Homo superior: день за днем

Жизнь Людей Икс в перерывах между боями и спасением мира, по сути, состояла из мелочей. Тех самых, чьих истоков почти никто уже не помнит — ведь их появление было столь естественным, что не нарушило привычное течение жизни. Однако, если бы все эти мелочи внезапно исчезли, это заметили бы все. Они пронизывали друг друга в пресловутой паутине, затрагивая большинство. И одной из таких прях была Шторм. Джубили, например, какое-то время ходила с крошечной заплетённой косичкой среди своих коротких волос — Ороро сплела её в один из дней, когда они беседовали у камина. «Для силы духа», — сказала она тогда. Джубили смеялась, что чего-чего, а этого у неё хватает, но косичку не трогала, пока она сама не расплелась. Логан хранил маленький кожаный мешочек в кармане куртки, ворча, что «эта труха» ему не нужна и от неё вообще чешется его чуткий нос. Но при этом никогда не выбрасывал его. Даже Циклоп однажды, давно, когда они были ещё только детьми в этом особняке, получил от Шторм тонкую нить с узлом — символ стойкости. Сегодня пришёл черёд Курта, хоть он ещё и не знал о своей участи. — Я слышала, сегодня день твоего крещения. У католиков это считается вторым днём рождения? — Шторм привалилась плечом к дверному проёму, наблюдая за этим нечастым гостем Академии. Но в те немногие времена, когда он приходил, вид имел до безобразия умиротворённый. Курт сидел на ступенях главного входа, лениво помахивая хвостом и наблюдая за старшими курсами, играющими в мяч. Он обернулся к собеседнице, чуть склонив голову к плечу. — Роуг так быстро разносит новости? Курт усмехнулся. Нет, он не хотел хранить это в тайне — никакого секрета тут не было, но и распространяться не планировал. Хотя и сопротивляться, когда тебя подхватывают в воздух с умильным «Эльф!» — чертовски трудно. — Не очень удачное моё сравнение. Да, это день, когда ты родился для Бога. Но его не празднуют как день прихода на этот свет, тем более взрослые. Это день, когда ты можешь подумать… и найти душевное спокойствие, — Курт всё ещё говорил с акцентом, но тщательно выговаривал слова, чтобы всё было понятно. Шторм усмехнулась, демонстративно прислушиваясь к гаму детей. У них волейбол уже перешёл в просто перекидывание мяча с помощью мутаций, с возмущёнными криками о жульничестве со стороны соперничающей команды. — По-моему, здесь ты найдёшь всё, что угодно, но не спокойствие. Курт улыбнулся, качая головой. — Спокойствие — это не всегда про тишину. Иногда оно внутри, даже если вокруг полный хаос. Шторм задумчиво кивнула, наблюдая, как Пиро и Бобби, кажется, уже забыли про мяч и просто швыряются друг в друга порциями огня и снега. Джубили с Роберто возмущённо пытаются напомнить им, что они всё ещё играют в волейбол. Ульяна угрожает закинуть кое-кого в кольцо вместо мяча. — Но ты же не каждый год отмечаешь этот день? — Нет, — признался Курт. — Но иногда стоит остановиться… и напомнить себе, что ты — часть чего-то большого. Он говорил спокойно, без привычной шутливости или лукавства. Ороро чуть склонила голову в ответ. Она понимала, о чём он. — Я бы хотела подарить тебе кое-что. Хотя не знаю, насколько это уместно, — сказала Шторм, вытягивая руку. На её ладони — деревянный кулон, выточенный из тёмной древесины. Три линии сужаются и закручиваются к центру, образуя форму, похожую на мягкий треугольник. Курт смотрит на него с лёгким недоумением, так что она спешит пояснить: — Я знаю, что у вас не положено носить что-то, кроме крестика. Но я подумала… Это символ защиты неба. А Бог ведь есть всё сущее. Так что Он и небо тоже. Шторм слегка повела плечами в ответ на чужой взгляд. В нём смешались недоумение и раздумья — как бы повежливее отказаться. — Я не хотела оскорбить твои чувства, Курт. Можешь не носить это… или вовсе не брать, — мягко сказала она. Курт лишь покачал головой. — Нет, ты не оскорбила меня, Ороро, — наконец ответил он, сдержанно улыбаясь. — Просто… это не совсем мой путь. Языческие символы не совсем уместны в католичестве. Он говорил это так мягко, как только мог. Шторм кивнула. Её взгляд оставался тёплым и понимающим. — Я поняла. Извини. Она уже собиралась убрать амулет обратно в карман, но Курт положил руку на её пальцы, прося этого не делать. Он вновь посмотрел на кулон. От необработанной, согретой руками древесины пахло смолой. Вагнер, кажется, вспомнил, где уже видел подобные символы. В таборе было принято носить такие вещи — от сглаза, от бед. Детям подводили глаза густой масляной краской, защищая от злых духов. Старейшины хоть и кликали его иногда демоном, всё равно подводили «очи жёлтого ада» до тех пор, пока он не стал ростом с нижнюю перекладину кибитки. А мама — настоящая, не та, что была ею по крови, — вязала на его запястья шерстяные нити, вымоченные в красных чернилах. Шептала над ними молитвы, завязывая узлы по ночам. Она просила у Бога защиты для своего дитя. Вагнер провёл пальцем трёхпалой руки по шершавой поверхности амулета. — Но, знаешь… ты права, — тихо добавил он. — Бог есть всё сущее. Амулет скользнул в его ладонь, словно тёплый котёнок из древесины. Он убрал его в карман — не обещая носить, но и не возвращая. Шторм улыбнулась. — В любом случае, подарок сделан от чистого сердца. Курт в ответ наклонил голову и прижал ладонь к груди в лёгком поклоне. — И принят с благодарностью.