но я люблю то, как ты меня любишь.»        — «Сильно и дико, медленно и легко.»        — «Сердцем и душой, всецело.»        — «Я люблю то, как ты меня любишь.»                      Песня, как сухие листья в костре, догорала последними аккордами, унося с собой остатки смущения. Они уже не танцевали, а замерли в объятиях, отдавшись власти нахлынувших чувств, что пеленали их, словно шелковая ткань.              Чонгук, вцепившись ладонями в чужие бока, начал выгибаться, едва постанывая от влажных следов на голых участках его кожи. Дрожь хлынула новой волной, а ноги подкашивались, с трудом удерживая на месте. Рефлекторно прижимался ближе, жадно ловя губами Тэхёна в новом, пылком поцелуе, вкусно покусывая нижнюю губу, как восхитительный десерт. Чонгук таял. Его влажные ладони, совершенно не слушаясь, скользили вверх по коже, а весь разум теперь был поглощен лишь одним – Тэхеном.               — «Ох, малыш, я люблю то, как ты меня любишь.»                     — Я… я, — прохрипел Чонгук дрожащим шепотом, едва отрываясь от губ Кима. Частое, прерывистое дыхание обжигало кожу, жар растекался по венам, воспламеняя каждую клетку, рождая нестерпимое, сладостное возбуждение. — Я хочу… Я готов, — прошептал он, словно мольбу.              Разум Кима, затуманенный близостью, отказывался повиноваться, но когда Чонгук прижался щекой к его щеке, словно котенок, просящий о ласке, смысл сказанных слов вдруг пронзил сознание. Уголки его губ тронула счастливая улыбка, и, поймав подбородок Чонгука, он на секунду заглянул в его глаза, затуманенные желанием, ища подтверждение в самой их глубине. Одичавший, как у зверя, взгляд скользил по острым линиям бровей, по ямочкам на щеках, утопая в этой завораживающей, долгожданной красоте. И, увидев в глубине зрачков долгожданное согласие, жадно впился в губы, отдаваясь в руки окончательно помутневшему, едва существующему рассудку.                            

*****

                                  Один шаг. Два. Три. И взлетевшие вихрем в дом парни, ловко оказались на втором этаже, выглядя при этом, как изголодавшиеся горные волки. Ким, опустившись на смятую постель, одним движением увлек за собой Чонгука за край футболки, а тот, словно утопающий, жадно прильнул к его губам, сминая в объятиях, теряясь в бездне захлестнувшей страсти.               Сколько часов, сколько дней Чонгуку понадобилось, чтобы решиться на этот шаг. В отличии от Тэхена, пылающего как костер, тот по своему темпераменту был сдержанным и немногословным в выражении своих чувств. Даже скорее нерешителен, чем сдержанным. Тэхен же был полной противоположностью и, не скрывая, с первых дней знакомства без обиняков заявил о своем влечении, потому что буквально живет прикосновениями, они его язык любви, его кислород, способ выражения. Без них он увядает, чувствует себя потерянным.               Рокер же, наоборот, всегда превыше всего ставил духовную близость. Но повстречав Тэхена, он и сам… впервые ощутил острую, непреодолимую потребность в телесной близости.               Эта искра, что была в Киме, это желание и потребность в нем, Чонгуке, сносила тому башню и заставляла с каждым днем больше повиноваться, следовать. А то, с каким трепетом Тэхен сдерживал себя, идя против собственных порывов, ожидая, не требуя, не настаивая, лишь бы не спугнуть, не причинить дискомфорт, вызывало в душе Чонгука целую бурю… Да что там бурю! Все стихийные бедствия чувств!              И в этот особенный день парень готов был отдать все до последнего, исполнить любое желание, лишь бы увидеть его счастливым, чтобы почувствовал свою нужность и улыбнулся так, что солнце померкнет.              Аккуратно снимая футболку, стараясь не задевать рану на руке, Ким приятно и даже возбуждающе стал гладить ногтями по его гладкой коже спины, вызывая мурашки, и Чонгук подняв края ткани до шеи, начал целовать, вылизывать плоскую вздымающуюся грудь и затвердевшие от возбуждения соски, вызывая ответную реакцию.               — Гуки… Ммм… Ах… — простонал Ким, пальцы судорожно впились в чужие темные волосы, а тело выгнулось в отчаянном желании навстречу.              Окончательно, сбросив в сторону футболку, эту ненужную преграду, Чонгук оставил на обнаженной груди лишь мерцающий кулон, и наклонившись, стал осыпать поцелуями ключицы, шею, щеки, с благоговением касаясь каждого участка, не забывая ни об одном сантиметре. Он обожал прелюдии. Сколько бы ни длились, они никогда не перестанут воспламенять его чувства и сводить с ума. Пробуя на вкус гладкую кожу в разных местах, он чуть ли не рычал от удовольствия, заставляя мелкой дрожи пробегать до кончиков пальцев.               Это тело пленило его с первого взгляда, стало наваждением, от которого он не мог и не хотел излечиться. Сейчас ощущения были острее, глубже, чем когда-либо прежде. Словно пали последние барьеры, и открылся путь не только к сердцу, но и к самой душе, что было бесконечно важно для них обоих.              — Сними их… — прошептал Ким, в голосе мольба, а руки беспомощно пытались освободиться от шорт.              Чонгук не посмел противиться этому зову. Одним движением, поднимаясь на колени, стянул ткань, отбросив ее прочь, медленно приподнял его левую стройную ногу, и губами коснулся тонкой лодыжки. Оставляя за собой дорожку горячих поцелуев, поднимаясь все выше по голени, вскоре остановился на колене.              Ким затаил дыхание, утопая в этом чувственном жесте. Сквозь полуприкрытые ресницы он смотрел на Чонгука взглядом, томным, с нежностью и обожанием.              — Ты невыносимо красив… — прошептал Чонгук, как исповедь, медленно опуская конечность и прижимаясь губами к бедру. Веки его сомкнулись, лоб коснулся шелковистой кожи. — Ты даже не представляешь, насколько, — добавил он, нежно очерчивая носом контуры бедра. — Где же ты был раньше, Тэдди… — в этом мурлыканье звучало отчаяние, с нотами сожаления.              Ким, прерывисто дыша, с мягкой улыбкой наблюдал за этой нежностью, и, медленно протянув руку, скользнул пальцами в черном ворохе волос на затылке. Ласка опустилась к ушам, очертила линию челюсти, коснулась щеки и, задержавшись на подбородке с едва пробивающейся щетиной, заставила Чонгука поднять взгляд.              В глубине напротив сияющих глаз Ким читал счастье, такое простое и настоящее. И размышлял: как же ему сейчас хорошо.               Здесь. С ним.              А было бы так же хорошо там, в другом времени, при других обстоятельствах?              Произносил ли бы Чонгук те же слова?              — Я всегда был рядом… — проговорил Ким тихо, поглаживая большим пальцем щеку.              Чонгук, моргая в тусклом свете, ловил каждое слово, каждое движение, внимая этой ласке, как благословению.              — Был с того самого дня, когда, годы спустя, я увидел тебя стоящим рядом с ректором в первый день учебы… — лаская языков каждую букву, добавил спокойно он, — Ты был… невыразимо красивым, милым, но таким… грустным, что у меня сразу сжалось сердце, вглядываясь в твои потускневшие глаза. В моей голове сразу же прозвучал вопрос: «Кто сделал его таким?», — голос звучал тихо, проникновенно, убаюкивающе, словно колыбельная. — Ведь… это был совсем не тот взгляд, что запомнился мне ещё тогда. Я был взволнован. И осознав, что спустя пять лет судьба не просто так вновь столкнула нас, я поклялся, что больше не упущу тебя. Все эти два курса в университете я был рядом, твоей тенью, и… бесповоротно влюбился в тебя, Чонгук, — речь слегка дрогнула, после озвучивания его маленькой тайны. — Я тихонько наблюдал за тобой, изучал, пытался незаметно подбираться все ближе и ближе. Даже расписание поменял, чтобы наши пары совпадали…              Чонгук удивленно вскинул брови, часто моргая, и застыл, переваривая услышанное.              Два года…              И как он мог этого не заметить?              — Я боялся действовать открыто. Боялся отказа, твоей… возможной гетеросексуальности или просто насмешек. Ты иногда казался таким… самоуверенным плохишом, что у меня сложилось о тебе двоякое мнение, — он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями, а Чонгук не решался его перебить. — Я не знал, каким ты стал за это время, Чонгук. Да и тогда толком ничего о тебе не знал, но видел, что за всей этой внешностью, резкостью, скрывается… что-то прекрасное, но замороженное льдом боли. И когда мне надоело прятаться в тени, постоянно думать о тебе, желать тебя, но не иметь возможности даже просто заговорить… я… я начал действовать.                Чонгук потерял дар речи. Волна возбуждения, стремительно нараставшая в нем, схлынула, разбившись о монолог Кима. На смену ей пришла задумчивость, густая и обволакивающая. Затаив дыхание, он ловил каждое слово, и в голове рождались все новые и новые вопросы, которые требовали немедленных ответов.              — Ненависть, может, и не сильнее любви, но чувство все же сильное. И… лучший способ поселиться в голове человека – это заставить его либо любить тебя, либо… ненавидеть. Я хотел, чтобы ты возненавидел меня, Чонгук, — Ким замолчал, закусив губу, словно пожалев о затее, — Идея, конечно, не фонтан, но лучшего способа прощупать почву, я просто не придумал. Ничего криминального. Моей целью было просто остаться с тобой наедине. И так уж получилось, что твой очередной сон на паре и ссора с другом, сыграло мне на руку, и… проинформировав профессора, и сделав так, чтобы его вызвали на кафедру, я ждал тебя в кабинете. Знаю, это было подло и эгоистично, но я и не собирался ломать тебе жизнь и что-то в этом духе. Я вообще не рассчитывал на успех! Но как видишь… это сработало, — закончил Тэхен, впиваясь тревожным взглядом в Чонгука, словно ожидая взрыва.              Брюнет слегка нахмурился и отвел взгляд в сторону, погружаясь в размышления.               — Выходит… — сделал он паузу, —Если бы не эта игра в ненависть, нас бы здесь… попросту не было? — слова давались ему с трудом, не мог поверить в услышанное, потрясение сковало его, как ледяная корка.              Всё, что сейчас говорил Ким, казалось бредом, вырвавшимся из сюрреалистического сна, который Чонгук наблюдал отрешенно, со стороны. В голове не укладывалось, что этот безумный план был провернут по сути… ради них.       Это было смело.       Настолько, что они оказались здесь.              Чонгук судорожно вздохнул, уронив голову в бессилии.              Когда они только попали в это место, его гнев на Кима был всепоглощающим, он хотел свернуть ему шею. Возможно, после этих слов он все еще должен был бы этого хотеть, но… всё изменилось.              Всё стало по-другому.              И он задумался: «А как бы сложилась их судьба, если бы они не оказались в этой ловушке? Просто возненавидели бы друг друга, и развязали бы настоящую войну? Или он бы послал его ко всем чертям и навсегда забыл о его существовании?»              Чонгук не знал ответа.               Но, проанализировав слова Кима, Чонгук вдруг осознал нечто иное… Нечто глубокое и важное. Осознал, что эта безумная ситуация, на самом деле, дала ему гораздо больше, чем отняла, и сожалеть об этом он не станет.              — Получается, что так, — Ким обреченно кивнул, опуская руку с лица на бедро. В его голосе звучала тяжесть, будто после поражения. — Мне правда жаль, что все обернулось именно так. Я не хотел этого. Ты… не простишь меня за это, да? — В глазах плескалась робкая надежда, готовая в любой момент захлебнуться горьким разочарованием.              Ким не был глупцом, прекрасно осознавал, что, открывшись сейчас, рискует вызвать гнев Чонгука, его отказ в том, чтобы быть с ним дальше. Но Тэхён жаждал честности, даже если ценой этой честности станет ненависть в столь прекрасный день и в столь неподходящий момент. Если его участь – быть отвергнутым, пусть так оно и будет. Сегодня он и так слишком многое осознал, еще до того, как Чонгук согласился на чудесное продолжение.              — Тэ, — Чонгук, приподнявшись на локте, навис над ним, ладонью нежно коснувшись щеки. Он смотрел в глаза напротив, утопая в их глубине, взгляд скользил по раскинутым на простыне прядям волос, по открытому лбу, и губы тронула ласковая улыбка. — Я люблю тебя, — решившись, наконец, произнести то, что так долго зрело в сердце, он выдохнул эти важные слова и сделал паузу, словно давая им время осесть в воздухе. — Мне не важно, что ты хотел сделать, какими путями пытался добиться нас. Всё это в прошлом. Моя жизнь теперь никогда не будет той удрученной, полной поглощающего страха и боли, что была до этого. И я за это благодарен. Безумно благодарен! Спасибо тебе за то, что появился в моей жизни, даже при таких сумасшедших обстоятельствах, — зачарованно прошептал он, не отрывая взгляда.              Тэхен, казалось, перестал ощущать собственное сердцебиение, забыл, как дышать.              «Я люблю тебя».              Застыв с приоткрытым ртом, широко распахнув глаза, он часто-часто заморгал. Все действия Чонгука до этого хоть и кричали о глубоких чувствах, но в них не было этого прямого признания. И услышав его сейчас, Тэхен на мгновение выпал из реальности, всем взглядом умоляя: «Ущипните меня, пожалуйста. Сильнее. Это сон».              Потому что сказать «люблю» и услышать «люблю» — это совсем, совсем другое.              Слова застряли в горле, не находя выхода ни спустя десять секунд, ни через целую минуту. Они и не нужны. Оба это знают.              Нет лучшего способа выразить чувства, чем действие.               Поэтому, медленно положив ладонь на затылок Чонгука, он ловко притянул его к себе и чувственно поцеловал, ощущая, как к глазам подступают слезы, а тело пробивает трепетная дрожь. Обвивая поочередно каждую губу, ощущая каждую неровность, Ким без слов показывал всю глубину своей ответной любви. И Чонгук это чувствовал. Отвечал яростно и пламенно, словно до этого не виделись десятки лет.              Страсть начала нарастать. Парни целовались тягуче, прерывисто, жадно поглаживая каждый участок кожи друг друга. Киму до пульсации в висках нравилось лежать под Чонгуком и чувствовать жар его тела, ощущать, как возбуждающе его губы вылизывают плечи и тонкую шею, скользят к груди и животу, а потом вновь втягивают в безумный, влажный поцелуй. Стонал громко, но не кричал, зачарованно слушая соблазнительные вздохи, звучащие над ним.              Вцепившись руками в шорты на чужих бедрах, он потянул их вниз, стремясь добраться до обожаемой поясницы, упругих ягодиц, и Чонгук, словно угадывая желание, быстро снял их и отбросил в сторону, снова нависая сверху.              — Хочу тебя… Очень сильно, — Ким задыхался от возбуждения, охватившего каждую клеточку его тела и помутневшего рассудка. Скользнув рукой с живота Чонгука вниз, к источнику желания, он обхватил ладонью налитый кровью член и нежно стал массировать пульсирующую головку.              Чонгук в ответ выдохнул стон прямо ему в шею, горячую кожу пронзили мурашки от обжигающей волны наслаждения. Когда хватка на его члене стала увереннее, сильнее, Чонгук, прикрыв глаза, толкнулся вперед в немом порыве. Ощущения были для него ошеломляющие, а отточенные движения Кима лишь усиливали чувствительность, превращая его неровное дыхание в рваный шепот.              Не желая прерывать этот упоительный танец ощущений, а напротив, стремясь продлить его сладостное томление, Чонгук плавно выскользнул из чужих рук. В глубине его темных глаз пылала решимость, давно разгоревшееся пламя. Оставляя за собой дорожку трепетных поцелуев на податливом животе Кима, он спустился ниже, словно хищник, крадущийся к своей добыче. Пальцы Чонгука коснулись возбужденного члена, влажно блестящего от смазки, и в следующее мгновение, затаив дыхание, он бережно обхватил губами пульсирующую головку.              — Боже… Гуки… Ммм, — простонал Ким, пальцы утопали в вороньей тьме волос, и тело, будто цветок, распускалось навстречу ласкам.              Соленый привкус, терпкий и дурманящий, заполнил рот, смешиваясь со сладостной слюной. Язык, нежный исследователь, касался каждого миллиметра, пробуждая в Киме стон, срывающийся с красноватых губ. Он извивался на матрасе, словно в плену сладостной агонии, моля о большем.               Для Чонгука это было в новинку, поначалу даже казалось чем-то диким — желание чужого члена у себя во рту. Но теперь… Теперь он понимал, и яростнее жаждал протолкнуть его глубже, ощутить до самой глубины.              Искусство минета явно недооцененное этим миром. Обхватывать губами член оказалось не так-то просто, но необъяснимо приятно, до дрожи в кончиках пальцев. И Чонгук решил учиться. Ради Тэхена. Тот владел этим искусством виртуозно, даря неземное блаженство. И однажды Чонгук сделает так же. Обязательно сделает. Подарит ему такой же незабываемый экстаз.              — П-подожди… — выдохнул Тэхен, жадно ловя ртом воздух, когда Чонгук опустился ниже. Голова скользила вверх-вниз, разжигая пламя внизу живота. — Давай оставим… это… ммм… на потом… — Тэхен судорожно сжал волосы Чонгука в руке, пытаясь отстранить его. — Я уже… ах… не могу… Хочу тебя… ммм… в себе… Умоляю… — стон сорвался с губ, словно последняя мольба.               Он и правда был на грани. Каждое движение Чонгука грозило сорвать его в пропасть наслаждения. Даже сейчас, когда Чонгук оторвался, и Тэхен увидел его губы, влажно блестящие от смазки, он готов был отдать все на свете за это зрелище.              Чонгук, облизнув губы, на дрожащих коленях отполз к изголовью. Там стояла миска с гелем алоэ – их спасение для заживающей раны. Отодвинув ее в сторону, он снова навис над Тэхеном, устраиваясь между его ног. Страстный поцелуй обрушился на него – язык Чонгука проник в рот, вызывая бурю новых ощущений. Тэхен обвился ногами вокруг его бедер, отвечая на поцелуй с той же жадностью. Губы их горели от интенсивности, слегка опухли и покраснели, местами искусанные, но ни один из них не собирался останавливаться, и они продолжали тонуть друг в друге, наслаждаясь каждым мгновением.              Лбами касаясь друг друга, Чонгук зачерпнул пальцами немного геля, растёр между подушечками и, устраиваясь поудобнее между бёдер Кима, на мгновение замер. Пытался воскресить в памяти ощущения, движения, с которыми Ким растягивал его, но воспоминания ускользали. Тогда всё произошло так быстро и почти безболезненно, что теперь Чонгук слегка волновался.              — Не бойся, — прошептал Ким, ласково гладя его по щеке. Заметив в глазах напротив тень сомнения, он снова увлёк Чонгука в глубокий, доверительный поцелуй, словно говоря: ты никогда не причинишь мне боли.              Оторвавшись с тихим чмоком, Чонгук жадно вдохнул и, уткнувшись в шею Кима, робко коснулся кончиком указательного пальца, ощущая обжигающую тесноту. Ким под ним задышал чаще, чувствуя прохладу геля и замирая в ожидании. А когда Чонгук продавил палец до основания и медленно начал двигаться, Ким невольно сморщился.              — Больно? — прошептал Чонгук, иссиня-черные глаза, полные тревоги, впились в чужое лицо.              — По началу всегда больно, — отозвался Ким, стараясь унять дрожь. Кончиками пальцев он коснулся плеч Чонгука, скользнул ниже, к груди, в попытке отвлечь, успокоить себя и его. — Продолжай.               Чонгук неуверенно кивнул, зачерпнул еще геля и, сглотнув, медленно принялся растягивать податливые стенки. Второй палец вошел следом, вызвав болезненный вздох, стиснутые зубы. Сердце Чонгука сжалось от страха сделать что-то не так, но он продолжал, повинуясь просьбе. Он знал об этом всем лишь в теории, но практика оказалась совсем другой. Глядя на искаженное болью лицо Кима, Чонгук, повинуясь инстинкту, обхватил чужой член рукой, лаская в надежде притупить неприятные ощущения. Реакция поступила сразу же, и в тот же миг Ким выгнулся в спине, его пальцы впились в кожу Чонгука, и тихий, низким голосом, стон, сорвавшийся с губ, прошелся табуном мурашек по телу, заставив собственный член болезненно пульсировать.              Когда вошел третий палец, лицо Кима стало сложной маской из боли и наслаждения. Он то шипел сквозь зубы, то тихо постанывал, и тело, казалось, было на грани, но чего-то все еще не хватало. Двигаясь внутри, Чонгук вдруг нащупал простату и начал осторожно массировать. Эффект был мгновенным. Ким судорожно глотнул воздух, стоны стали громче и отрывистее, и в бессвязном шепоте Чонгук уловил долгожданное "да". Теперь он больше не боялся причинить боль.              — В-всё… д-достаточно… — через пару минут прошептал Ким сквозь стоны, судорожно вцепившись пальцами в предплечья.              Остановившись, Чонгук осторожно высвободил пальцы и, зачерпнув еще геля, обильно обмазал им свой напряженный член. Легкая дрожь пробежала по телу от прохладного прикосновения. Поднеся ко входу, он замер, завороженный предвкушением.              Ким в этот момент, крепче скрестив ноги за спиной, обхватил его руками, и притягивая к себе, уверено прошептал: «Давай…»              Медленно проталкивая головку бедрами, Чонгук, коснувшись шеи Кима губами, издал протяжный стон, рожденный самой глубиной его груди. Внутри Тэхена было так тесно, так обжигающе тепло, что мир вокруг поплыл, теряя очертания, а волна головокружения накатила, унося опору из-под ног. Войдя наполовину, а затем и полностью, не встретив ни малейшего сопротивления, он замер, позволяя их телам слиться в единое целое. Ким дышал часто и неровно, сдерживая стоны, но молчал, ожидая. Чонгук, с нежностью чувствуя его трепет, слегка отступил и вновь, медленно, качнулся вперед. А потом снова, и снова…              Наращивая темп с ленивой неспешностью, он задышал рвано, тонул в волнах ощущений. Теперь Чонгук понял, почему Ким так отчаянно жаждал именно этого слияния, этого соединения воедино. Потому что ничто не сравнится с чувством, когда даришь любимому человеку именно такое неземное наслаждение.              Приподнявшись, Чонгук обхватил ладонью чужой, намокший от пота, затылок и прильнул к его губам в нежном, трепетном поцелуе, легонько покусывая нижнюю губу. Ему нравилось все, что происходило между ними сейчас: эта эстетика интимности на природе, эта пленительная близость заставляла его сгорать. А вид Тэхена, такого нежного и беззащитного, распластанного на смятых простынях, будоражил сознание до сумасшествия.               — Быстрее… — едва слышно выдохнул Ким, отрываясь от поцелуя, и попытался сам насадиться на него от нетерпения, цепляясь пальцами за плечи.              Послушавшись и зафиксировав руку на затылке Кима, Чонгук стал наращивал темп, едва ощутимо натягивая его на себя, и стремясь к более глубокому проникновению. Ким, отдаваясь чувствам, блаженно закатывал глаза, его тихие стоны звучали как молитва в ночной тишине, оседая на чужой коже. Жаркие волны пота омывали их тела, каждое прикосновение, обжигало и дарило острые эмоции. Звонкие шлепки отдавались эхом в гулкой тишине, создавая иллюзию, будто они одни на затерянной планете, в далеком уголке вселенной, где существуют лишь они и их безграничная любовь.              Чонгук, как водящий в их соитии, двигался размеренно, время от времени пытаясь накрыть его губы жадным поцелуем, но лишь скользил влажными губами по щеке Кима. В его движениях не было грубости, лишь забота и трепет. Для него было важно, чтобы Ким чувствовал себя комфортно и безопасно, его удовольствие стояло на первом месте. Думал лишь о нем, растворяясь в его чувствах, порой забывая о себе              Но Киму, оказалось, было нужно нечто другое. Произнеся с хрипотцой о желании сменить позу, встать на четвереньки, чтобы Чонгук мог властно вцепиться в его волосы и оттянуть, он издал особый, громкий и надрывный стон, когда тот вошел в него особенно глубоко, заполняя до краев.              Чонгук, может, и не отличался таким же острым умом, как Ким, но мгновенно распознал его истинные, потаенные желания:              Тэхен любит власть.               Ему было все равно, властвует ли он сам или подчиняется чужой воле. Любой вариант вызывал у него головокружительное возбуждение.              Для Чонгука желания Тэхена – закон, особенно в его день рождения. К тому же, в нем самом проснулось любопытство, заставившее его примерить на себя другую роль. И кто знает, может, она даже придется ему по вкусу.              Возбужденный этой мыслью, он скользнул свободной рукой по спине и пояснице Кима, пока не остановился на упругой ягодице. С дерзкой нежностью он шлепнул ее, отзеркалив действия Кима в прошлый раз.              Тэхен судорожно выдохнул, его тело слегка содрогнулось, но он блаженно прикусил губу и в нетерпении подался назад, требуя большего.              Слова были излишни. Никому не хотелось прерывать такой сокровенный момент, где царствовали лишь чувства, облеченные в плавный язык тела. Чонгук, крепко обхватив талию, вновь подался вперед, одним четким, уверенным толчком. И снова, и снова, наращивая рваный ритм, но оставаясь нежным, чутким. В этих движениях не было и тени грубости или насилия – лишь обжигающая острота фрикций, дарящая невыносимое, всепоглощающее наслаждение обоим.              Тэхен судорожно вцепился в простыню, и из его груди вырвался очередной приглушенный стон – признание тому удовольствию, что дарил Чонгук. Тот словно читал его желания, брал так, как Тэхен даже мечтать не смел. Бесчисленные фантазии меркли перед этой реальностью, слишком волшебной, чтобы быть правдой. Сравнивать любовников – занятие неблагодарное, но разум сам рисовал параллели. С Майклом было просто «хорошо», «познавательно». Но лишь с Чонгуком он ощутил истинную глубину, ту самую пропасть, полную сладострастия. Лишь с ним узнал, каково это – быть желанным до безумия, когда от одного прикосновения мир вокруг перестает существовать.              Поясница Чонгука уже ныла от напряжения, но он не смел сбавлять безумный темп, лишь блаженно стонал в ответ, облизывая губы и шлепая ладонью по упругой ягодице. А так же не забывал поглаживать взмокшую от пота спину и шею, иногда властно притягивая к себе, углубляя каждый толчок.               Все происходящее для него казалось каким-то сладостным сумасшествием, особенно в его первый раз. И Ким, черт возьми, не прогадал, почувствовав, что ему это понравится.               Чего он боялся? Теперь и не вспомнить.               Давно не ощущал такого ошеломляющего спектра эмоций и чувств, как за эти дни, проведенные рядом с ним. Нейроны мозга и клетки души хоть и не способны к обновлению, но Чонгуку казалось, что чудо свершилось именно с ним. Он больше не тот Чонгук, каким был прежде. Новый Чонгук – это неисследованная территория, порождающая одновременно и страх, и головокружительную радость, и невыносимое желание удержать, спрятать от всего мира это сокровище.              И он с этим справится. Теперь у него есть тот, кто будет идти с ним рука об руку навстречу новой жизни, неизведанным чувствам и переосмысленным ценностям.              Отчаянно вцепившись в его бока, словно в спасательный круг, Чонгук в эту самую секунду безумно хотел поцеловать, так сильно, чтобы навсегда оставить отпечаток собственных губ на его. Ким источал пьянящий аромат океана, горных трав, от него веяло безмятежностью, красотой и всепоглощающей любовью, и он вдыхал эти ароматы, прикрыв глаза.               Чонгук был уверен – тот не бросит его, ни сейчас, ни когда-либо. Иногда по человеку сразу видно, что он вошел в твою жизнь лишь на мгновение, но с Кимом такого ощущения не было и в помине. А даже если их судьбы когда-нибудь разойдутся, он никогда не перестанет его любить.               Никогда в жизни.       И вот уже через пару мгновений Ким, издав протяжный, дрожащий стон, взорвался фонтаном наслаждения на простыни, не переставая поддаваться назад. Он извивался, отдаваясь каждой волне экстаза, его движения становились все более отчаянными. Чонгук, ощущая приближение собственного завершения, сделал последние, самые сильные толчки, и выйдя из тела, излился тому на поясницу, мгновенно обессилев. Голова будто чугунная откинулась назад, грудь жадно ловила воздух, и он падая спиной на кровать рядом с Кимом, обмяк.               Даже если и захочет, то не вспомнит, когда в последний раз испытывал подобное – такую всепоглощающую, приятную усталость.               Возможно, никогда.              Сердце колотилось, перед глазами танцевали искры, а на ноющее напряжение в мышцах ему было плевать с высокой колокольни.              Он был счастлив – до глупой, мальчишеской улыбки.              Раскинувшись на жестковатой постели, Чонгук блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь волной тепла, пронизывающую его от головы до пят, и, не успев окончательно вернуться в реальность после самого ослепительного оргазма в своей жизни, был захвачен в водоворот глубокого, обжигающе интимного поцелуя.              Ким, словно опьяненный, навис над ним, запуская пальцы в темные пряди волос и углубления ключиц. Его губы были медленными, требовательными, но в то же время полными исступленной нежности, от которой хотелось выть в голос.              И Чонгук ответил так же. 

Если Тэхен взмывает ввысь, подобно орлу, расправившему крылья навстречу солнцу, то Чонгук – попутный ветер, подхватывающий его полет.

Если же Тэхена сразит буря, и он камнем полетит вниз, Чонгук станет его незримыми крыльями, той самой силой, что поднимет его над бездной, заставит вновь парить – высоко и свободно, лишь бы он никогда не прекращал лететь, и чтобы его свет никогда не угас, озаряя мир своей бесценной, неповторимой душой.

      В этот ускользающий день, когда Тэхен встречал свое двадцатилетие в объятиях бескрайнего океана, под сенью таинственных джунглей, взглядом уходящего солнца и в бархате темного неба, усыпанного мириадами пылающих звезд и далеких галактик, они, чувствуя нежное дыхание ветра обнаженными телами, и переполненные счастьем от сладостного слияния, шептали снова и снова, одни и те же слова из песни в самые губы друг друга:              «Я люблю то, как ты меня любишь.»               «Сильно, дико, медленно и легко.»              «Сердцем и душой, всецело.»