miracle

«Тогда быть полностью открытым перед кем-то в своих хороших и плохих проявлениях и быть в любом случае любимыми — это человеческий дар, который может граничить с чудом»

To love means to recognize yourself in another.

Тишина в комнате снова стала тягучей и невыносимой. Напряжение витало в воздухе, густое, как смог. Феликс на кровати нервно теребил край простыни, а тяжёлый, неотрывный взгляд у окна буквально прожигал его насквозь. — Хватит на меня так смотреть! — не выдержал наконец тот, чей голос сорвался на высокой ноте. — А как на тебя смотреть? — Хёнджин всё так же стоял у окна, его поза была расслабленной, но в глазах плясали опасные искры. — Как на жертву? Или как на лжеца? — Я тебе всё сказал! — Ничего ты не сказал! — фигура у окна резко выпрямилась, сделав шаг вперёд. — Ты просто промямлил что-то про «обычные таблетки»! — Это не твоё дело! — Ли вскочил с кровати, забыв о боли, и чуть не потерял равновесие. — Ты вообще кто такой, чтобы меня допрашивать? Шаг вперёд. Ещё один. Расстояние между ними сократилось до опасного. — Я тот, кто тащил твою жалкую задницу на себе! — голос прозвучал низко и яростно. — А ты даже спасибо сказать не можешь! — Мне твоя помощь не нужна! Никогда не была нужна! — Ну да, ну да. Тогда нужно было оставить тебя там, сам бы дошел! Вспышка. Резкое движение. Они с грохотом рухнули на пол. Младший, оказался сверху, вцепившись в плечи старшего. — Я тебе сейчас ебало разобью, закройся уже! — Попробуй, хромоногий ублюдок! — последовал яростный ответ снизу. Они катались по грязному полу, сбивая дыхание. Синяк на запястье мелькнул перед глазами Хёнджина, и какая-то новая, слепая ярость придала ему сил. Он с рыком перевернул их, поменявшись местами, и теперь уже прижал другого к полу, впиваясь в него коленом. — Заткнись! — его голос прозвучал хрипло. — Просто заткнись на секунду! — Отстань! Убирайся! — выкрикнул Феликс, пытаясь вырваться из-под него, но хватка была как стальная. — Ты думаешь, я хочу тут быть? — Хван пригнулся ниже, его лицо оказалось в сантиметрах от лица младшего. — Из-за тебя я в этой дыре застрял! — Сам виноват! Кто тебя просил тащить меня сюда? — А кто просил тебя лезть на рожон и ломать себе ногу? — Это был несчастный случай! — Несчастный случай? — Хёнджин фыркнул, его дыхание обжигало кожу Феликса. — Ты специально ищешь проблемы! Внезапно Ликс резко дёрнулся и попытался ударить его головой. Старший едва увернулся, но ослабил хватку. Этого было достаточно — тот вывернулся и снова оказался сверху, прижимая Хёнджина к полу предплечьем к горлу. — Говоришь, я ищу проблемы? — прошипел он, глаза его горели. — А ты? Ты специально провоцируешь! С самого начала! Хёнджин, задыхаясь, попытался сбросить его, но младший впился в него с новой силой. — Может, мне просто интересно, сколько ещё ты продержишься, прежде чем треснешь? — хрипло выдохнул он, его пальцы впились в руку напротив. — Ты же на грани! Это видно за версту! — А тебе какое дело? — голос Феликса дрогнул, в нём внезапно проступила не ярость, а что-то уязвимое. — Почему тебе вдруг стало не всё равно? Этот вопрос, прозвучавший не как вызов, а как искреннее недоумение, заставил Хёнджина на мгновение замереть. Он и сам не понимал. — Просто интересно наблюдать за наркоманами, — В этот же момент он оттолкнул младшего, заставив его стукнуться головой об пол и присел сверху. — особенно когда это знакомые. — Блять, как же ты заебал, — простонал тот, беспомощно хлопая ладонью по грязному полу. Голова гудела от удара. — У тебя пластинка заела или что?! Глаза Хёнджина сузились. Он одним движением схватил его за запястье, прижимая к полу рядом с головой. Старший по-прежнему сидел на нём, прижимая к полу, но его хватка ослабла. Он смотрел на того, кто лежал под ним — бледное лицо, сомкнутые веки, дрожь в уголках губ. И этот проклятый синяк на запястье, который теперь был так близко. — Может и да. — его собственный голос прозвучал хрипло и устало. — Да и думаешь, мне приятно? Тащить на себе чужой сраный багаж? Ликс не ответил. Он просто лежал, словно все силы покинули его. Давление на грудь ослабло, но он не пытался сдвинуться. Пальцы сами собой потянулись к тёмному пятну на коже, но не прикоснулись, замерши в сантиметре. — Кто это сделал? — спросил он тихо, без прежней ярости. Голос был глухим, почти приглушённым. Младший медленно открыл глаза. Он смотрел в потолок, избегая встречного взгляда. — Отвали. — его шёпот был безразличным, пустым. — Я ведь не уйду. Мы заперты. У нас куча времени. — Хёнджин не отводил взгляда от синяка. Всё его напряжение, вся злость куда-то ушли, оставив после себя лишь странную, тяжёлую ясность. Феликс повернул голову, и их взгляды наконец встретились. В его глазах не было ни ненависти, ни страха. Только усталая покорность и что-то ещё, но разглядеть не получилось. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге застыли Минхо и Джисон, а за их спинами виднелось смущённое лицо слесаря с инструментами в руках. Все трое уставились на сцену на полу: Хёнджин, всё ещё сидящий верхом на Феликсе, их одежда в беспорядке, лица разгорячены, дыхание сбито. Джисон первым нарушил шокированную тишину, не удержавшись от ехидного комментария: — Ничего себе. Мы думали, вы дерётесь, а вы тут... выясняете отношения в таком... интересном положении. Двое парней буквально отпрыгнули друг от друга, как ошпаренные. Старший вскочил на ноги, отряхиваясь с преувеличенной небрежностью, стараясь сохранить остатки достоинства. Ли, привставая, невольно схватился за голову и загипсованную ногу, на его лице смешались боль и ярость от унижения. — Это не то, что вы подумали! — резко бросил младший Ли, избегая взглядов троицы в дверях. Его уши горели багровым румянцем. — Ага, конечно, — протянул Джисон, скрестив руки на груди и смотря на них с самым довольным выражением лица. — Просто решили побороться на полу. В запертой комнате. Очень романтично. Хо первым пришёл в себя. Он шагнул вперёд, его взгляд скользнул с одного на другого, оценивая ситуацию. — Всё в порядке? — его голос прозвучал нейтрально, но в глазах читалось лёгкое недоумение. Слесарь, краснея, пробормотал что-то про «ремонт замка» и поспешил к двери, стараясь не смотреть на происходящее. Хан, не в силах сдержать ухмылку, прислонился к косяку. — Серьёзно, парни, если вы хотите побыть наедине, можно было просто попросить. Не обязательно было ломать дверь для атмосферы. Хёнджин резко поднял голову. Его глаза, ещё несколько секунд назад полные странной ясности, снова вспыхнули привычным холодным огнём. — Заткнись, Джисон. Минхо, кажется, пытался сохранить серьёзность, но уголки его губ дёргались. Слесарь за его спиной откашлялся, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Дверь... э-э... открыть? — робко прошептал он. Феликс, потирая голову, мрачно буркнул: —Да, открывайте уже. И чтобы она больше никогда не заедала.

••••

Эта «куча времени» испарилась в один миг, стоило только слесарю щёлкнуть замком. Старшие, бросив многозначительные взгляды, ретировались, прихватив с собой и мастера. А вот Джисон с присущим ему талантом оказываться в самом эпицентре событий остался, тут же переключив всё своё внимание на Феликса. — Ну что, — начал он, растягивая слова. — Рассказывай по порядку. Куда это вы так «экстренно» смылись? И почему вернулись в таком виде? Тот, потирая затылок, мрачно уставился в пол. Вся его усталая отрешенность моментально испарилась, сменившись знакомым раздражением. — Никуда мы не смывались. — Ага, конечно, — фыркнул Джисон. — Просто решили побороться посреди ночи для разминки. Я уже слышал эту версию. Не канает. Вы оба выглядите так, будто проехались по мусоропроводу. И пахнете потом и злостью. Так куда ходили? — Не твоё дело, Хан. — Ой, как секретно! — Джисон подмигнул Феликсу. — Ну, тогда ты расскажи. Что за таинственное мероприятие было? Феликс застонал и закрыл лицо руками. Он чувствовал на себе пристальный взгляд друга: едкий и любопытный.

••••

Весь путь до комнаты они молчали, но Хёнджин кожей чувствовал на себе испепеляющий взгляд старшего Ли. Войдя внутрь, он уткнулся в телефон, пытаясь занять себя соцсетями. — И долго ты будешь молчать? — раздался наконец вопрос, которого он ждал. Тот лишь пожал плечами: — Ну, сегодня я купил по акции сосисок и потом час просидел в туалете. Больше рассказывать нечего. Минхо фыркнул, подошел и сел на край кровати. — Да ну? А твое странное поведение последние дни, связанное с одним человеком, — это совсем ничего не значит? — он усмехнулся, пристально глядя на друга. — Сначала ты заявил, что у тебя планы на твоего «врага номер один». Потом забрал его из больницы вместо меня, укатил с ним неизвестно куда, и в итоге оказались запертыми в комнате вместе. Совсем нечего рассказать? Тот упрямо уставился в экран телефона, но буквы расплывались перед глазами. — Нечего, — повторил он, но на этот раз его голос прозвучал слабее, без прежней уверенности. — Правда? — тот мягко, почти невесомо, выбил телефон из его рук. Гаджет беззвучно утонул в одеяле. — А почему тогда, когда я зашёл, ты сидел на Феликсе, а не просто в углу курил от скуки? И почему у него новый синяк на руке? И где, чёрт возьми, его костыли? Каждый вопрос был как удар хлыста. Хёнджин сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не мог рассказать про прослушивание, про свои грязные деньги, про то, как бросил его одного и что из-за этого случилось. — Мы поругались, — сквозь зубы процедил он, поднимая взгляд. — И всё. — Хван, — его голос стал тише, но твёрже. — Я не слепой. Что-то между вами изменилось. И это «что-то» явно тебя ест изнутри. Говори. Хёнджин молча смотрел на Минхо несколько секунд, а затем его глаза закатились. Он лениво откинулся на подушки, закинув руки за голову. — Ты всегда всё так усложняешь. — он покачал головой с преувеличенным сожалением. — Разве то, что мы подрались это новость? Мне просто скучно, а в колледже ничего нового. Развлекаю себя как могу. Минхо приподнял бровь, явно не покупаясь на эту версию. — Честно, ты как будто роман какой-то в этом ищешь. Расслабься. Всё как всегда — мы поругались, немного подрались, устали и заснули бы, если бы не твой героический вход с целой делегацией. Старший изучающе смотрел на него ещё мгновение, но в конце концов тяжко вздохнул и провёл рукой по лицу. Слишком абсурдно, чтобы быть правдой, но с другой стороны — это же Хёнджин и Феликс. С ними всегда всё абсурдно. — Ладно, ладно, — сдался он, поднимаясь с кровати. — Ваши дурацкие разборки — это ваши проблемы. Главное, что никто не убит. В следующий раз, если захотите «померяться силами», делайте это где-нибудь в спортзале, а не в комнате, ладно? А то соседи пожалуются. — Обещаю подумать об этом, — парировал Хёнджин с беззаботной улыбкой, уже снова уткнувшись в телефон, как будто ничего и не произошло.

••••

Тем временем в соседней комнате Джисон всё ещё не отставал от Феликса. — Ладно, ладно, не хочешь про вечер — не надо, — сдался он наконец, видя, что тот не собирается раскрываться. — Но костыли-то где? И куртка? Ты же не мог их просто так потерять. Феликс, всё ещё сидя на полу, мрачно указал пальцем в угол комнаты, где за шкафом виднелась ручка одного из костылей. — Там. Сломалось что-то, когда... э-э... падал. — А куртка? — Какая ещё кур... — начал тот, но слова застряли в горле. Он окинул взглядом комнату, словно впервые её видя. На спинке стула висела только его худи. Лицо его вытянулось. — Блять, забыл её!

••••

16:56. Воскресенье. Сынмин стоял у окна в своей комнате, наблюдая, как первые капли дождя застучали по стеклу. Он слышал, как за стеной хлопнула дверь, а затем по коридору пронеслись чьи-то торопливые шаги — Джисон, судя по всему. Тишина, наступившая после, была густой и звенящей. Он вздохнул, отходя от подоконника. Комната была убрана с почти болезненной аккуратностью — книги стояли ровными стопками, на столе не было ни пылинки. Эта идеальная чистота вдруг показалась ему невыносимой. Он подошёл к полке, взял первую попавшуюся книгу — старый потрёпанный том по философии, который он перечитывал в моменты беспокойства, — и плюхнулся с ней на кровать. Но читать не получалось. Слова расплывались перед глазами, а мысли упрямо возвращались к сегодняшнему вечеру. К тому, как Чонин, уходя, что-то пробормотал про «неотложные дела» и избегал его взгляда. К тому, как Минхо и Джисон прошептались у лифта, затихнув, когда он вышел в коридор. Все были чем-то заняты, у всех были свои тайны, свои «неотложные дела», в которых ему не было места. Он отложил книгу и уставился в потолок, слушая, как дождь усиливается. Где-то на первом этахе хлопнула входная дверь, впустив внутрь порыв ветра и чей-то сдавленный смех. Он представил, как кто-то торопится укрыться от непогоды, как кто-то делится с кем-то зонтом. Простые, обыденные сцены, которые сейчас казались ему такими далёкими. Он потянулся к телефону, лежавшему на тумбочке. Экран был тёмным и безмолвным. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Только время, неумолимо отсчитывающее секунды этого одинокого вечера. «Может, позвонить Чонину? — мелькнула мысль. — Спросить, какие там у него дела?» Но он отогнал её. Не хватало навязчивости. Не хватало права вторгаться в чужое пространство с глупыми вопросами только потому, что ему самому было скучно и тревожно. Вместо этого он снова подошёл к окну. Город тонул в серой дождевой пелене, огни фонарей расплывались в потоках воды. Он приложил ладонь к холодному стеклу, чувствуя лёгкую вибрацию от ударов капель. Мир снаружи был большим, шумным и живым. А здесь, внутри, была только тишина, идеальный порядок и тягостное ощущение, что жизнь проходит где-то там, за стеклом, без его участия. Дождь превращается в настоящий ливень. Водяные потоки полностью скрыли очертания зданий, превратив ночной город в размытую акварель. Где-то в этой водяной пелене затерялись огни машин, чьи-то жизни, чьи-то срочные дела. Его взгляд упал на гитару, прислонённую к стене в углу. Он не брал её в руки уже несколько недель — учёба, дела, какая-то вечная суета. Сынмин медленно подошёл, взял инструмент. Струны отозвались глухим, нестройным звуком. Он поправил колки, нервно перебирая струны, пока они не зазвучали чисто. Пальцы сами вспомнили простой, грустный перебор. Он не пел — просто играл, глядя в туманное окно, за которым бушевала непогода. Мелодия была простой, немного одинокой, но она заполнила звенящую тишину, сделала комнату чуть менее пустой. Внезапно в дверь постучали. Три чётких, но негромких удара. Сынмин вздрогнул, палец соскользнул со струны, издав фальшивый звук. — Открыто, — сказал он, не поворачиваясь. Дверь скрипнула. На пороге стоял Чонин, мокрый с ног до головы. В его волосах блестели капли дождевой воды, а с края кепки стекала маленькая струйка прямо на пол. — Ну и дождь, — просто сказал он, снимая промокшую куртку и осторожно вешая её на спинку стула. — Весь район затопило. Ян разулся и присел рядом, ещё немного стряхивая с себя воду. Его взгляд упал на гитару. — Играл что-то? — Так, бездельничал, — Тот положил инструмент обратно в угол. Они сидели молча несколько минут, слушая, как дождь бьётся в стекло. — Житьё — не поле перейти, — вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс Чонин, глядя на свои мокрые носки. Сынмин фыркнул. — Иди носки суши, — сказал он, вставая и направляясь к комоду за полотенцем. — И пол вытри, а то лужа образуется. Младший послушно принялся стаскивать с себя мокрые носки, но сделал это с таким трагическим видом, будто разоружал бомбу. — Смотри-ка, — он поднял один из них перед собой, и тот бессильно повис в его пальцах, источая воду. — Прямо как мои надежды на продуктивное воскресенье. Совсем размяк. — Выжми их над своим тазом для белья, комедиант, — тот бросил ему в лицо сухое полотенце. — А не над моим чистым полом. Чонин, не снимая с лица полотенца, с комичной серьезностью протянул руку в сторону мусорного ведра. — Может, просто выбросить? Кажется, они уже приняли самостоятельное решение начать новую жизнь в виде плесени. — Не смей, — подбежав, схватил его за запястье. — Это же твои единственные носки без дыр. Помнишь, как мы по всему универмагу за ними охотились? — А, точно, — младший с сожалением посмотрел на мокрый комок ткани. — «Серые в крапинку». Раритет. Ладно, попробую реанимировать. Он потопал в ванную, оставляя за собой мокрый след, и Сынмин уже собрался было ворчать, но тут же замер, услышав оттуда громкое и фальшивое: — Житьё-а-а — не по-о-оле перей-ти-и-и! — тот, судя по звукам, пытался выжать носки под драматический оперный аккомпанемент. Сынмин не сдержал улыбки и, пока друг был занят спасением своего гардероба, всё же вытер пол. Когда Чонин вернулся и поплёкся к батарее, аккуратно развесив на ней носки. — Смотрите, детки, грейтесь, — прошептал он им. — Папа вас не бросил. Повернувшись к другу, он уже сиял своей обычной ухмылкой. — Ну что, хозяин, за такое спасение от верной гибели в потопе положено хоть чайку? А то я, можно сказать, ценой своих носков спас тебя от одиночества.

••••

Дождь лил как из ведра, превращая улицу за стеклом кофейни «Horizon» в размытую акварель. Чанбин подпер щеку ладонью и скучающе смотрел в одну точку на столешнице, где засохшее пятно от карамели напоминало о более оживленных временах. Сдвинуть с места было нечего — ни чашек, ни клиентов. Тишину нарушало лишь монотонное жужжание кофемашины и барабанная дробь дождя по крыше. И вдруг этот покой был разорван. Надрывный звонок колокольчика над дверью врезался в тишину, заставив парня вздрогнуть. Он перевел взгляд на вход. В дверях стояла девушка. Вся промокшая, несмотря на огромный ярко-желтый зонт, который она теперь с трудом складывала. Капли дождя блестели в ее темных волосах, словно крошечные алмазы, а с кончиков ее ресниц стекала вода. Она была… красивой. Неброско, но с какой-то внутренней теплотой, которая странно контрастировала с холодом, принесенным ею с улицы. — Здравствуйте, — голос у нее был тихим, немного сбившимся от дыхания. — Я, кажется, переждать могу? — Конечно, — Чанбин кивнул, внезапно почувствовав, как скованность от долгого безделья сменилась легким нервным возбуждением. — Садитесь, где хотите. Снимая мокрую куртку, она устраилась на барном стуле и ее взгляд упал на кошку лежащую у входа на маленьком стульчике. — Как хорошо, что вы не прогнали её. — Меня бы убили, если бы я это сделал. Сегодня тут кроме вас ни души. — тот усмехнулся. —Я уже начал разговаривать с эспрессо-группой. Хотите что-нибудь согревающее? Девушка робко улыбнулась. — А у вас есть «американо с лунным светом»? Чанбин моргнул. Он перепробовал все возможные рецепты, но о таком никогда не слышал. — С лунным светом? — переспросил он, поднимая бровь. — Боюсь, сегодня лунный свет в дефиците. В основном только дождь. Девушка рассмеялась, и звук этот был похож на звон колокольчика над дверью, только нежнее. — Это не из меню. Это… из книги, — она протянула ему потрепанный том. Это был сборник поэзии. На раскрытой странице было стихотворение, где строки «горький американо» и «сладкий лунный свет» переплетались в метафоре о надежде. — Я думала, может, вы знаете, как это могло бы вкусить? Он смотрел то на стихи, то на нее. Ее глаза светились азартом и легким смущением. И вдруг вся его скука испарилась, унесенная порывом ветра, ворвавшегося с ней. — Знаете что? — сказал он, и в его голосе появилась решимость. — Давайте я попробую импровизировать. Заказ «поэтический», за мой счет. Он взял свежесмолотые зерна с яркой кислотностью для «горького американо», но вместо обычной воды использовал ароматизированную цветочной эссенцией, чтобы создать иллюзию «сладости». Он аккуратно взбил холодную пену, которая легла на поверхность темного кофе, как призрачное сияние, и украсил ее щепоткой съедобного серебряного блеска, который мерцал под светом ламп, словно лунная пыль. Когда он поставил чашку перед ней, ее глаза расширились от восторга. — Ого! Вы действительно сделали лунный свет! Она сделала первый глоток, закрыла глаза и снова улыбнулась. — Именно так я это и представляла. Горько, но с надеждой. Они разговорились. Сначала о погоде, о кофе, о том, как сложно найти хорошее место в городе, где не шумно. Потом разговор потек сам собой. Оказалось, что ее зову Миён, и она работает реставратором в соседней библиотеке. Эта книга — один из новых поступлений. Дождь за окном не утихал, но внутри кофейни было тепло и светло. Они говорили о книгах, о музыке, о том, как странно бывают устроены дни, когда кажется, что весь мир куда-то спешит, кроме тебя. Когда дождь наконец стих, оставив после себя только свежий запах мокрого асфальта и блеск фонарей в лужах, Миён собралась уходить. — Спасибо за кофе и за компанию, — сказала она, снова раскрывая свой зонт. — И за лунный свет в такой дождливый день. — Заходите еще, — ответил Чанбин, и это прозвучало искренне, а не как стандартная вежливость. — Может, найдем рецепт «капучино с северным сиянием»? Она рассмеялась и кивнула. Дверь закрылась, колокольчик прозвенел на прощание. Он посмотрел на запотевшее стекло, на которое она писала пальцем загадочный иероглиф, пока он готовил кофе, и улыбнулся. День, начавшийся так скучно, неожиданно превратился в самую интересную главу из всех. И он с нетерпением ждал, чтобы узнать, что будет в следующей.. — Блять, нужно было взять номер.

••••

Феликс лежал на кровати и тух. В прямом смысле этого слова. Он неподвижно уставился в потолок, чувствуя, как медленно, но верно превращается в несвежий продукт. Джисон, конечно же, свалил — то ли пить пиво, то ли просто бродить по улицам, оставив его одного в этой душной комнате. Лодыжка периодически напоминала о себе тупой, ноющей болью. Не то чтобы невыносимой, скорее — настырной. Как комар, который жужжит у уха и не даёт уснуть. Он уже принял одну таблетку час назад. Ту самую, от «своего доктора». Не те бледно-бежевые пилюли, что ему выписали в больнице и которые не помогали вообще ни на йоту, а те самые, маленькие и белые, в ничем не примечательном пластиковом флаконе. Ли знал, что нельзя. Он вроде бы помнил, что там было что-то про интервалы, про «не чаще, чем раз в...». Но воспоминания были смазанными, как будто затянутыми лёгкой дымкой. А боль — вот она, реальная и навязчивая. Он с тоской посмотрел на тумбочку, где стояла бутылка с водой и лежал тот самый флакон. Мысленно он ещё минут пять пытался себя уговаривать. «Потерпи». «Это ненадолго». «Просто отвлекись». Отвлечься было не на что. Комната была пуста и тиха. Мысли медленно кружились, как заезженная пластинка, возвращаясь к вчерашнему вечеру, к Хёнджину, к этому дурацкому прослушиванию, к ощущению собственной беспомощности. — Чёрт с ним, — наконец, сдался он, с трудом приподнимаясь на локте. Он потянулся, взял флакон. Пластик был прохладным на ощупь. Он открутил крышку, вытряхнул на ладонь одну маленькую таблетку. Она была совсем крошечной, почти невесомой. Казалось невероятным, что такая мелочь может так эффективно стирать боль, заменяя её на ровное, безразличное спокойствие. Он запил её большим глотком воды из бутылки, которая уже успела стать тёплой. Потом снова плюхнулся на подушку, зажмурившись. Первые несколько минут ничего не происходило. Потом, очень плавно, будто кто-то медленно поворачивает ручку громкости, тупая пульсация в лодыжке начала стихать. Не то чтобы боль исчезла полностью — она просто... отодвинулась. Стала далёкой и неважной, как шум машин за окном. Вместе с болью ушло и внутреннее напряжение. Мышцы расслабились, дыхание стало ровнее. Мысли, ещё минуту назад метавшиеся и тревожные, замедлили свой бег, потеряли свою остроту. Теперь даже воспоминания о вчерашнем унижении казались не такими уж и значительными. Просто события. Цепочка фактов. Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в прохладную сторону подушки. Комната перестала давить. Тишина из гнетущей стала просто тишиной. Он лежал и просто существовал, наблюдая, как тени за окном становятся длиннее, и не испытывая по этому поводу ровно никаких эмоций. Ни тревоги, ни скуки, ни раздражения. Просто... ничего. Через какое-то время он лениво потянулся к телефону, проверил время. Прошло всего двадцать минут. Он положил телефон обратно, не включая экран. Не было желания листать ленту, отвечать на сообщения или вообще что-либо делать. Он просто лежал, слушая, как за окном где-то далеко проехала машина, и чувствуя, как его тело постепенно становится тяжёлым и ватным. Сон подкрадывался медленно и ненавязчиво, не как побег от реальности, а просто как следующая логичная фаза этого тихого, пустого вечера. В голове промелькнула вялая мысль: «Надо будет спросить у доктора Кана, что это за штуки...» Но и она быстро растворилась в накатывающем забытьи. Он уснул так же незаметно, как и подействовала таблетка.

••••

Хёнджин стоял под навесом у входа в тот самый клуб, лицо его было невозмутимым, но внутри всё кипело. Мысль о том, что он здесь снова, по собственной воле, ради того самого «хромоногого засранца», бесила его не меньше, чем необходимость разговаривать с охранником. План был простой: вернуть вещи, проверить, не осталось ли там костылей, и заодно, совершенно случайно, поинтересоваться записями с камер. Просто из любопытства. — Костыли и куртку, — бросил он, едва переступая порог. Бармен, мрачный тип с татуировкой на шее, лениво указал пальцем куда-то за стойку. — Там, в подсобке. Весь хлам туда сносим. В подсобке, пахнущей пивом и тряпьём, он нашёл и костыли, и свою куртку, аккуратно сложенную на каком-то ящике. Он сунул костыли подмышку, на ощупь проверил карманы куртки — ключи, пачка сигарет на месте. Всё. Дело было сделано. Можно было уходить. Но он не ушёл. Он сделал вид, что рассматривает витрину с алкоголем, потом потянулся за сигаретой. — Слушай, а камеры у вас тут везде? — спросил он как бы невзначай, предлагая бармену сигарету. Тот взял, оценивающе глянув на него. — А тебе нахуя? — Да так, — Хван прикурил, выпуская дым. — Вчера тут кое-какая... дискуссия была. Хочу глянуть, кто прав, кто виноват. Бармен усмехнулся, понимающе щёлкая зажигалкой. — Дискуссия... Значит, тот твой хромой друг и есть участник «дискуссии»? У него как раз вид был подходящий. Тот не стал ничего отрицать, просто пожал плечами. Его ноги сами понесли его к той самой двери — матовое стекло, табличка «Администрация». Он постучал, не дожидаясь ответа, и вошёл. За столом сидел тот самый владелец, тот самый массивный мужчина, с которым он имел дело накануне. Он смотрел на Хёнджина с ленивым интересом. — Снова ты. Деньги уже получил. — Не за деньгами, — он остановился напротив стола, положив костыли на пол. — Мне нужны записи с камер. Вчера. С семи до десяти. Владелец медленно, с наслаждением сделал глоток из своего стакана. — А с чего это вдруг? У нас не библиотека, чужие записи не выдаём. — Вчера здесь избили моего человека. Я хочу посмотреть, кто это был. — Твой «человек»? — владелец усмехнулся. — Не могу. Полиция — пожалуйста. С ордером — без проблем. А так — нет. Клиентура у нас специфическая, не все любят попадать на камеры. Хёнджин понимал, что тот прав. По всем правилам он не имел никакого права. Но правила его в данный момент волновали мало. Он сделал шаг вперёд, упёрся руками в стол и наклонился, сократив дистанцию до минимума. — Слушай, — его голос стал тихим и очень опасным. — Я не полиция. Мне не нужны твои клиенты, мне не нужны твои проблемы. Мне нужны лица. Ты даёшь мне запись, я стираю её на твоих глазах. Никаких копий. Никаких вопросов. И мы с тобой больше никогда не вспомним об этом разговоре. Он видел, как в глазах владельца мелькнул расчёт. Он взвешивал риски. Неприятности с каким-то студентом-забиякой или потенциальные проблемы с этим настойчивым, холодным типом, у которого были связи и который явно не остановится. — И если я скажу «нет»? — проверил он почву. Хван выпрямился, его лицо снова стало каменным. — Тогда я пойду другим путём. Более шумным. И поверь, — он бросил последний взгляд на камеру под потолком, — твои «специфические клиенты» будут не в восторге, когда я начну задавать вопросы о них вслух, прямо в твоём зале. Со всеми подробностями. Это был блеф. Чистой воды блеф. Но подан он был с такой ледяной уверенностью, что сработал. Владелец тяжело вздохнул, словно делая одолжение. — Ладно. Пять минут. Стираешь при мне. Он листал записи, и его лицо становилось всё мрачнее. Вот они зашли внутрь, вот Феликс уходит за сцену на то самое прослушивание, вот он сам болтает с какой-то девушкой у бара. И всё. Ничего полезного. Никакой драки, никаких подозрительных личностей. — А записи с туалета? И возле него? — нахмурился Хёнджин, не отрывая взгляда от экрана. Владелец фыркнул, развалившись в кресле. — А у нас там камер нет. Личное всё-таки. Хёнджин медленно отпустил компьютерную мышку. Его пальцы, только что лихорадочно листавшие записи, замерли. — Что значит, нет? — его голос прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь. — Во всех клубах должны быть камеры в таких местах. Разве ты не в курсе, как часто у вас тут бывают драки? Или, не дай бог, что похуже? — Он поднял взгляд на владельца, и в его глазах горел холодный огонь. — И в туалетах, если что, есть кабинки. Какого хуя там нет камер наблюдения? Владелец пожал плечами, его лицо выражало полное безразличие. — Нету — значит нету. Люди не любят, когда за ними в сортире следят. Да и закон такой есть, наверное. Тот смерил его долгим, холодным взглядом. Он видел, что тот не врёт. Камер там и правда не было. Вся его угроза, весь этот блеф рухнул в одно мгновение. Он не получит того, за чем пришёл. Не увидит лиц тех, кто сделал с Феликсом... что бы там ни было. Он резко развернулся, подхватил костыли с пола. — Ясно. Больше он не сказал ни слова. Он вышел из кабинета, прошёл через пустеющий зал и вытолкнул тяжелую дверь на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он молча водрузил костыли на мотоцикл, пристегнул их и рванул с места. Ветер хлестал по лицу, но не мог сдуть налипшее раздражение. Ему нужно было вернуться в общагу — отдать Феликсу его костыли и забрать наконец свою куртку. — Дверь в комнату младших не заперта — она все еще сломана после ночного конфликта, и замок не держит. Хёнджин тихо толкает ее плечом, стараясь не скрипеть. Комната погружена в полумрак, шторы плотно задёрнуты. Воздух спёртый, пахнет лекарствами и сном. Феликс лежит на боку, спиной к двери, накрытый одеялом с головой. Видны только взъерошенные темные волосы на подушке. Дыхание ровное, но слишком уж глухое и замедленное, будто он в глубокой фазе сна. Он на мгновение застыл на пороге, костыли в одной руке, куртка в другой. Вся его ярость от провала в клубе, это кипящее внутри чувство беспомощности наткнулось на эту картину — тихую, уязвимую, почти беззащитную. Это вызывало раздражение. Гораздо проще было бы злиться, если бы Феликс встретил его своим привычным сарказмом. Он бесшумно шагнул внутрь, поставил костыли к стене рядом с кроватью. Один из них, с глухим стуком коснулся пола. Хёнджин замер, глядя на спящего. Но младший не шелохнулся. «Спит как убитый», — мелькнуло в голове. Он бросил куртку на стул и уже взялся за ручку двери, чтобы выйти, как вдруг услышал за спиной сдавленный, прерывистый вздох. Тот просто повернулся на другой бок, скинув одеяло с головы. Лицо его было бледным и разглаженным, будто восковым, но на лбу выступили капельки пота, а веки подрагивали, следя за картинами беспокойного сна. Он что-то пробормотал невнятное, потом его пальцы судорожно вцепились в край подушки. Он резко, почти грубо, вышел в коридор, притворив за собой сломанную дверь. Она, как и ожидалось, тут же отскочила, оставшись приоткрытой. Он не стал её поправлять. Просто уперся ладонями в стену по обе стороны от косяка, опустив голову. В висках стучало. Что же за чувство такое?