Сквозь тени

Серое зимнее утро, робко просачиваясь сквозь кисею занавесок, осыпало комнату холодным, призрачным светом. Эмма, укутанная в одеяло, словно в кокон, с неохотой разлепила глаза. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом деревянных балок под потолком, отзывающихся на порывы ледяного ветра за окном. Воздух был пронизан колючим холодом, заставляя Эмму, несмотря на толстое одеяло, сжаться в комочек и подтянуть колени к груди. На столе, словно окаменелость вчерашнего дня, стояла кружка с недопитым чаем — остывшая и всеми забытая. Бледный луч света из окна падал прямо на подоконник, и все вокруг казалось застывшим в ожидании, будто и само утро не решалось начаться. Эмма зевнула и потянулась, натягивая одеяло на голову, словно желая спрятаться от всего мира. Ленивые мысли тянулись одна за другой, как нити паутины, пока одна из них вдруг не вспыхнула ярким пламенем, заставив ее резко подскочить на кровати. — Чёрт… День рождения. У него. Сегодня. Эмма нахмурилась, и в груди кольнуло неловкое предчувствие. Он, конечно, из тех, кто не просто не любит праздники — он их презирает. Ни торта, ни поздравлений, ни, уж тем более, веселья. Но разве это значит, что он не заслуживает хотя бы капли тепла? Она спустила ноги с кровати, ощущая, как ледяной пол жжет ступни, и медленно подошла к окну. Снег бесшумно ложился на подоконник, словно белая вуаль. Прижавшись лбом к холодному стеклу, она прошептала: — С днём рождения, капитан… даже если ты сам забыл. Эмма долго стояла у окна, не сводя глаз с сонного зимнего пейзажа, но мысли ее блуждали далеко за пределами заснеженного стекла. Они метались — сбивчивые, тревожные, полные смутного напряжения. Пальцы невольно теребили край рубашки, взгляд снова упал на стол… Образ недавней вспышки между ними пронесся в голове — громкая ссора, ярость, гнев… а затем — безумная близость, словно все, что они так долго сдерживали, вырвалось наружу. Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и снова нахмурилась. «Что ему подарить?» В голове промелькнули банальные идеи — книга? Лезвия? Чай? Но все это казалось настолько… неуместным. Он не тот человек, кто оценит открытки или сладости. Он даже не тот, кто скажет «спасибо». А если узнает, что она вспомнила… еще и навлечет на себя его раздражение. Эмма вздохнула, провела рукой по волосам и нервно уселась на край кровати. Сердце билось чаще, чем обычно. Она не боялась сложных заданий. Не боялась боев, крови, смерти и боли. Но сейчас — столкнувшись с этим простым, казалось бы, вопросом — она чувствовала, как странно сжимается грудь. Хотелось подарить что-то, что будет только для него. Только от нее. Что-то, что никто не увидит, не поймет. Что-то, взглянув на что, он поймет, что она чувствует. Или хотя бы… почувствует себя не таким одиноким. И внезапно в голове вспыхнула мысль. Маленькая, почти нелепая, но… такая личная. Эмма прикусила губу и едва заметно улыбнулась. Она резко встала, лицо порозовело, словно она только что приняла рискованное решение. Все равно он вряд ли улыбнется. Но, может быть… посмотрит иначе. Она решила сделать что-нибудь своими руками. Не купить, не достать, не украсть. А вложить время, мысли и частицу себя. На краю ее стола, под ворохом бумаг и ремней от снаряжения, валялся кусок старой ткани — когда-то она собиралась перешить его в чехол для клинков. Но теперь, глядя на грубоватую, но плотную материю, она вдруг ясно представила себе, как будет прошивать ее нитками, как вышьет по краю простую букву «L», маленькую, едва заметную. Эмма аккуратно разложила ткань, провела по ней ладонью. Моторика пальцев, выученная еще в детстве, когда приходилось штопать себе куртки, включилась автоматически. Она села, нить вдела в иглу с первого раза. Руки все еще дрожали от волнения, но лицо стало спокойнее. Каждый стежок был почти как выдох. Она не думала ни о том, правильно ли это. Ни о том, как он отреагирует. Только об одном — он заслуживает чего-то теплого. Он заслуживает чего-то своего. Спустя пару часов на столе лежал готовый чехол для ножа с маленькой вышитой буквой «L» в уголке. Эмма с минуту просто смотрела на него. Она не стала украшать его слишком броско. Это был бы не Леви. Все просто, четко, скромно, но с душой. Она аккуратно завернула его в серую холщовую ткань, оставив маленький клочок бумаги, на котором написала: «Если не выбросишь — уже приятно». Она усмехнулась. Почерк вышел неуверенным, словно слова не слушались руки, но это было от нее. Эмма аккуратно положила сверток на край стола. И вдруг почувствовала… тишину. Почти покой. Только сердце все еще билось чуть чаще, чем обычно. Эмма смотрела на аккуратно завернутый сверток, лежащий на краю стола, и вдруг поняла: а когда, собственно, это вручить? Сейчас — завтрак. Все будут вместе, шумно, кто-то в полудреме, кто-то уже в боевой готовности. Леви, как обычно, молча сядет в самый край стола, чуть нахмурившись, и будет пить чай, не поднимая глаз. После — тренировка. Как всегда, с жесткой дисциплиной, команда, выкладки, строй, выкрики. Никаких случайных моментов. Все под контролем. Все привычно. И день, скорее всего, снова пройдет так, как будто это просто еще один день. «Да он вообще вспомнил, что у него сегодня день рождения?» — промелькнула колкая мысль. Она нахмурилась, покусывая кончик большого пальца. Хотела бы она просто подойти, бросить сверток ему в руки, сказать: «Вот, держи, просто потому что.» И уйти без пафоса и без лишних слов. Но если сделает это при всех — будут вопросы. Если после тренировки — он может уйти по делам. Он же не из тех, кто легко принимает жесты. Не из тех, кто вообще ожидает внимания. А она — не из тех, кто умеет его проявлять, когда дело касается… чего-то настоящего. Эмма села на край кровати, снова взглянув на подарок. «Может, ночью? Как вчера…» — и тут же отогнала эту мысль, чувствуя, как в груди что-то щемит. Нет. Она не должна связывать то, что было, с этим. Хотя… все и так связано. Она сжала пальцы в кулак, чуть кивнув себе самой. Подарит тогда, когда почувствует, что он один. Без свидетелей, без лишних глаз и без громких слов. Но сердце все равно билось в тревожном ритме. Когда она спустилась в столовую, там уже пахло свежим хлебом, кашей и горячим чаем. За окнами медленно падал снег, прилипая к стеклу тонкими, почти невесомыми узорами. Утро было тихим — но только снаружи. Внутри, как обычно, царила будничная суета: кто-то зевал, не донеся ложку до рта, кто-то уже спорил насчет порядка в оружейной, а кто-то, вроде Петры, пытался сдержать смешок, слушая очередную байку от Оруо. Гюнтер вежливо улыбался, а Эрд, как всегда, наблюдал за происходящим с внешним спокойствием, но с напряженным взглядом, когда вошла Эмма. Леви сидел у самого края стола, чуть поодаль от остальных, и пил чай. Медленно, с расстановкой, как всегда — молча. Его взгляд был прикован к чашке, движения четкие, отточенные. Никто не упоминал, что сегодня его день рождения. И он сам — тоже. Ни малейшего намека. Ни признака, что для него это хоть как-то особенный день. Тот же строгий взгляд, та же сдержанная осанка. Даже морщина между бровей — все на месте. Эмма сидела рядом с Петрой, но мыслями — где-то между кружкой Леви и свертком, спрятанным в своей куртке. Она украдкой наблюдала за ним: ничего не изменилось. Он не ждал поздравлений, не подавал виду, будто и не собирался облегчать ей задачу. — Он же все равно не скажет, что это важно, — тихо пробормотала она, размешивая чай. — Что ты сказала? — обернулась Петра. — Ничего, просто… думала вслух, — выдохнула Эмма и натянула улыбку. Завтрак подходил к концу. Кто-то уже встал, кто-то допивал чай на ходу. А Леви просто встал первым и спокойно направился к выходу, коротко бросив через плечо: — Через десять минут в зале. Не опаздывайте. Голос спокойный, хрипловатый, без капли эмоций. Как будто бы это действительно обычный день. Тренировочный зал был пронизан холодом, несмотря на толстые каменные стены и окна, затянутые морозными узорами. Доски пола поскрипывали под сапогами, а в воздухе витал легкий запах стужи и металла. За окнами все еще падал снег — медленно и упрямо, будто напоминая, что весна еще далеко. Разведотряд стоял в шеренге, ожидая начала разминки. Леви, как обычно, прошелся вдоль строя, проверяя, кто насколько проснулся. Его взгляд скользнул по лицам, задержавшись лишь на мгновение на Эмме. Он ничего не сказал, ни слова, но она почувствовала этот взгляд — как удар током под кожу. — Начинаем, — коротко бросил он. Сначала были стандартные упражнения: бег по залу, уклонения, выпады, работа в парах. Все шло как обычно. Петра легко обыгрывала Оруо, нарочито насмешливо, тот в ответ пытался восстановить честь в бою, но снова проигрывал. Гюнтер был спокоен, точен, собран. Эрд — сосредоточен и серьезен, но в его взгляде порой будто проскальзывала тень беспокойства, не то завуалированное напряжение, особенно когда он замечал Эмму поблизости. Эмма старалась двигаться точно, быстро, но без перегрузки. Руки будто знали, как и куда двигаться, тело — помнило каждый поворот, но внутри все еще чувствовалась неуверенность: она была не в лучшей форме после недавних событий. Она шла в паре с Петрой, отбивая удары, делая уклонения, но не ускоряясь, не используя всю скорость, что могла бы. Петра, похоже, замечала, что Эмма работает вполсилы, но ничего не сказала — лишь пару раз кивнула ей, как будто одобряла это молчаливое сдерживание. Леви наблюдал со стороны. Сквозь прищуренные глаза. Все так же, ничего не комментируя. В какой-то момент он громко хлопнул в ладони: — Парами поменяйтесь. Эмма оказалась напротив Эрда. Он чуть кивнул ей и встал в стойку. Лицо у него было, как всегда, собранное, спокойное. Он не улыбался, не переглядывался, не делал вид, что что-то не так. Будто все — как обычно. — Готова? — спокойно спросил он. — Конечно, — ответила Эмма, и на мгновение их взгляды пересеклись. Она не могла разобрать, что отражалось в глубине его глаз. Но внутри что-то едва ощутимо кольнуло, словно тонкая игла. Он начал первым — не напористо, а скорее осторожно, словно тоже выверяя почву. Она уклонилась, отразила удар, отступила, попыталась перехватить инициативу, но действовала так же — сдержанно, без тени агрессии. Все было до жути выверено, обманчиво спокойно и пугающе знакомо. Когда тренировка подошла к концу, Леви, как всегда, хлопнул в ладони, отпуская всех. Кто-то потянулся за полотенцем, кто-то оживленно загомонил, а кто-то поспешил к выходу, словно ничего и не произошло. Для большинства это был обычный день. Зал постепенно пустел. Петра и Гюнтер уже исчезли, Оруо, ворча о ноющей боли в плече, натягивал перчатки у дверей, не рассчитывая на сочувствие. Эрд задержался у стены, словно намеревался что-то сказать Эмме, но ограничился коротким кивком и последовал за остальными. Эмма осталась у скамьи, притворяясь, что возится со шнурками ботинок. Она знала, что сейчас они одни. Леви стоял у дальней стены, проверяя оружие на стойке. В кармане куртки лежал небольшой сверток — подарок. Завернутый в простую грубую ткань, перевязанный тонкой черной веревкой. Она выдохнула, поднялась и медленно пошла к нему. Сердце билось не часто, а глухо, как набат под ребрами. — Эй, — произнесла она тихо, почти неуверенно. — Что? — отрывисто ответил он. — День… как обычно, да? — спросила она, стараясь говорить небрежно, будто невзначай. — Как и все остальные. Он внимательно посмотрел на нее, но глаза слегка сузились. — Разве что, — медленно произнес он, — ты выглядишь немного… задумчивой. Она усмехнулась, отвела взгляд, машинально прижала руку к карману. — Просто… зима, наверное, давит. — Пауза. — Ну ладно. Я пойду. Она повернулась к двери, стараясь не торопиться, чтобы не выглядеть бегущей. Сердце продолжало бешено колотиться. За спиной прозвучало короткое: — Эмма. Она замерла, не оборачиваясь. — Скажи, если что-то нужно. Она кивнула, не уверенная, что он это увидел, и вышла, так и не решившись отдать подарок. Дверь в комнату захлопнулась с характерным щелчком, и Эмма скинула куртку на стул. В комнате было прохладно, но это даже приятно после тренировки. Она сделала несколько шагов и застыла. Подарок все еще лежал в кармане куртки, аккуратно завернутый, словно она сама себя пыталась убедить, что все еще впереди, что момент вот-вот наступит. Только вот «вот-вот» никак не наступало. Эмма вытащила сверток и уставилась на него, как на подлого предателя. — Я убивала людей. Я прыгала с крыш, сражалась с титанами, висела на одном лезвии над пропастью, — пробормотала она, расхаживая по комнате. — Но, черт возьми, протянуть один маленький подарок Леви? Нет. Это выше моих сил. Она махнула рукой и села на край кровати, отшвырнув ботинок в сторону. — Он же просто человек. Просто… непробиваемый, хмурый, невозможный человек, который даже не дрогнул, когда я чуть не сломала челюсть Эрду на тренировке. — Она закатила глаза. — И я из-за него весь день стою, как идиотка, с куском холста в кармане. Эмма схватила подарок, быстро развернула и снова завернула обратно. Потом прижала его к груди. — Идиотка… Ты псих Крис… Просто пойди и отдай. Это не признание в любви. Это просто… знак внимания. Маленький кусочек внимания. Очень остро наточенный, идеально сбалансированный кусочек… Она замолчала. Подумала. — Нет. Это звучит как признание в любви. Или все же нет?.. Да черт тебя дери. Сумерки окончательно поглотили штаб. Снег перестал идти, но легкая пелена все еще висела в воздухе, рассеивая свет тусклых фонарей. Эмма стояла перед дверью кабинета Леви уже, наверное, минут пятнадцать, а возможно и двадцать. Она точно дважды обошла здание с другой стороны, делая вид, что идет по делу. Потом вернулась. Потом сделала еще круг. Теперь стояла, сжимая в руке аккуратно завернутый сверток. Пальцы онемели не от холода, а от напряжения. «Просто постучи. Это же не признание. Просто подарок. Просто его день рождения. Просто… просто…» Ее кулак замер у двери, так и не коснувшись дерева. Еще пара секунд, и, может быть, она все-таки… Но тут щелкнула ручка. Дверь распахнулась неожиданно, прямо перед ней, и Леви, все еще в рубашке с засученными рукавами, приподнял бровь, глядя на нее сверху вниз. — Ты долго тут круги наворачивать будешь? — сухо произнес он, словно наблюдал за ней через дверь все это время. Эмма на полсекунды остолбенела. Потом фыркнула. — А ты всегда такой вежливый? Он склонил голову, выражение лица почти не изменилось — разве что уголок губ едва заметно дрогнул. — В зависимости от того, кто за дверью. — Кхм… — отозвалась Эмма, приподнимая сверток. — Я не с пустыми руками, но знай — это не для перепродажи. Он отступил в сторону, пропуская ее. — Тогда заходи. Посмотрим, стоит ли он всех твоих кругов по коридору. Эмма прошла внутрь, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце бешено колотилось. Она могла убивать, могла выживать, но вручение этого чертова свертка почему-то казалось битвой года. Кабинет был погружен в мягкий полумрак. На столе — аккуратные стопки бумаг, перо, чернила и привычный порядок, словно здесь не жили, а существовали по расписанию. Эмма, проходя внутрь, невольно выпрямилась, будто сама атмосфера заставляла держать спину прямо. Когда она дошла до середины комнаты, а Леви закрыл за ней дверь, она выдохнула, обернулась и протянула сверток, тут же отведя взгляд, словно у нее внезапно появилось невероятно важное дело — рассматривать пол у его стола. Леви развернул ткань молча. На его ладони оказался кожаный чехол для ножа, крепкий, грубой работы, но с аккуратной строчкой, словно каждый стежок делался с упрямым терпением. У края, в тиснении, простая, едва заметная гравировка: «L». Он ничего не сказал. Просто повертел чехол в пальцах, словно оценивая вес, гибкость, прочность. Эмма молчала. Потом не выдержала: — Ты можешь хотя бы сказать, что он не ужасный? Он поднял на нее взгляд, вздохнул и спокойно ответил: — Он не ужасный. — Вот спасибо, теперь я спать спокойно буду, — пробормотала она, закатив глаза. — Хоть бы добавил, что он нормальный. Или… не знаю… «полезный». Леви подошел ближе. Поднес чехол к ремню, будто примеряя. Потом вновь посмотрел на нее. Его лицо было таким же невозмутимым, как всегда, но в глазах появилось что-то, от чего Эмме захотелось отвлечься. Срочно. — Ты сама делала? — Нет, гномы из подземелья. Конечно, я. Он кивнул, не отрывая от нее взгляда. Потом тихо, почти небрежно: — Мне приятно. Эмма застыла. Вот оно. Просто. Сдержанно. Но от этого — в десять раз сильнее. Она усмехнулась, но голос дрогнул: — Ну, раз приятно… может, тогда ты… не выкинешь меня в окно? Леви прищурился: — Посмотрим, как поведешь себя на завтрашней тренировке. — А, значит, подарок ничего не меняет. Ладно. Просто учту, что тебе не нужно делать чехлы раз в неделю, чтобы заслужить поблажку. Он повернулся к столу, но сдержанная тень улыбки вновь появилась на его лице. — Не старайся слишком. Еще подумаю, что ты в меня влюбилась. Эмма чуть не подавилась воздухом: — Прекрати говорить такие вещи с таким лицом. У тебя тон, как будто я выдала рапорт с ошибками. — Все равно покраснела, — отозвался он без эмоций, но с оттенком торжества. — Это не краснота. Это… аллергия… На идиотов. Он пожал плечами, словно соглашаясь, но чехол все еще держал в руке. Сердце Эммы продолжало колотиться быстро — не от страха, не от волнения, а от странного ощущения обнаженности. Она не привыкла к таким вещам. К тому, чтобы показывать, что ей кто-то важен. Особенно — он. Леви был для нее чем-то неприкасаемым. Каменной стеной, которую можно касаться, но нельзя пробить. И в то же время — тем, кто видит ее насквозь. «Мне приятно», — эхом отзывались его слова. Такие простые. Но в них было достаточно, чтобы в груди что-то тихо дрогнуло. Когда дверь за Эммой закрылась, Леви остался стоять с чехлом в руке. Он долго не двигался. Просто смотрел на простую вещь, в которой было гораздо больше, чем ремесло. Он чувствовал — она вложила в это не только усилия. Она вложила часть себя, и это… касалось. Касалось тихо, неуловимо, но верно. Он был сдержан, всегда. Слишком долго жил по правилам: не показывать слабости, не терять контроль. Все, что выходило за пределы долга, дисциплины и выживания, казалось ненадежным. Но в ее взгляде, в ее неловкой попытке скрыть волнение, он увидел что-то большее. И это не оставляло его равнодушным. Даже если он не признавался себе в этом вслух. Он сидел за своим столом, опершись локтями о край. Нож, который уже вложенный в новый чехол, лежал под лампой. Тот самый нож, которым он пользовался годами — привычный, почти как продолжение руки. А теперь… теперь он выглядел иначе. И теперь он ощущался иначе… Он не вставал, не гасил свет, хотя давно мог бы лечь. Но в груди была тишина, напряженная и тяжелая, как перед бурей. Подарок был простым, без излишеств и без лишних слов, но именно этим он и тронул. «Она не просто сделала это руками». Он видел — ее пальцы были натерты, ногти чуть сбиты. Это была не работа ради жеста. Это было… настоящее. Леви провел пальцем по букве «L». Его имя, вытисненное ею. Он не привык, чтобы кто-то заглядывал в него глубже, чем позволено, но она — уже была там, потому что он сам ей позволил. Эмма в это время лежала на спине на своей кровати, не двигаясь, глядя в потолок. Одеяло сбилось в ноги, в комнате прохладно, но ей было все равно. На столе тускло отсвечивали обрезки кожи, словно немые свидетели часов, что она провела в тишине, вытачивая то, что не решалась выразить словами. «Мне приятно». Эмма стиснула кулаки. Почему эти два слова снова и снова пульсируют в сознании? Почему от них разливается такое нежное тепло? Она видела, как он взглянул на подарок. Уловила то, что он, возможно, пытался скрыть — едва заметный взмах бровей, слишком мягкий отблеск в глазах. Но сейчас, в зловещей тишине ночи, все это кажется лишь призрачной иллюзией. Может, она все придумала. Может, отчаянно желает, чтобы это значило больше, чем есть на самом деле. А может… просто не хочет признавать, насколько это важно для неё. Она закусила губу и перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, словно ища там спасения от нахлынувших мыслей. «Я схожу с ума…» И все же сон бежал от неё. Ночь словно дышала его присутствием, обволакивая её сознание невидимыми нитями. Она металась, сначала на спину, потом на бок, потом снова на спину. Простыня казалась колючей, подушка — непомерно мягкой. Мысли переплелись в хаотичный клубок. Собственный разум издевался, настойчиво возвращая к моменту, когда Леви провел пальцем по гравировке. Когда прошептал: «Мне приятно», — и сдержанно посмотрел ей в глаза. — Черт… — выдохнула она и резко села. — Какого хрена? В комнате царила непроглядная тьма и звенящая тишина. Эмма встала, провела босыми ногами по холодному полу и заглянула в кувшин, стоящий на прикроватном столике. — Ну конечно, — пробормотала она, откидывая волосы назад. — Даже кувшин против меня. Накинув куртку поверх рубашки, она выскользнула в коридор. Шаги глухо отдавались в коридоре. Все здание давно погрузилось в сон, и только она, словно назло, осталась наедине с бессонницей и непрошеными воспоминаниями. Дверь с тихим стоном распахнулась, когда она вошла. Внутри было пусто, как и ожидалось. Столы вычищены, лавки аккуратно задвинуты. В одном из кувшинов на дальнем столе еще была вода. Она подошла, наполнила свой стакан, сделала глоток и присела на край скамьи. Долгое время просто сидела в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов за спиной и собственным сбившимся дыханием. Она смотрела в чашку, словно там можно было найти хоть какой-то ответ, но вместо этого видела лишь собственное отражение. Чуть усталое, с растрепанными волосами, с видом человека, который вроде бы и не знает, зачем пришел, но и уйти не может. «Это просто подарок. Просто день рождения. Просто чехол. Просто Леви.» И все же — не просто. Она откинула голову назад, прикрыв глаза. — Ну же, Эмма… Ты убивала титанов, падала с лошадей, пережила допрос, а сейчас… боишься чувств? Серьезно? Слабая усмешка тронула её губы, но в голосе слышалась горчинка грусти. Она мимолетно взглянула на стул, на котором Леви обычно сидел во время завтраков. И почему-то… чуть дольше задержала взгляд. Неожиданно дверь скрипнула, и Эмма, очнувшись от своих раздумий, резко обернулась. На пороге стоял он. Он замер, встретился с её взглядом — хмуро, но с какой-то… узнающей нежностью. — Тоже не спишь? — негромко спросил он, словно боялся вспугнуть тишину. — Не могу, — просто ответила она и отвернулась обратно к чашке. — Вода в голове бурлит, как и в желудке. Он вошел внутрь, неспешно. Наполнил себе чашку из другого кувшина. — Ты всегда так… шумно думаешь? Эмма хмыкнула, натянуто. — Только когда мозг отказывается замолчать. Особенно после того, как кое-кто принимает подарок с выражением лица, будто я ему доклад принесла. Леви опустился рядом, не совсем близко, но и не на другом конце лавки. — А ты ожидала чего? Объятий? Танцев? — Нет… — она посмотрела на него. — Просто… хоть чего-то, что дало бы понять, что это… имеет значение. Пусть даже немного. Тишина. Он пил воду, и наконец, когда закончил, сказал негромко: — Я буду носить его с собой. Твой подарок. Чехол… Он уже с моим ножом внутри, — продолжил он. Эмма долго смотрела на него, и впервые за ночь на её лице появилась настоящая, теплая улыбка. — Ну… я старалась. Хотя нервничала, как идиотка. Я ведь, черт возьми, вообще не из тех, кто боится. А тут… дрожали пальцы, когда завязывала эту чёртову ленточку. — Ты не идиотка, — сказал он тихо. — Но то, что ты сделала — это больше, чем я получал за все свои дни рождения вместе взятые. Наступила пауза и их взгляды встретились, без напряжения. Они сидели рядом на одной скамье. Снаружи мир спал, но внутри Эммы бурлило слишком многое, чтобы просто молчать. Она отвела взгляд и долго смотрела на столешницу, водя пальцем по ее царапинам, и вдруг, почти шепотом, сказала: — Знаешь, ведь о моей тайне… так до сих пор никто и не знает. Ни Петра, ни Эрд, ни даже Ханджи. Вообще никто. Это… тяжело. Жить среди них, есть с ними, смеяться, говорить, но все это время знать, что я вру. Что имя, которое они знают — не мое. Что человек, которым я прикидываюсь, — это лишь часть. И ты… единственный, кто знает всю правду… ну и Эрвин. Она вздохнула и добавила, чуть напряженно: — Я думаю рассказать Ханджи. Все… Кто я была, что делала и почему пришла в разведку. Я не хочу больше жить, будто я тень. Она мне близка и помогала в трудные моменты… Думаешь, это глупо? — спросила она, не глядя. — Если ты готова принять все, что за этим последует, то это не глупо, а правильно. — Ханджи заслуживает правду. Она столько сделала. И… если после этого она перестанет мне доверять, то я приму это. — Она не перестанет, но ты должна понимать, что правда, как нож… иногда она режет. Эмма чуть усмехнулась, но с горечью. — Сказал мастер ножей. Он едва заметно усмехнулся, и эта тень улыбки будто смягчила воздух между ними. — Я не остановлю тебя. Это твое решение, но если тебе снова придется пройти через ад… — Знаю, — перебила она. — Именно поэтому и хочу начать с правды, хотя бы перед ней. Они посидели еще немного в тишине, без слов, только с этим хрупким, но настоящим доверием, которое не нуждалось в объяснениях, а потом Леви встал, махнул подбородком в сторону коридора. — Идем. А то снова зальешь мне всё отчаянным героизмом. Она встала, скривилась в усмешке, но в глазах мелькнула благодарность. Молча идя по коридорам штаба, они добрались до своего крыла. На мгновение Эмма замедлила шаг, останавливаясь у двери своей комнаты. Её пальцы уже легли на холодную ручку, когда Леви неожиданно остановился рядом и тихо сказал: — Эмма. Она обернулась. Он стоял вполоборота к ней, взгляд опущен, плечи чуть напряжены. Он будто боролся с самим собой — сказать или промолчать, отступить или рискнуть. Его голос прозвучал глухо, будто через силу: — Если… не хочешь спать одна, — короткая пауза, — могу… остаться. Эмма слегка приподняла бровь, не столько удивленно, сколько с каким-то тихим внутренним теплом. — Леви, ты сейчас предложил остаться у меня… или это прозвучало у меня в голове? Он бросил на нее взгляд — короткий, твердый, но в уголке губ мелькнуло нечто, почти похожее на полуулыбку. — Не начинай. — Ладно… Но только если ты не храпишь. — Не храплю, — сухо ответил он, уже открывая дверь в ее комнату. — Еще скажи, что и не ворочаешься. — Сплю, как надо. — Как диверсант? — Как тот, кто не падает с кровати, в отличие от некоторых. Леви вошел первым. Медленно окинул взглядом помещение — не из подозрительности, а скорее по привычке. Но взгляд все-таки на секунду задержался на столе у стены. Эмма заметила это. Они оба помнили. Помнили, как тогда в ссоре кричали, спорили, называли друг друга всякими словами — и как вдруг все сорвалось с петель. Как гнев превратился во что-то совсем другое. Как дыхание стало одним, руки не успевали — и уже не было ни контроля, ни разума, только стол, горячие пальцы, дыхание, прикушенные губы. Сейчас об этом никто не говорил, но воспоминание висело в воздухе. Эмма прошла мимо него, бросила короткий взгляд в его сторону. Леви стоял, скрестив руки на груди, все такой же прямой, собранный. Только глаза чуть дольше, чем нужно, задержались на ней, когда она сняла куртку и положила её на спинку стула. — Надеюсь, ты не собираешься спать на полу, — сказала она нейтральным тоном. — Не собираюсь, — ответил он спокойно и подошел к кровати. Ни намека на то, что было, ни улыбки, ни подкола, только сдержанность. Леви опустился на край кровати, начал расстегивать рубашку. Движения четкие, без спешки, но Эмма чувствовала: он помнит и не забывает ни одной детали, как и она. Эмма легла к стене, спиной к нему, молча, а он лег рядом. Они не касались друг друга. Не было ни слов, ни движений, но оба чувствовали это напряжение. Нить, натянутую между телами. Не неудобную — нет. Слишком личную, чтобы её можно было назвать неловкой, и слишком сильную, чтобы просто так игнорировать. Прошло несколько минут. — Леви? — прошептала Эмма в темноте. Он не ответил сразу. — Что? — Ты когда-нибудь… жалеешь? Он чуть повернулся на бок. Голос его прозвучал глухо, почти тихо. — Если бы жалел, тогда я бы не стоял тогда у твоей двери. Она молчала, но это молчание было согласием. Через пару минут Эмма уже не могла различить, дышит ли он спокойно или просто делает вид, что спит, но ей впервые за долгое время было… спокойно. — Все же странно. Ты такой чертов командир, но зовешь себя остаться… Он не ответил сразу. Потом чуть повернулся в её сторону. — Я не боюсь. Просто… Я не хочу, чтобы это все стало неправильным. И лишь через несколько мгновений она почувствовала, как его рука, чуть дрогнув, все же коснулась её талии. Осторожно, но уверенно. И этого касания было достаточно, чтобы сердце, забившееся тревожно, вдруг замерло в странном, тихом спокойствии. Она медленно повернулась на бок, лицом к нему. Долго смотрела, не произнося ни слова. Потом, совсем тихо, почти неуверенно: — С днем рождения. — шепнула она. — Ханджи проболталась? — спросил он сухо, но голос был мягче, чем обычно. — Да… Но это было до Подземного города, а сегодня вспомнила. — Я никогда не считал этот день чем-то важным. — А для кого-то он стал важен. Хотя бы потому, что ты вошёл в его жизнь. Сначала он промолчал, лишь набрал в грудь воздуха. Веки по-прежнему полуприкрыты, но в уголке губ мелькнула тень улыбки. Почти неуловимая. — Ты удивительная, — прошептал он наконец. — Подарила чехол, а говоришь так, словно вручила целую вселенную. — Может, это просто я… благодарю… За всё, что было. Несколько томительных секунд — абсолютная тишина. Только их дыхание нарушало ночной покой. — Засыпай. И… спасибо, — почти беззвучно выдохнул он. Эмма закрыла глаза. И в этом мгновении — сотканном из полумрака, прохладного ночного ветра и недосказанных чувств — было сказано больше, чем словами. Эмма чувствовала, как его взгляд скользит по её лицу, словно запоминая каждую черту. Ей хотелось открыть глаза, увидеть его, но она боялась разрушить эту хрупкую, волшебную атмосферу. Боялась, что, стоит ей взглянуть на него, чары рассеются, и они снова станут просто двумя людьми, случайно оказавшимися рядом. Тени занавесок колыхались на стене, рисуя причудливые узоры, будто пытаясь запечатлеть мимолетность этого момента. Эмма слышала, как его сердце бьется ровно, но чуть быстрее обычного. — Ты дрожишь, — прошептал он, и его пальцы слегка сжали её талию. Она не отвечала. Вместо этого провела ладонью по его груди, ощущая под пальцами жесткие шрамы, спрятанные под тканью. Каждый — история, которую он никогда не расскажет. Каждый — напоминание о том, что они оба знали: мир не прощает нежности. — Я не дрожу, — соврала она, но голос предательски сорвался, когда его губы коснулись её виска. Тепло, всего на мгновение, но достаточное, чтобы кровь ударила в голову, а в животе закружилось сладкое, опасное напряжение. Он отстранился, будто обжегшись, но рука его осталась на её боку. Она знала, что должна остановиться, но вместо этого перекинула ногу через его бедро, приблизившись так, что дыхание смешалось. — Сегодня твой день, — прошептала она, касаясь губами его челюсти. Его пальцы впились в её бедро, и в глазах вспыхнул тот самый огонь — дикий, неконтролируемый. Тот, что пугал её и манил одновременно. Но он не двигался, а ждал. Как будто давая ей последний шанс сбежать. Она не сбежала. Эмма никогда не убегала от опасности, особенно если эта опасность имела глаза цвета грозового неба и шрамы, рассказывающие истории, которые он не хотел рассказывать. Она знала, что играет с огнем, но пламя манило, согревало, обещало избавление от ледяной пустоты, поселившейся в ее душе. Она почувствовала, как его тело напряглось под ее прикосновением. Он боролся и она знала это. Боролся с желанием, боролся с воспоминаниями, боролся с самим собой, но именно это ее и заводило. Эта борьба, эта сдержанная ярость, эта тьма, в которой она видела отблеск собственной. Ее губы скользнули к его шее, нежно прикусывая кожу. Он не останавливал и даже позволял, потому что тоже этого хотел. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. В них бушевала буря, и она знала, что сейчас или никогда. Она потянулась и расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, затем еще одну, и еще. Его взгляд не отрывался от ее лица, словно пытаясь прочитать ее мысли, разгадать ее мотивы. Когда его грудь обнажилась, она прижалась к нему всем телом, ощущая, как бьется его сердце — уже не ровно, а бешено, хаотично. Она чувствовала, как его руки сжимают ее талию, притягивая ближе, и знала, что игра окончена. Она выиграла… или проиграла. В этот момент это было уже неважно. Важно было лишь тепло его тела, вкус его кожи и тот дикий огонь, что разгорался между ними. Она почувствовала, как его дыхание участилось, обжигая ее кожу. Его руки, до этого сжимавшие ее талию, начали медленно двигаться вверх, очерчивая контуры ее спины, задерживаясь на лопатках. Она закрыла глаза, наслаждаясь моментом полной капитуляции, зная, что дальше пути назад нет. Она опустил голову и коснулась губами его виска, затем щеки, и наконец, губ. Поцелуй был сначала робким, неуверенным, словно проверяющим, но затем стал глубже, требовательнее, отчаяннее. Он ответил, отдаваясь ей без остатка. Ткань падала на пол, оставляя их обнаженными друг перед другом, уязвимыми и настоящими. Она видела в его глазах отражение своего желания, своей тьмы, своей надежды на спасение. Они переплетаясь руками и ногами, стремясь слиться воедино. Слова были лишними, ненужными. Все говорило тело, каждая клеточка, каждый вздох. Они были двумя половинками одного целого, нашедшими друг друга в этом безумном мире, чтобы залечить раны и просто быть вместе, здесь и сейчас. В этот момент не существовало прошлого, не существовало будущего. Было только настоящее, наполненное страстью, желанием и надеждой на то, что этот дикий огонь, разгоревшийся между ними, сможет осветить их путь во тьме.