miracle

"Forgive me.

I'm sorry I was going to leave

when I should have stayed.

It's my fault."

silent help

16:00. Воздух у выхода из больницы был влажным и прохладным, пахло мокрым асфальтом и свежестью после дождя. Ли опираясь на костыль, чувствовал себя нелепо и уязвимо. Рюкзак с его нехитрыми пожитками тянул плечо, а гипс на ноге казался неподъёмным грузом. Он высматривал в потоке машин знакомую фигуру Минхо, который должен был встретить его. Старший опаздывал. Он уже представлял, как будет язвить ему про пунктуальность, как вдруг его взгляд упал на знакомую, слишком уж знакомую фигуру, прислонившуюся к стойке с рекламой сигарет через дорогу. Хёнджин. Он стоял, засунув руки в карманы джинсовой куртки, всем видом показывая, что просто случайно оказался тут, что ему абсолютно некуда спешить. Увидев Феликса, он медленно, с преувеличенной небрежностью оттолкнулся от стойки и направился через дорогу, не ускоряя шаг. — Ну что, хромоног, выкатили тебя, наконец? — его голос прозвучал громко в вечерней тишине, резко и бесцеремонно. — Или ты сбежал, как я и советовал? Лёгкое, почти наркотическое облегчение от таблеток мгновенно сменилось привычным раздражением. Сердце неприятно и резко ёкнуло. — Мечтай, — огрызнулся младший ,стараясь перехватить костыль поудобнее. Его пальцы сжали резиновые набалдашники так, что побелели костяшки. — Я Минхо жду. Твоё общество мне до конца дней теперь противопоказано, прописано в выписке. — А Минхо тебя не ждёт, занят, — парировал Хёнджин, с лёгкостью вранья, отработанной до совершенства. — Разгружает мои вещи с такси. Попросил меня тебя встретить по дороге. Сказал, что ты, калека, всё равно далеко не уползёшь — Ну что, постоишь тут до утра, или двинешься? — он кивнул в сторону улицы. — У меня нет всего дня. — Иди сам, если торопишься, — упёрся костылём в асфальт. — Я такси вызову. — Как знаешь, — тот пожал плечами, разворачиваясь к мотоциклу. — Только учти, час пик. Будешь ждать тут со своей культёй ещё часа два. Как раз простудишься и снова окажешься в палате. Очень логичный план. Он сделал вид, что уходит. Феликс посмотрел на часы, на пустынную улицу, на надвигающиеся сумерки. Но ехать с ним он не собирается. Заметив, что никакого движения позади нет, старший остановился. — Ладно. Хватит стоять как идиот. — все так же стоя спиной вздохнул: — Тащи свою ногу за мной. Если отстанешь — оставлю на съедение бродячим псам. — Я тебе сказал, я жду… — Минхо нет! — Хёнджин обернулся, и на его лице впервые за весь разговор промелькнуло искреннее, ничем не прикрытое раздражение. — Он занят. Я здесь. Ты хочешь назад в палату? Нет? Тогда заткнись и иди. — Ладно! — выдохнул он, смиряясь с неизбежным. — Но если ты хоть раз превысишь скорость, я придушу тебя этим костылём. Хёнджин обернулся, и на его губе дрогнул тот самый раздражающий, самодовольный полусмех. — Обещания, обещания... Он кивнул в сторону припаркованного неподалёку мотоцикла — чёрного, брутального, идеально отполированного, как и всё, что его окружало. — Садись. Если, конечно, сможешь закинуть свою цекловую ногу. — На этом? Я передумал. Хван лишь обречено вздохнул, будет сложно.

••••

Комната тонула в мягких сумерках. За окном медленно гасли краски осеннего дня, а по стенам ползли оранжевые блики от уличных фонарей. Сынмин лежал на спине, раскинув руки, а Чонин устроился на боку рядом, подперев голову рукой и бесцельно водил пальцем по узору на свитере друга. Тишину нарушал только тихий гул города за окном и их ровное дыхание. — Я вчера чуть не заснул на паре у профессора Пак, — лениво проговорил Чонин, его голос был глухим и спокойным. — Говорит: «монетарная политика, инфляция...» А у меня в голове одна мысль: как бы поспать вот так вот до самого утра. Сынмин фыркнул, не открывая глаз. — А я видел, как Хёнджин в библиотеке уснул прямо на учебнике по матанализу. Проснулся с интегралом на щеке. Бин очень гордился, сфотографировал на память. Чонин рассмеялся, его плечо слегка тряхнуло кровать. — Феликс бы уже в голос смеялся если видел. При упоминании Ликса тот нахмурился и приоткрыл глаза. — Как он вообще? С лодыжкой? — Да вроде заживает. Но, знаешь же он упрямый. Говорит, что уже всё в порядке и можно бегать, а сам потом ноет по ночам, когда думает, что мы не слышим. — Чонин вздохнул. — Придется нам с тобой его на руках носить, как принца какого-нибудь. — Значит, будем носить по очереди, — беззаботно парировал Ким. — Я до лестницы, ты — с лестницы. Справедливо. Они замолкли на несколько минут, слушая, как за окном проехала машина. Сынмин изучал лицо друга в полумраке: расслабленное, с мягкими, добрыми глазами. — А кого бы ты стал носить на руках? — вдруг спросил Сынмин, его вопрос прозвучал неожиданно серьезно в этой расслабленной атмосфере. Чонин поднял бровь. — Кроме травмированного австралийского кота? Хм... Наверное, того, кто захочет. А что? — Да так. Просто подумал. — снова устроился поудобнее. — У тебя же, наверное, тип должен быть какой-то. Младший задумался, его палец снова зарисовал круги на плече друга. — Главное, чтобы... чтобы глаза умели смеяться. Да. Чтобы вот говоришь с ним, а он смотрит, и видно, что ему тоже смешно. И чтобы ему со мной не было скучно. А ты? Сынмин помолчал, собираясь с мыслями. — Чтобы был настоящим. Чтобы не притворялся. И... чтобы его можно было обнять вот так просто, без причины. Как сейчас. Он неловко, почти по-деревенски, обнял Чонина за плечи и притянул к себе. Тот издал удивленный звук, но не сопротивлялся, а лишь уткнулся носом в его шею. — Без причины? — пробормотал он в кожу свитера, и его голос прозвучал приглушенно и тепло. — Ну да. Чонин рассмеялся, и тот почувствовал его смех всей грудью. — Идеальный тип. Прямо под описание подхожу. — Молчи, — фальшиво буркнул, но сам не смог сдержать улыбки. — Идиот.

••••

Подогнать мотоцикл поближе и закинуть на него костыль оказалось унизительно сложно. Феликс ковылял, пытаясь сохранить остатки достоинства, а Хёнджин просто стоял и наблюдал, не предлагая помощи. Казалось, он получал удовольствие от этого зрелища. — Нужна помощь, калека? — наконец, ехидно поинтересовался он, когда Ли уже почти допрыгал до железного коня. — От тебя? Спасибо, обойдусь, — огрызнулся Феликс, с трудом усаживаясь на пассажирское сиденье и отодвигаясь как можно дальше. Дорога была немым противостоянием. Феликс вцепился одной рукой в поручень сзади, а другой — в куртку Хёнджина, ненавидя себя за эту вынужденную близость. Так ещё и эти костыли.. Ветер бил в лицо, но он не чувствовал свободы — только напряжение каждого мускула. Хёнджин, напротив, вёл мотоцикл нарочито спокойно и плавно, почти бережно объезжая малейшие кочки, что было для него совершенно неестественно. Они остановились у общежития. Феликс стал слезать, снова превращаясь в беспомощного жука, перевернутого на спину. Хван заглушил двигатель, снял шлем и наблюдал, всё так же не предлагая помощи. И тут младший поскользнулся на мокром асфальте. Он не упал. Сильная, цепкая рука вдруг схватила его за локоть, резко и грубо, вытянув обратно на ногу. Хватка была твёрдой, почти болезненной. — Эй, осторожнее, дурак! — рявкнул Хёнджин, и в его голосе впервые за весь вечер прорвалась не насмешка, а самая настоящая, неподдельная злость. — Тебе мало одного перелома? Их взгляды встретились. На долю секунды маски спали. Феликс увидел не злорадствующего засранца, а кого-то… испуганного. Разгневанного его уязвимостью. — У меня не перелом. Хёнджин тут же отдернул руку, словно обжёгшись. Его лицо снова стало каменным. — Ковыляй уже быстрее, я замёрз. Он развернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь, оставив Феликса одного на тротуаре с бешено колотящимся сердцем и одной-единственной мыслью в голове: Что, чёрт возьми, только что произошло? Хёнджин шёл впереди, его прямая спина и засунутые в карманы руки кричали о полном безразличии. Каждый скрип костылей о бетон, каждый прерывистый вздох усилия позади лишь заставляли его плечи чуть больше напрягаться. Сам не понимая почему. Феликс сжимал зубы до боли. Он сосредоточился на каждом шаге, на том, чтобы не поскользнуться снова, не дать ему нового повода для насмешек. Память о том, как железная хватка вцепилась в его локоть, обжигала сильнее, чем ветер. Злость в голосе Хёнджина была настоящей, сырой, и это сбивало с толку больше любой колкости. Они молча дошли до двери общежития. Хёнджин электронным ключом открыл тяжёлую дверь и задержал её, не глядя на Ли, позволив тому проскользнуть внутрь. Жест был автоматическим, без намёка на вежливость — просто чтобы не тратить время. Внутри пахло старой едой, чистящим средством и тоской. Лифт, как на зло, стоял на верхнем этаже. — Ждём? — язвительно бросил Хёнджин, уставившись на мигающие цифры над дверью. Не отвечая, младший упёрся костылем в пол и нажал кнопку вызова. Подъём на лифте прошёл в гробовой тишине. Они стояли по разные стороны кабины, уставившись в противоположные углы, словно запах друг друга был невыносим. Наконец, этаж. Дверь в комнату Феликса была заперта. Он с трудом рылся в кармане, пытаясь достать ключ, роняя костыль. Хёнджин наблюдал за этой борьбой несколько секунд, потом с раздражённым вздохом наклонился, поднял костыль и сунул ему под мышку. — Соберись, тряпка, — прошипел он беззлобно, почти машинально. — Заткнись. — прошипел младший. — Зачем ты идёшь за мной? — Ну нужно же мне убедиться, что ты не упадешь сразу как переступить порог комнаты. Ключ наконец нашёлся. Дверь открылась, впуская их в маленькую, заставленную комнату. Он переступил порог и, наконец, позволил себе выдохнуть, прислонившись к стене. Хван не стал заходить дальше, остался на пороге, перекрывая собой выход. — Ну, ты дома. Миссия выполнена, — его голос снова приобрёл привычные язвительные нотки. Он окинул комнату быстрым, оценивающим взглядом, будто проверяя, не свил ли здесь гнездо Джисон в его отсутствие. Феликс ждал. Ждал колкости про беспорядок. Но Хёнджин молчал. Просто стоял. И в этой паузе было что-то невыносимое. — Что? — не выдержал Феликс. — Отчитал меня за падение, теперь будешь отчитывать за интерьер? Или просто стоишь, как памятник самому себе? Хёнджин медленно перевёл взгляд на него. В его глазах снова мелькнула та самая непонятная, быстрая тень — не злорадство, а что-то более сложное. — Просто думаю, — его голос прозвучал приглушённо, почти задумчиво, — каким образом ты подвернул лодыжку, просто споткнувшись. — Отвали. Хёнджин фыркнул. Он отступил на шаг назад, в коридор. — Ладно. Жду в шесть у выхода. И прежде чем Ликс нашёлся, что ответить, старший развернулся и ушёл, оставив дверь открытой. Его шаги быстро затихли в конце коридора. •••• Вечер сгустился до густой синевы, и в её толще зажглись уличные фонари, растягивая их тени по асфальту. Феликс, опираясь на костыль, вышел из подъезда, и первое, что он увидел в сгущающихся сумерках — эту знакомую, насмешливую ухмылку. Хёнджин прислонился к стене, скрестив руки на груди, будто ждал целую вечность. — Ну наконец-то, — его голос прозвучал сладковато-ядовито, растягивая слова. — Я уж думал зассал. Тот лишь закатил глаза, с трудом переставляя костыль. Каждая встреча с ним будто проверяла на прочность его и без того истощённое терпение. — На какой концерт мы вообще идём? — фыркнул он, не скрывая раздражения. — И что ты, в самом деле, собираешься делать? — Концерт? — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Ах да, я же забыл тебе сказать. Мы пойдем туда немного позже. Он выдержал эффектную паузу, глядя, как на лице Феликса растерянность сменяется подозрением. — Сначала идём на прослушивание. Вернее, ты идёшь на прослушивание. — Он кивнул в сторону тёмного переулка. — А я — твой скромный сопровождающий. Чтобы ты по дороге не разбил себе ещё что-нибудь. — Какое ещё прослушивание? Тот оттолкнулся от стены, и его ухмылка стала лишь шире. Он подошёл ближе, и младший невольно отступил на шаг. — Петь умеешь? Ликс нахмурился. Да, он умел петь. И неплохо. Но Хёнджин, этот самовлюблённый идиот, понятия об этом не имел. Он явно ждал унижения, ждал, как младший будет мычать под фонограмму и краснеть от стыда. Пусть ждёт. Пусть подавится собственной насмешкой. — И зачем это? В глазах старшего вспыхнул тот самый предвкушающий триумф огонёк. — Узнаешь, — многозначительно бросил он, разворачиваясь и делая легкий, приглашающий жест рукой. Чёрное авто в сгущающихся сумерках, притормозило у обочины. — Такси приехало, — бросил он через плечо, уже открывая пассажирскую дверь. — Идём, звезда. Не заставляй импресарио ждать. Ли, ковыляя, приблизился и с нескрываемым удивлением поднял бровь. — Ого, — протянул он, — в этот раз не на твоём драндулете? Хван лишь усмехнулся, коротко и беззвучно, на удивление пропуская младшего вперёд и даже придерживая дверь. — Не волнуйся, я съезжу за ним, пока ты будешь выступать, — его голос прозвучал сладко-ядовито, пока Феликс устраивался на заднем сиденье, убирая костыль. Хёнджин швырнул его в багажник, захлопнул дверцу и обошёл машину, чтобы сесть рядом. — Вернёмся домой на нём. Уверен, после твоего триумфа тебе захочется прокатиться с ветерком. Дверца такси захлопнулась с глухим стуком, отсекая уличный шум. В салоне пахло дезодорантом и чужими жизнями. Ли уставился в окно на мелькающие огни, чувствуя, как нервное возбуждение начинает пульсировать где-то под рёбрами. Хёнджин молчал всю дорогу, уткнувшись в телефон, но младший видел в отражении стекла его едва уловимую ухмылку. Он представлял, как тот потирает руки в ожидании зрелища.

••••

Город встретил Криса удушающей жарой и запахом выхлопных газов. Он щурился, глядя на панельки из окна своего новенького, огненно-красного «Пегassi», и брезгливо морщился. — Здесь пахнет бедностью и отчаянием, — проворчал он, заходя в квартиру, которую ему сняли. Она была просторной, с панорамными окнами и свежим ремонтом, но вид из этих окон сводил все преимущества на нет. Дверь в соседнюю комнату распахнулась. На пороге стоял Лео, его новый знакомый, к которому он относился скептически. — Ну как, король, нравится твои новые владения? — Лео развел руками, словно представлял ему дворец. Тот был полной противоположностью Криса. Он вырос здесь, в Дэвисe, и после нескольких лет учебы в другом штате вернулся обратно. Он знал каждый закоулок, каждую забегаловку и каждого подозрительного типа на районе. И он искренне любил это место. — Владения? Это больше похоже на ссылку, — фыркнул Крис, снимая дизайнерские солнечные очки. — Мой отец решил, что мне нужно «узнать реальный мир». Абсурд. Мой мир и так вполне реальный и очень комфортный. — Расслабься, братан. Здесь весело! — он хлопнул его по плечу. — Девочки, тусовки… Да ты тут королем будешь со своими деньгами. Тот снисходительно улыбнулся. В этом Лео был прав. Уже на следующее утро он разъезжал по городу на своем суперкаре, вызывая завистливые и злые взгляды. Он заходил в самые дорогие клубы, заказывал бутылки за тысячу долларов и скучающим взглядом окидывал местных девушек. Они велись на него мгновенно. Яркие, нарядные, они вились вокруг него, как мотыльки вокруг огня. Он одаривал их комплиментами, водил в рестораны, а потом, когда ему надоедало, переставал отвечать на сообщения. Сценарий был отточен до совершенства. Лео наблюдал за этим с усмешкой. — Ничего не меняется, да? Для тебя они все как на одно лицо. — Они сами себя делают одинаковыми, — пожал плечами Крис. — Хотят бренды, внимание, инстаграмные фото. Я даю им это на одну ночь. Все довольны. — Однажды ты встретишь ту, которая поставит тебя на место, — предрек, допивая свой дешевый энергетик. — Сомневаюсь, — уверенно парировал тот.

••••

Машина остановилась у ничем не примечательного входа, отмеченного лишь тускло горящей неоновой полоской. Хёнджин расплатился, вытащил костыль из багажника и коротко кивнул: — Пошли. Внутри было темно, громко и душно. Бас от музыки пробивался сквозь стены, отзываясь вибрацией в полу и в костях. Хван, не оглядываясь, прокладывал путь через танцующую толпу, и люди инстинктивно расступались перед его уверенной осанкой. Младший ковылял за ним, костыль отчаянно скрипел по липкому полу. Наконец, они свернули в узкий, слабо освещенный коридор. Шум из главного зала приглушился, сменившись приглушенным гулом. Хёнджин остановился у неприметной двери с табличкой «Персонал». — Жди здесь, — бросил он, указывая на неприметную дверь в стороне от основного входа. — Скажешь, что от Хвана. Это закрытое прослушивание, то есть будешь петь за тонкой стенкой, можно сказать анонимно, никто не будет видеть тебя. Удачи. А мне нужно с кое-кем... встретиться. Он усмехнулся, развернулся и растворился в толпе у главного входа, оставив его одного. Ли глубоко вздохнул, запах влажного асфальта и городской грязи заполнил лёгкие. Он толкнул дверь. За ней оказался узкий, плохо освещённый коридор, ведущий в маленькую комнату. В воздухе пахло старым деревом, пылью и слабым запахом алкоголя. За тонкой, почти ажурной деревянной перегородкой слышались приглушённые голоса, смех, звон бокалов — главный зал был совсем рядом, отделённый лишь этой ширмой. Пожилой мужчина с седыми висками и усталым лицом поднял на него глаза из-за столика. — Ты кто? — От Хван Хёнджина. Мужчина кивнул, будто ожидал этого, и махнул рукой в сторону микрофона, стоящего в углу у самой перегородки. — Жди сигнала. Споешь — уйдёшь. Всё просто. Минуты тянулись, как патока. Наконец, его окликнули, поинтересовались, какую песню он исполнял и под какую мелодию. Затем подвели к крошечной комнатке и указали на стул. Одна из стен была сложена из темного, зеркального стекла, такого, какое часто устанавливают в магазинах для постов охраны. Он стоял в тесной, затемнённой комнатке, напоминающей аквариум для наблюдения. Через затемнённое стекло он видел размытые силуэты в зале, слышал приглушённый гул голосов и музыки. Это странное ощущение — быть невидимым наблюдателем, призраком на собственном прослушивании — заставляло кровь бежать быстрее.

••••

Вечерняя прохлада медленно окутывала город, окрашивая небо в густые, бархатистые тона. На пустынной площадке перед общежитием, залитой тусклым светом одинокого фонаря, растянулся на холодной скамейке Хан Джисон. Поза его была нарочито небрежной, почти бунтарской, но в опущенных уголках губ и в том, как он лениво выпускал в воздух колечки сизого дыма, читалась неподдельная, глубокая тоска. Суббота — день, который должен был стать гимном свободе после изматывающей сессии, — безвозвратно уходила, так и не начавшись по-настоящему. Не было шумной толпы друзей, неторопливых бесед до рассвета и даже банальной банки пива, чтобы отметить долгожданное освобождение. Была лишь эта скамейка, бесконечно длинный вечер и гнетущее чувство одиночества. Внезапно тишину разрезала навязчивая вибрация в кармане. Джисон лениво достал телефон, не меняя позы. На экране горело «кошатник». — Скинь тридцать рублей, — раздался в трубке знакомый голос, без предисловий и лишних церемоний. — На мороженое. —На мороженое? — Джисон флегматично поднял бровь, прищурившись на окурок. — В твоём-то возрасте уже пора переходить на что-то покрепче. — Просто скинь, — последовал лаконичный ответ, и связь прервалась. Хан так и не скинул деньги. Вместо этого он снова погрузился в созерцание угасающего дня, позволив мыслям течь медленно и бесцельно. Однако минут через пятнадцать его уединение нарушили чьи-то твёрдые, уверенные шаги. Он узнал эту походку, не глядя. Из сумрака возникла высокая, подтянутая фигура старшего в тёмной худи, руки были засунуты в карманы. Минхо остановился перед скамейкой, его внимательный взгляд скользнул по сгорбленной спине друга, по забытой у ног сигарете. Он мягко присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Ханом. — Ну что, дохлец, — его голос прозвучал тихо, без насмешки, но с лёгкой, привычной издёвкой. — Че такой грустный? Весь вид тебе выдает. Суббота же, а ты тут тлеешь, как этот окурок. Он медленно повернул к нему голову, и на его лице читалась неподдельная, детская обида на весь мир. — Грустно мне, — начал он с театральным вздохом. — Суббота на исходе, понимаешь? А я даже пива нормального не попил. Чонин сьебался куда-то по своим таинственным делам, бросил меня одного. А Феликс... — он махнул рукой, — Ликс вообще в больнице валялся. Из-за своей ебаной лодыжки. Весь план рухнул, короче. — Так его же сегодня выписали, — напомнил Минхо, слегка наклонив голову. — Ты что, в общаге не был? Не встретил его? — Был, — Джисон с внезапным жаром отозвался, приподнимаясь на локте. — Не успел, сука! Прибежал, запыхавшийся, а он — хлоп! — и уже свалил куда-то. Пустота. — Он снова плюхнулся на скамейку, сражённый несправедливостью бытия. — А знаешь, что самое подозрительное? — продолжил он, понизив голос до конспирологического шёпота. — Хёнджина тоже нет на месте. Их обоих нет. Помнишь, он вчера бубнил что-то про какие-то свои «субботние планы» с Ликсом? Вот и выходит, они вместе куда-то подрали. Ли тяжело вздохнул, усаживаясь на свободное место на скамейке. — Помню, — произнёс он задумчиво. — Надеюсь не перережут друг друга. — Надеюсь, — пробормотал без особой надежды. Потом его лицо озарила новая, внезапная идея. — Слушай, а может, выпьем всё-таки? А? Отметим мою свободу, хоть и с опозданием. Раз они все такие занятые. Минхо покачал головой, но в уголках его глаз заплясали смешинки. Он смотрел на друга с какой-то снисходительной. — Алкаш ты конченый, — констатировал он, однако в его голосе не было осуждения. Вместо ответа он порылся в глубоком кармане своей худи и извлёк оттуда слегка подтаявшее эскимо в потрёпанной упаковке. — На, — он протянул его младшему, сунув почти под самый нос. — Вот тебе твой праздник. На это пока поешь. С тебя и так сегодня хватит всякой вредности. Тот с комически недовольным видом принял неожиданный подарок. Он скептически осмотрел мороженое, потом откусил большой кусок. — Спасибо, нянька, — пробурчал он с полным ртом, но в его глазах уже появился проблеск прежнего озорства. — Ты бы ещё нос мне вытер и сказку на ночь рассказал. Они сидели в тишине, пока Джисон доедал сладкое утешение. Тишина между ними былаcomfortable, привычной, наполненной лишь далёким гулом машин и мерным дыханием города, готовящегося ко сну. И вдруг Хо поднялся, отряхнул ладони о брюки и посмотрел на младшегос внезапно появившимся в глазах решительным блеском. — Ладно, — сказал он твёрдо. — Сидеть тут и киснуть — не наш метод. Давай, вставай. Пошли. — Куда это? — настороженно покосился на него младший, сминающий в руке пустую обёртку. — А туда, — махнул рукой в сторону, откуда доносился шум городской жизни. — Найдём наших потерянных барашков. Устроим им внезапную проверку. Посмотрим, в какие такие «планы» они там влипли. Может, им понадобится помощь. На лице Джисона медленно, но верно расползалась широкая, хитрая ухмылка. Вся его предыдущая тоска будто испарилась, сметённая ветром авантюры. Он с силой швырнул смятый целлофан в сторону урны, и тот точно угодил в цель. — А пиво по дороге купим? — не унимался он, поднимаясь со скамейки и потягиваясь. — Никакого пива, — строго сказал Минхо, но сам не удержался и ухмыльнулся в ответ. Однако в его глазах мелькнула озорная искорка. — Но если они и правда там режут друг друга на части, тогда... тогда, возможно, придётся нарушить сухой закон. Идём, а то опять куда-нибудь проскочат.

••••

Хёнджин забрал свои легкие деньги и усмехнулся, ловко пересчитывая купюры. Хозяин заведения, массивный мужчина с татуировками на шее, одобрительно хлопнул его по плечу. — Вот твои деньги. В этот раз твой новый партнёр удивил, надеюсь, увидим его здесь ещё раз. — Конечно, — уверенно кивнул Хван, пряча пачку в карман джинсов. После этих слов он ушел искать Феликса. Выступление того понравилось многим, он и не сомневался. Зал взорвался аплодисментами после его выступления, а несколько продюсеров уже ловили его взгляд, выразительно кивая. Первый раз, когда он услышал, как Феликс поет, он сам очень удивился. Хван с лёгкой досадой провёл рукой по волосам. Конверт с деньгами внезапно показался ему тяжелее. Эйфория от удачного выступления сменилась лёгким раздражением. «Куда этот щенок запропастился?» — пронеслось в голове. Он обошёл всё заведение вдоль и поперёк. Заглянул в душные подсобки, пахнущие пивом и моющим средством, проскандировал толпу у барной стойки — нигде не было ни намёка на шевелюру младшего. «Неужели забил и ушёл?» — мелькнула мысль, и Хёнджин почувствовал, как сжимаются кулаки.

••••

— Жди здесь. Скажешь, что от Хвана. Это закрытое прослушивание, то есть будешь петь за тонкой стенкой, можно сказать анонимно, никто не будет видеть тебя. Удачи. А мне нужно с кое-кем... встретиться. Прошёл час. Целый, бесконечный час. Тот самый час, который растянулся в липкую, душную паутину ожидания. Сначала Ликс стоял на указанном месте после своего выступления, сжимая костыль так, что пальцы затекали. Потом начал медленно, как маятник, раскачиваться на месте, перенося вес с одной ноги на другую. Адреналин от выступления давно сменился едким, горьким осадком. «Жди здесь». Где этот чёртов Хван? Он больше не мог просто стоять. Он двинулся вглубь клуба, его костыль отстукивал нервный, прерывистый ритм по грязному полу. Он прошёл мимо бара, где парочки шептались, уткнувшись в бокалы, мимо танцпола, где уже начинали собираться первые посетители. Он заглянул в каждый тёмный угол, в каждую нишу, за каждую колонну. Его взгляд, острый и колкий, выискивал в толпе знакомую высокую фигуру, насмешливую ухмылку. Ничего. Старшего нигде не было. Мысль, острая и ядовитая, стала пробиваться сквозь раздражение: а был ли он здесь вообще после того, как бросил его? Может, это и был весь его убогий, жалкий план? Привезти его сюда, под предлогом какого-то дурацкого прослушивания, опозорить, а потом просто смыться. Оставить его здесь одного, с больной ногой, посреди незнакомого места, чтобы потом долго и самодовольно ржать над этой историей. Всё внутри закипало от бессильной ярости. Его пальцы снова сжали костыль, теперь уже с настоящей ненавистью. Он представлял, как вонзит его в бок этому подлому ублюдку. Он обошёл всё здание по кругу, его дыхание стало сбивчивым, не столько от усталости, сколько от нарастающей, душащей злости. «А мне нужно с кое-кем... встретиться». Да встретиться он сам с собой хотел! Просто слинять, скрыться, получив своё садистское удовольствие. Феликс, прислонился к стене. Внезапно дверь мужского туалета распахнулась, и оттуда вывалилось два крупных парня явно навеселе. Один остановился, увидев младшего, и медленно, с тупой ухмылкой, подошёл ближе. — Эй, костыльный, — хрипло проговорил он, оскаливаясь. — Что, несешь? Помочь тебе? — Нет. — раздражённо буркнул Феликс, пытаясь отодвинуться, но спина уже упиралась в стену. — А я настаиваю, — парень навис над ним, загораживая свет. Его рука грубо схватила за куртку. — С такими ножками тебе одному тяжело. Ли попытался проигнорировать, сделал шаг в сторону, но второй парень легко отрезал ему путь. —С кем разговариваешь? — тот толкнул его в плечо. Толчок был несильным, но младший, неустойчивый на костылях, едва удержал равновесие, больно ударившись плечом о стену. — Отвалите, — раздражённо процедил он, их ещё тут не хватало. — О, а он ещё и огрызается, — засмеялся тот, подходя вплотную. От него пахло перегаром и дешёвым одеколоном. Он протянул руку и схватил его за подбородок, грубо приподняв его лицо. — Смотри-ка. Инвалиды нынче какие симпатичные пошли. Ли попытался вырваться, но его свободная рука была занята костылём, а вторая — беспомощно сжата в кулак. Его прижали к холодной кафельной стене. Грубые пальцы впились ему в предплечья, не оставляя возможности двинуться. С двумя амбалами в своем состоянии он не справится. — Давай-ка его... проверим, — просипел тот, что держал его за подбородок, наклоняясь ближе. — Какого хуя вам надо? — повторил Феликс. Он снова попытался вырваться, но костыль со скрежетом упал на пол, а сильная рука тут же придавила его плечо, не оставляя шансов. — Тихо, костыльный, — просипел тот, что держал его за подбородок, приближая своё лицо так близко, что младший чувствовал на своей коже взгляд, мутный от алкоголя. — Мы же просто... знакомимся. Тошнотворная волна отчаяния и ярости подкатила к горлу. Он зажмурился, инстинктивно пытаясь отстраниться, но упирался только в неподвижную стену. Внезапно один из них рванул его куртку, и Ли, потеряв последнюю точку опоры, грузно осел на пол, ударившись загипсованной ногой. Острая, слепая боль пронзила всё тело, вышибив из лёгких воздух. Он не закричал. Он просто застыл, сжавшись в комок, пытаясь перевести дыхание сквозь спазм. — Ой, упал, — с притворным сочувствием проговорил один из них, нависая над ним тёмной тенью. — Поднять тебя? Грубые пальцы впились в его предплечья, прижимая к холодному кафелю. Запах перегара и пота застилал дыхание. Тупая, животная ухмылка второго парня заполнила всё пространство перед глазами. Какого черта с ним происходит именно это? Снова. И эта мысль, горькая и окончательная, словно щёлкнула переключателем где-то внутри. Страх, унижение, бессильная ярость — всё это спрессовалось в один мгновенный, холодный и абсолютно чёткий импульс. Он не стал вырываться. Не стал кричать. Его свободная рука, подхватила костыль, действовала почти сама собой. Резкий, короткий взмах. Резиновый набалдашник костыля с глухим, сочным удар встретился с коленной чашечкой первого обидчика. Раздался нечеловеческий, визгливый вопль. Хватка ослабла. Парь согнулся пополам, хватая себя за ногу, его лицо исказилось гримасой боли. — Ты, уёбище! — зарычал второй, отшатнувшись на секунду от неожиданности, но его реакция была медленной, запьяневшей. Этой секунды хватило. Феликс, почти не чувствуя боли в собственной лодыжке, перенёс вес на костыль и со всей силы, развернувшись, ударил ребром ладони по горлу второго нападавшего. Тот захрипел, глаза его полезли на лоб от нехватки воздуха. Он отступил, спотыкаясь, и рухнул на пол, давясь кашлем. Тишина в туалете нарушалась только хрипами и стонами. Ли стоял, опираясь на костыль, его грудь вздымалась от адреналина. Он смотрел на них сверху вниз, и в его взгляде не было ни страха, ни торжества. Была лишь ледяная, безразличная ярость. Первый парень, всё ещё корчась от боли в колене, попытался подняться, что-то невнятно бормоча. Ликс не стал ждать.Он просто наклонился, подобрал свой второй костыль, валявшийся на полу, и, не глядя на них, развернулся. Но внезапно из-за его спины, выросла тень. Тот, кого он ударил по горлу, оказался не так плох, как казалось. С хриплым, звериным рыком он рванулся вперёд и с силой выхватил костыль из-под мышки. Тот потерял равновесие и с глухим стуком рухнул на пол. Боль, острая и слепая, снова пронзила загипсованную ногу, заставив его зажмуриться. Прежде чем он успел сообразить что-либо, на него уже навалилась тяжёлая, пьяная туша. — Думал, уйдёшь, сволочь? — просипел тот парень, его лицо было багровым от ярости и нехватки воздуха. Его грубые, сильные пальцы впились в запястье Феликса, сжимая так, что кости скрипели. Другая рука обхватила его талию, прижимая к липкому, холодному полу с такой силой, что дышать стало практически невозможно. Ли почувствовал, как под кожей на боку и на руке тут же вспыхнуло жгучее онемение, предвещающее будущие тёмные синяки. Лодыжка горела огнём, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Он пытался вырваться, но его собственное тело предавало его, скованное болью и весом навалившегося на него громилы. Запах перегара и пота снова заполнил его сознание, теперь уже смешиваясь с привкусом настоящей, животной паники. И тут его взгляд упал на второй костыль, валявшийся в полуметре от него. Тот самый, которым он только что бил. Собрав последние силы, он дёрнулся, высвободив на секунду руку, и изо всех сил потянулся к нему. Пальцы схватили холодный металл. — Ах ты... — зарычал тот, но было поздно. Тот с коротким, сдавленным криком ударил. Ударил не размашисто, а коротко и точно, словно копьём, ручкой костыля в бок обидчика. Тот ахнул, его хватка на мгновение ослабла. Этого мгновения хватило. Не раздумывая, он резко вывернулся из-под него, оставив костыль в руках ошеломлённого громилы. Боль в ноге кричала, умоляя остановиться, но адреналин заглушал всё. Он поднялся на одну ногу, оттолкнулся от стены и, почти не касаясь пола повреждённой конечностью, ринулся к выходу. Дверь распахнулась, и он вывалился в освещённый коридор, хватая ртом воздух. Он не оглядывался. Просто бежал, вернее, почти летел, прыгая на одной ноге, отталкиваясь от стен, его сердце колотилось где-то в горле. Чудо то, что он не упал сразу как только вышел без своей опоры. Вывалился он из дверей клуба на холодный ночной воздух, едва не споткнувшись о высокий порог. Нога горела адским огнём, каждый пульс отзывался в висках невыносимой болью. Свет уличных фонарей плыл перед глазами. Сделав ещё несколько неуверенных прыжков на одной ноге, Феликс грузно рухнул на холодные бетонные ступеньки, спрятавшиеся в тени. Дрожащими руками он запустил пальцы в карман джинсов, с трудом нащупав гладкую, знакомую поверхность баночки. Он вытащил её, почти выронив из ослабевших пальцев. Крышка поддалась с тихим щелчком. Рядом, куря у стены, стоял какой-то парень в косухе. Феликс поднял на него взгляд. — Извините, — его голос сорвался на хриплый шёпот. — У вас не будет водички? Парень скептически оглядел его: растрёпанного, бледного, с дикими глазами. Дёрнул уголком губ, явно решив, что перед ним ещё один алкаш, перебравший в клубе. —Тебе бы домой, друг, — буркнул он, но всё же протянул полупустую пластиковую бутылку с водой. — На, только бутылку потом выбрось в урну. Он не стал ничего объяснять. С силой сжал бутылку, и струя воды хлынула ему в рот, смывая вкус страха и пыли с пола. Одновременно опрокинул в ладонь две маленькие белые таблетки и одним движением отправил их в рот, запивая большим глотком. Незнакомец, поморщившись, развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в ночи. Ли сидел, сжав бутылку в белых костяшках, и ждал. Он чувствовал, как холодная вода разливается внутри, но это был лишь фон. Главное происходило глубже. Сначала ничего. Потом — лёгкое, едва заметное тепло, разливающееся от центра груди. Затем — странное, быстро нарастающее онемение, которое начало медленно, но верно добираться до ноги. Боль отступала. Не постепенно, не сдавая позиции, а будто кто-то вырвал штекер из розетки. Острая, рвущая на части пульсация в лодыжке сменилась глухим, далёким давлением, будто ногу погрузили в толстый слой ваты. Через пару минут он уже не чувствовал ничего, кроме приятной, почти наркотической лёгкости и неестественной, пугающей ясности в голове. Он разжал пальцы. Пустая бутылка с грохотом покатилась по ступенькам. — Феликс! Голос, как удар хлыста, разрезал ночную тишину. Резкий, раздражённый, полный неподдельной злости. Хёнджин шёл быстрыми, размашистыми шагами, его фигура вынырнула из темноты и остановилась перед ним, заслонив свет фонаря. — Какого хуя ты пропал? Я полклуба обыскал! — он почти не дышал, грудь вздымалась от быстрой ходьбы или гнева. — Я тебе сказал ждать! Где ты, блять, шлялся? Он сыпал вопросами, не ожидая ответов, его взгляд бегло скользнул по Феликсу, выискивая очевидные признаки неповиновения. И застрял на пустом пространстве у его боков. — Где твои костыли? — его тон сменился с яростного на откровенно недоуменный. — Когда успел их потерять, хромоногий? Но тут его слова застряли в горле. Он действительно всмотрелся. И напряжение, секунду назад бывшее лишь раздражением, вдруг стало ледяным и тяжёлым. Феликс не смотрел на него. Его взгляд был устремлён вниз. Его волосы были растрёпаны и прилипли ко лбу. Он дышал часто и поверхностно, и лёгкая, едва заметная дрожь пробегала по его рукам, сжатым в кулаки. А потом он увидел синяк. Только начинающий проступать, багрово-лиловый, отчётливый отпечаток грубых пальцев на его запястье. След, говорящий о силе, о борьбе, о чём-то, что явно пошло не так. Хёнджин замер. Всё его напускное раздражение испарилось, сметённое внезапным, холодным ударом внезапной тревоги. Воздух между ними стал густым и колючим. — Что случилось? — его голос внезапно осип, став тише и ниже. Он сделал шаг вперёд, рука непроизвольно потянулась к его руке. И в этот момент Ли отпрянул. Резко, как от удара током. Вся его собственная униженность, страх и ярость на себя и на этот вечер вырвались наружу одним-единственным, отравленным лезвием. Он горько усмехнулся, глядя на застывшее в недоумении лицо Хёнджина. Его собственный голос прозвучал хрипло, цинично и невероятно грубо: — Мне не нужна твоя жалость. Убирайся к чёрту. Хван замер. Его рука, всё ещё застывшая в воздухе, медленно опустилась. Всё его тело напряглось, но теперь это было иное напряжение — не взрывное, а сжатое, как пружина, готовящаяся к удару. Его лицо, секунду назад выражавшее растерянность и тревогу, стало каменным и абсолютно непроницаемым. В глазах, обычно полных насмешки или вызова, погас свет, осталась лишь плоская, холодная пустота. Он медленно, почти лениво, обвёл взглядом младшего — его дрожащие руки, бледное, испуганное, но полное вызова лицо, тёмный отпечаток на запястье. Взгляд был оценивающим, отстранённым, будто он рассматривал незнакомый и не особенно интересный объект. — Какая нахуй жалость? — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, обжигающей презрительностью, что Феликс невольно почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В нём не было ни злости, ни оправданий. Только холодное, безразличное отрицание. Тот наконец поднял на него взгляд, встречая эту ледяную пустоту. — Забыл? — его голос дрогнул, но он заставил его звучать твёрдо, выплёскивая всю накопившуюся горечь. — «Не путай жалость с добротой. Ты жалок в своей беспомощности, но это не значит, что я вдруг стал святым». Он цитировал его слово в слово, и каждое слово падало между ними, как камень в бездонный колодец, не производя ни звука. Хёнджин не шелохнулся. Лишь уголок его рта дёрнулся в едва заметной, кривой усмешке, лишённой всякого веселья. — А, — он произнёс это коротко, словно ставя точку в бессмысленном споре. — Так ты ещё и запоминаешь всё, что тебе говорят. Мило. Он сделал шаг назад, разрывая и без того хрупкое пространство между ними. Его взгляд скользнул по Феликсу в последний раз — быстрый, безразличный. — Развлекайся дальше. Видимо, костыли тебе только мешают. Развернувшись, он пошёл прочь. Его шаги были твёрдыми и ровными, без тени сомнения или желания обернуться. Он просто ушёл, оставив Феликса стоять одного в холодном свете фонаря с его болью, его синяками и отравляющей правдой его же собственных слов, которые теперь звучали в его голове самым жутким эхом.