The Broken Moose

Глава 2: Похмелье в Оттаве – 2046 год 2046 год. Оттава, некогда мирная, спокойная, процветающая и космополитичная столица Канады, превратилась в серый, унылый, мрачный и заброшенный город, дрожащий под сапогом коммунистических захватчиков, превративших его в свою марионетку. Война, словно неумолимый хищник, перекинулась через границу, вновь ворвавшись в жизнь Джека, преследуя его, словно проклятие, от которого невозможно избавиться. Он, выросший на осколках американской мечты, переживший ужасы гражданской войны и потерявший отца, снова видел знакомые картины разрухи, отчаяния и смерти: разбитые витрины магазинов, заколоченные окна домов, баррикады на улицах, построенные из мешков с песком и обломков зданий, испуганные лица людей, прячущихся в подвалах и бомбоубежищах, и бесконечные очереди за едой и водой. Советские флаги с серпом и молотом развевались над правительственными зданиями, нагло и вызывающе, словно насмехаясь над жителями города, улицы патрулировали солдаты в серой и безликой форме с автоматами Калашникова, державшимися настороже, словно ожидая нападения в любой момент, а по радио круглосуточно звучала пропаганда о светлом коммунистическом будущем, о всеобщем равенстве и братстве, о победе над капитализмом и империализмом и о наступлении новой эры процветания и благоденствия, в которую никто не верил. Джек Роквелл, двадцатиоднолетний панк-музыкант, словно вырвавшийся из обложки старого и затертого альбома Sex Pistols, с торчащими во все стороны и ярко-красными, словно окровавленными, волосами, пронзительным и полным гнева взглядом, выражавшим его ярость и ненависть ко всему происходящему, сидел в прокуренном, грязном и полутемном баре “The Broken Moose”, расположенном в одном из самых захудалых и опасных районов города, где процветали преступность, наркомания и проституция, глотая дешевое канадское пиво “Labatt Blue” из запотевшей и шершавой бутылки, словно пытаясь утопить в нем свою боль и свое разочарование. Бар был полупустым, большинство постоянных посетителей ушли на фронт, чтобы сражаться против коммунистов и защищать свою свободу, или бежали из города в поисках более безопасного убежища, оставив свои дома, свои семьи и свои мечты. В Австралии его бы назвали “Стабби” - толстая, приземистая и грубая бутылка пива, символ простоты, бунтарства, рабочей силы и бесшабашного веселья. Именно это слово он выбрал для названия своей будущей группы, как символ протеста против всего официоза, против всего фальшивого, напыщенного и лицемерного, против всего, что он ненавидел. Он уже представлял себе логотип группы: бутылка “Стабби” с выбитым на ней символом анархии, словно вызов всему миру, словно плевок в лицо всем тиранам и диктаторам. Сегодня его поиски единомышленников, музыкантов, готовых рискнуть всем ради своей музыки и своих убеждений, зашли в тупик и превратились в безнадежную и бесперспективную задачу. Война накладывала отпечаток на все, сковывала волю, парализовала страх и убивала любую надежду. Многие его знакомые ушли на фронт, сражаться за свободу и демократию, другие бежали из города, спасая свои жизни и своих близких, а оставшиеся боялись высовываться, боялись говорить правду, боялись выражать свое мнение, боялись всего, что могло привлечь внимание коммунистических властей и обернуться для них тюрьмой, пытками или даже смертью. Но Джек не собирался сдаваться и не собирался отказываться от своей мечты. Он верил, что музыка – это мощное оружие, способное прорвать броню равнодушия, заставить людей задуматься, изменить их сознание, вдохновить на борьбу и вернуть им надежду. Он помнил слова своего отца, сказанные им перед уходом на фронт, которые он повторял себе каждый день: “Никогда не сдавайся, Джек. Всегда борись за то, во что веришь. Не позволяй никому сломить твою волю, отнять твою свободу и лишить тебя своей мечты.” “Неужели ни у кого не осталось ни капли смелости, чтобы сказать правду в лицо этим коммунистическим ублюдкам?” – пробормотал он себе под нос, стукнув пустой бутылкой о стойку бара, оставив на ней мокрый и липкий след и привлекая внимание немногочисленных посетителей. “Неужели все готовы молча смотреть, как нас всех поработят, как отнимут у нас нашу свободу, нашу землю, нашу культуру и превратят нас в послушных рабов, лишенных своей воли и своей индивидуальности?” Хозяин бара, старый и умудренный жизнью ирландец с хитрыми и усталыми глазами, по имени Шон О’Мэлли, выслушав его слова, вздохнул, покачал головой и принялся протирать стойку грязной и засаленной тряпкой, глядя на Джека с сочувствием и пониманием. “Эх, Джек, молодежь сейчас совсем не такая, как раньше. Они боятся всего, боятся рисковать, боятся потерять то, что у них есть. Война всех ломает, отнимает у людей надежду, веру в будущее и желание бороться.” Шон был свидетелем многих войн, революций и политических переворотов, он видел, как люди теряют свои мечты, свои идеалы, свои убеждения и превращаются в безвольные тени самих себя, живущие только одним днем и стремящиеся лишь к тому, чтобы выжить. Джек усмехнулся, горько и саркастично, и сделал большой глоток пива из своей второй бутылки, пытаясь заглушить свою душевную боль и свое разочарование. “Боятся? А чего бояться? Смерти? Мы уже умирали тысячу раз, когда бежали из Калифорнии. Мы умираем каждый день, глядя на эту разруху, на этот беспредел и на эту несправедливость. Лучше умереть, крича правду в лицо этим коммунистическим ублюдкам и борясь за свою свободу, чем тихо гнить в страхе и молчании, ожидая своей участи и позволяя им отнять у нас все, что нам дорого.” Внезапно дверь бара, с громким хлопком и скрипом петель, распахнулась и в бар вошла девушка, нарушив царившую там тишину и мрачную атмосферу. Высокая, худая, почти анорексичная и истощенная, с коротко стриженными черными волосами, выкрашенными в ядовитый синий цвет, и пронзительным, дерзким и вызывающим взглядом, словно бросающим вызов всему миру и выражающим ее протест против всего, что она видела вокруг. На ней была надета черная кожаная куртка, местами порванная и потертая, узкие и рваные джинсы, обтягивающие ее худые ноги, и высокие армейские ботинки, испачканные грязью и пылью. Она держала в руках старый, потрепанный и обклеенный стикерами гитарный чехол, словно реликвию, в котором хранилась ее драгоценная гитара, ее оружие и ее голос. На стикерах были изображены названия панк-групп, анархистские символы, антивоенные лозунги и цитаты из книг и фильмов. “Я слышала, что тут ищут музыкантов, у которых хватит смелости и отваги, чтобы говорить правду в лицо этим коммунистическим свиньям,” – произнесла она своим низким, хриплым и уверенным голосом, в котором чувствовалась сталь, с едва заметным, но хорошо различимым украинским акцентом, придающим ей особый шарм и привлекательность. Джек оторвался от своей бутылки, отвлекшись от своих мрачных мыслей, прищурился, словно разглядывая призрак из прошлого, и внимательно посмотрел на девушку, словно она была ответом на его молитвы, словно она была той, кого он так долго ждал. “И ты одна из них?” - спросил он, в его голосе чувствовалась надежда и недоверие одновременно. Девушка ухмыльнулась, обнажив ряд ровных и белоснежных зубов, словно хищник, готовящийся к нападению, и уверенно ответила: “Меня зовут Кира. И я ненавижу войну и коммунистов так же сильно, как и ты, судя по твоим красным волосам.” Она уверенно подошла к стойке бара, не отрывая взгляда от Джека, присела на высокий и шаткий стул рядом с ним и кивнула Шону, заказывая стакан виски, не произнося ни слова. Именно в этот момент и началась история группы “Стабби”, которая должна была стать голосом поколения, потерянного в войне, отчаянии и страхе, и символом борьбы за свободу, справедливость и мир.