Другие правила

Блейку стоило распознать сигналы. Они были громкими и яркими, как сама Энди. Вот ему начинает нравиться музыка, которую она включает в его машине, после того как они занялись сексом на парковке за супермаркетом, и он везет ее домой. Конечно, он упрямо переключит на классическую станцию, которую сам вообще-то не так уж часто слушает. Но бороться с ней в мелочах приятно. Он дает ей победить и скрывает ухмылку в полумраке вечерних улиц. То что его пальцы на руле барабанят в такт хип-хоп композиции, ускользает от ее внимания. Вот она закидывает ноги ему на колени, и наслаждением посыпает крошками от чипсов все вокруг. Блейк не возражает лишь потому, что действительно очень устал — они только что закончили одеваться, ее диван довольно неудобный. Но Энди уступает ему остатки лапши на вынос и не смущает разговорами. Случайный ромком играет на фоне, пока они едят. Его его пальцы неосознанно кружат по ее щиколотке, а затем разминают ступню. Каждый день он проходит мимо ее класса, бросая короткие взгляды через двери, интерес чисто профессиональный. Солнце часто струится в окна высоко под потолком, золото вспыхивает в каштановых волосах, руки на бёдрах, когда она объясняет что-то и ученики — от мала до велика — внимают ее словам. Ну и что, что он сделал этот обход маленькой традицией? Он слишком долго смотрит на открытый диалог в телефоне, вопрос напечатан, но не отправлен. Взгляд цепляется за сухое «Андера Уэст» в строке контакта. Она никогда не была никем кроме как Энди. Ему потребовалась однажды целых десять секунд, чтобы понять, что это именно ее личное дело. Блейк меняет имя контакта, отравляет ей приглашение и абсолютно точно не проводит остаток часа, беспокойно посматривая на дверь. Глаза Энди сужаются, руки воинственно сложены на груди и каблуки делают ее достаточно высокой, чтобы она могла выплюнуть в лицо его старому нью-йоркскому знакомому насколько мало ее устрашает высокий пост и грубость. Блейк видел ее в гневе слишком много раз, это не должно так завораживать. Возможно, это просто напоминание о славных деньках, когда она бунтовала против именно него, а они оба были моложе и в каком-то смысле беззаботнее. Конечно, он едва высиживает до конца мероприятия, прежде чем потащить ее к себе домой, отметить во всех доступных местах и начать догадываться, насколько глубоко он вляпался. «С чего все это началось?» — это очень пугающий вопрос, который он наконец-то задает себе, лежа без сна, когда за Энди в очередной раз закрывается дверь. Возможно, это было там всегда? Смутный призрак личной симпатии, когда она нарушала школьные правила, кружила Чейзу голову и вступалась за то, во что верила? Было ли в невольном уважении к ней нечто большее, когда он сам прогнул все мыслимые уставы, чтобы она снова была в его классе — упорно подталкивая себя к прогрессу, вопреки естественным склонностям и вкусам? Или что-то сломалось позже, когда она появлялась лишь в доме родителей приятным сюрпризом, Чейз все более отчаянный уговорить ее остаться и бросить тур. Блейк отчетливо помнит забавное чувство пособничество. Обмен скептическими взглядами через стол, когда кто-то из гостей до нелепости консервативен, навигация через комнаты полные светских сплетников. Интриги на троих, чтобы избежать вопросов дальних и не очень родственников о свадьбах, детях и мнении о беговых лошадях. Чейз затевает танцы, посреди скучнейшего приема, где средний гость вдвое старше даже Блейка. Энди разряжает обстановку, закрывая чью-то бестактность шуткой. Блейк берет огонь на себя и дает им с Чейзом улизнуть, чтобы часом позже найти их целующимися в саду. Лучше он, чем их мать. Это все было не то. Ни разу в нем не кольнуло ревности. Ни разу он не терял мысль, замечая Энди, и не чувствовал сожаления, когда его собственные девушки отвлекали его обратно. И всё же "что-то" было всегда. Как будто они оба знали шутку, которую не понял бы никто. Даже Чейз. Началось ли все в тот момент больше года назад, когда она подмигнула ему через сцену: костюмы из-под ее иглы блистают россыпями пайеток и бисера на балеринах, в хореографии чувствуется ее рука, она доводит его до тихого бешенства своими вмешательствами последние две недели до концерта, а ее топ под блейзером открывает слишком много оливковой гладкой кожи? Он хочет чтобы вся энергия, с которой она закрывает дедлайны была направлена в ее движения на его бедрах, чтобы все ее улыбки были зарезервированны для их перебранок. Он хочет снять с нее этот дурацкий топ, но вместо этого он предлагает ей должность на пол-ставки и тем самым подписывает себе приговор. Это все очень глупо, ему вообще-то нужно чаще вспоминать, что они работают вместе, а Энди, очевидно, всего лишь пользуется его телом во избежании сложностей свиданий. Они никогда не договаривались ни о чем больше и сложнее. Блейк заключает, что ему надо установить дистанцию. Прекратить идти на поводу у собственного либидо, отстроить границы... — А Энди придет? — вырывает его из воспоминаний голос Чейза. Брат вопросительно смотрит на него над рождественской елью, которую они битый час пытаются обернуть гирляндой. — Что? — переспрашивает Блейк, гоня нелепый страх, что его брат научился читать мысли. — Энди будет здесь на Новый год? — глаза Чейза большие и круглые, и он наверное думает, что Блейк совсем выжил из ума. — Мама говорила, что пригласит. Она согласилась? — А я-то откуда знаю? — Ну вы же это... самое... Блейк дёргается. Они все-таки были неосторожны. Он понял по морозному прощанию, которое устроил ему после клуба Лось. Легкий, едва заметный кивок в сторону Энди, а затем тяжёлый взгляд на Блейка — едва ли получилось бы более красноречиво, если бы у Энди был настоящий брат. — Коллеги, — заканчивает мысль Чейз. — Никогда к этому не привыкну, кстати. — Я тоже, — бормочет Блейк, колючие ветки щекочут нос. Как выясняется, Чейз в очередной раз прав, и судьба еще только собирается испытать Блейка на прочность. — Кстати, Блейк, милый, не забудь пригласить Энди. — говорит мать пару часов спустя критическим взглядом осматривая ёлку. — Если будет упираться, скажи, что я лично настаиваю. — Да с чего ей отказываться-то?! — озадаченно восклицает Чейз, хотя пару лет назад он, возможно, был бы главной на то причиной. — Я не знаю, — невозмутимо пожимает плечами миссис Коллинз. — В последние полгода она прямо-таки всегда занята для моих ужинов. Твоих рук дело? — она строго смотрит на старшего сына. — Я тут ни при чем, — с той же светской невозмутимостью врет Блейк. — Ну-ну, — говорит мать, меняя местами шары и звезды среди пушистых еловых лап. — То, что вы вечно отказываетесь одновременно — очень подозрительно... — Ты ведь не заставляешь Энди работать по выходным? — фыркает Чейз. — Я ее вообще не трогал. У нее может быть личная жизнь, знаете ли. Тот факт, что ему в этой самой личной жизни отведена роль первого солиста, пожалуй стоит опустить. Мама проницательно щурится. — У тебя уши покраснели, — отмечает она. Блейк думает, что лучше бы ранее гирлянда задушила его своих объятиях. *** DickCollins: Вытащи меня отсюда Энди поднимает глаза от телефона, отвлекаясь от разбора полетов со стайкой усыпанных блестящими снежинками ребятишек. Блейк на другом конце медленно пустующего зрительного зала, и минимум три родительницы пытаются понимающе или благодарно похлопать его по разным частям торса. На самом деле ей действительно стоит оставить его разбираться с этим самому. Уже не мальчик. Но что-то между врожденной широтой души и легким привкусом собственничества подталкивает ее вперед. — Ты будешь мне должен, — шепчет она ему, пока они вместе лавируют по залу от стаек родителей к стайкам учеников всех возрастов и так до бесконечности. — Вот еще! Ты на меня работаешь, — невозмутимо отрезает Блейк. Однако, когда она запирает их в его кабинете после рождественской вечеринки педсостава, он лишь бормочет ей в губы именно то, о чем она думает. — Черт, какое это всё клише. Энди согласно мычит, но ей в общем-то все равно в тот момент, потому что ни один из тренируемых ею гиперактивных шестилеток не запнулся о собственные ноги на отчетном концерте, Тайлер и Нора будут в городе на Рождество и вообще даже без коварного волшебства пузырьков в шампанском, она бы чувствовала себя именно так — на вершине мира. Сильной, стабильной и наконец-то не просто плывущей по течению от безумных взлетов до смертельной скуки. Тот факт, что отметить это просветление она решила, оседлав своего начальника, лишь незначительно подливает дегтя в ее безоблачную, полную игристого гармонию души. Энди царапает голую грудь Блейка, задевая соски. Его глаза закатываются и она видит, как он борется за контроль сам с собой. Она знает, как здесь оказалась. Адреналин, природная импульсивность и наводящие на грех оговорки. Но как докатился до жизни такой он? Возможно это тоже шампанское. Возможно, это тоже скучающие коллеги, капающие на мозг неуместными намеками. Возможно, он решил отпустить все к чертям в своей упорядоченной, но очевидно невероятно стрессовой жизни. Блейк скользит руками по выступу ее лобной кости, и их рваный ритм вдруг разом становится ровнее. Энди продолжает слегка задыхаться, но теперь исключительно от удовольствия. Каким-то образом он все делает лучше. Даже такие отвратительные идеи, как эта. — Ты слишком много думаешь, — Блейк вглядывается в ее лицо снизу вверх. — Для этого поздновато. В ответ она лишь еще резче перекатывает бедрами. Грубая интенсивность, которой научил ее не он. Этот манёвр заставляет Блейка запрокинуть голову. Энди видит видит болезненно нахмуренные брови, раздутые ноздри и напряженные мышцы челюсти. Что грохочет в его горле, но никогда не покидает плотно сжатых губ. Ее собственный оргазм отстает лишь на мгновение, и Энди уже все равно на его нездоровые тенденции самоотречения. Несколько блаженных секунд она всемогущая и каждой клеточкой ощущающая свободу вседозволенности. Смутно она отмечает, как он садится, ловит ее вскрик тёплыми губами. На мгновение, когда они оба трезвеют от экстаза это действительно неловко. Блейк держит ее слишком близко и слишком нежно, невесомые поцелуи на ее лице и щекотка его ресниц. Энди разрывается от желаний остаться так навсегда. Но затем ее окатывает ледяным ведром здравого смысла. Довольно изящно для своего положения Энди спрыгивает с коленей Блейка, начиная собирать их немногочисленную снятую одежду. — Мама спрашивает, не хочешь ли ты придти на новогоднюю вечеринку в субботу? — тихо говорит ей в спину. Энди на секунду застывает, шелковистая ткань комбинезона скользит по плечам. — Я не думаю, что это хорошая идея, — пожимает она плечами. Глаза Блейка сверкают в полутьме его кабинета чем-то очень похожим на обиду. — Там будет довольно много народу, Энди. Чейз придет. Не то, чтобы я собрался тебя затащить в какой-то темный угол в доме своих родителей. — Ну для этого тебе бы пришлось меня убедить, что ты абсолютно несчастен. А твои родители слишком славные, чтобы я в это поверила, — фыркает Энди. — Тогда приходи. Я даже разрешу тебе называть меня по имени на людях, — он играет бровями. — Кто тебе сказал, что на вашей крутой однопроцентной тусовке я выберу зависать с таким занудой? Блейк звучно смеется, а Энди едва заметно вздрагивает от непрошенного, но уже знакомого прилива нежности в груди. Энди говорит себе, что ей действительно стоит держаться от Блейка подальше. *** С двенадцатым ударом часов и под грохот салютов Энди вытягивает голову Блейка из-под своей расшитой пайетками юбки и яростно целует. Разумом желая, чтобы в следующем году это наваждение спало. Сердцем чувствуя, что она не хочет, чтобы этот момент когда-то заканчивался. Когда наступает Новый год, Блейк бессмысленно сжимает Энди в объятиях и думает, что мог бы любить ее, если бы она ему разрешила.