Полотно Баския

Put your loving hand out, baby 'Cause I'm beggin'

      Солнце в Инчхоне в этот раз не пряталось — оно пронизывало всё насквозь и отражалось в длинном блестящем корпусе самолёта «Эйр-Франс», доставившем туристов и местных прямиком из солнечного Рима. Когда Чхве Ёнджун вышел из узкого прохода, ведущего к терминалу, его окутал плотный, горячий воздух, а солнце зажгло пряди его выкрашенных в ярко-алый волос. Метеорологи оповещали о температуре в двадцать девять градусов по Цельсию, стремящихся ко всем тридцати пяти, влажность стояла высокая — июль был в самом разгаре и тянул освежиться к морским берегам. Пахло песком, растворимым кофе, немного солёной соей и испорченным сыром тофу.       Светло-бежевые льняные брюки немного липли к ногам, белая рубашка навыпуск с расстёгнутым верхом открывала его загоревшую итальянскую шею, тёмно-синяя шёлковая косынка, купленная тётушкой в Трастевере, укрывала его голову от жгучего солнца, а глаза укрывали очки с синими бликами на линзах, оберегающие его от солнечных лучей и случайного столкновения со столбом. Алые кончики волос выглядывали из-под косынки завивались от восточной влажности — в Риме воздух сухой. Казалось, смотришь на солнце — оно везде одно, но чувства твердят, что в каждом городе живёт своё солнце.       Корейское солнце — оно засушливое, опасное, кусающее за ушами и незаметно подкрадывающееся сзади, чтобы нанести удар в макушку и замылить взор. Итальянское солнце иное — оно преисполнено ароматов прованских цветов, оно нагревает прибрежные воды, отражается в искрящихся кубиках льда, расставленных на неаполитанской пицце перед печью. Ёнджун, по правде говоря, любил оба этих солнца.       Сейчас он вымотан девятью с половиной часами полёта и ночным подъёмом, но при этом в нём нет раздражения — только тихое, тёплое волнение и мягкое одеяло усталости, при котором он уснёт сразу же, как только его голова коснётся родного плеча. Когда Ёнджун ступил на трап, ведущий в терминал Один Международного аэропорта Инчхон, холодный воздух кондиционеров тут же обрушился ему на голову, а затем ощутимо огладил плечи. В зале, окружённом высокими блестящими окнами, было полно света и прохлады. После влажного жара улицы это благодать, почти как детская мечта забраться с головой в холодильник. В очереди перед ним стоят увлекательно разные люди, бизнес-класс и эконом-класс смешались. У парня с длинными волосами и татуировкой в честь «Блэк Саббат» включена громкая музыка в наушниках, нервная девушка с афро-кудрями щёлкала языком, проверяя расписание пересадок на разряжающемся телефоне. Маленькая девочка за спиной Ёнджуна грызла половинку сэндвича с ветчиной и огурцами, а её мама спорила с мужем о поездке к свекрови.       Очередь к паспортному контролю тянулась лениво, как базиликатский мёд. Над головами свисали табло с информацией о рейсах, указатели на корейском, английском и китайском языках, а прибывших встречали приветливые сотрудники, готовые помочь в случае необходимости.       Продвигаясь к паспортному контролю, Ёнджун заметил разнообразие кафе и магазинов Дьюти-Фри, предлагающих всё от корейских деликатесов до международных брендов. К самому потолку в зале ожидания тянулись пихты и какие-то лиственные саженцы, растущие из крупных вазонов и обмотанные шёлковыми лентами; у бутиков с самодельным украшениями сидела на подиуме девушка в традиционном ханбоке и играла на струнном угловатом инструменте. Кафе с лапшой и стаканами для рамёна на прилавке было забито до отказа и туристами, и местными. Пахло кофе, пластиком, жареным, иногда — чьим-то удушливым парфюмом. В голове немного плыло, виски побаливали не то от смены часовых поясов, не то от того, что он толком не спал в самолёте, пускай при его премиум-классе была возможность вздремнуть.       Наконец, толпа, передвигающаяся едва-едва, подвела его к паспортному контролю. Ёнджун подошёл к стойке, приложил красный итальянский паспорт к сканеру, а затем продемонстрировал удостоверение личности иностранца и рабочую визу E-7. Сотрудница за замызганным отпечатками пальцев стеклом, молодая женщина с аккуратной стрижкой и голубой подводкой, вежливо кивнула и улыбнулась:       — Hello. Do you speak Korean?       — Конечно, — улыбнулся Ёнджун.       — Цель визита?       — Был в отпуске, возвращаюсь.       — Где проживаете?       — Сеул, район Мапо-гу.       — Были за границей месяц?       — Да. Съездил в Рим к семье.       — На какое время возвращаетесь?       — Как получится, — улыбнулся Ёнджун. — Кто знает, может, меня потянут зимой слетать в Анталью. Или в Рио. Пока планирую на год, до следующего отпуска.       — Где работаете?       — В Сеульском Центре Психологического Здоровья Детей и Подростков, район Мапо-гу. Недалеко от Хондэ, если знаете. О, мне показать удостоверение арт-терапевта?       — Да, благодарю.       Ёнджун порылся в чёрной сумочке от «МиуМиу», доставая из кармашка удостверение арт-терапевта и конфетку в шуршащей кофейной обёртке. Девушка проверила каждый сантиметр документов, будто они не видят его чаще своих детей.       — Чемодан один?       — Si, ой, да, серый, на колёсиках, с красной биркой. Там ещё наклейки с надписью «Марк Чепмен» и «Зе-Битлс».       Она кивнула, стала набирать быстрыми пальцами комбинацию слов на клавиатуре, затем поставила штамп в его изрядно пострадавший путешествиями паспорт и вернула его.       — Добро пожаловать в Южную Корею.       Ёнджун вежливо улыбнулся и поклонился ей слегка через силу, потому что плечи ныли, а затем нырнул пальцами в сумку и оставил на стойке небольшую конфетку со вкусом крем-лакрица. Осталось забрать свой чемодан в зале получения багажа. Внутри оказалось чуть теплее, но всё ещё бодрила прохлада системы вентиляции, и теперь его уже не так сильно клонило в сон. Над головой — огромные экраны с номерами рейсов и обозначениями лент, запутаться на раз-два. Его рейс пустили по пятой ленте. Пахло жжённой резиной и хлоркой.       Лента тянулась медленно, с глухим скрежетом и звоном механизмов, Ёнджун провожал глазами десятки разноцветных чемоданов с украшениями и без, разных размеров и габаритов; кто-то забирал свой, какие-то проезжали дальше и делали несколько кругов, дожидаясь хозяина. Незнакомый мужчина сорвал с ленты два чемодана: небольшой розовый на колёсиках с принтом «Тинипин» и зелёный в военной расцветке. Ёнджун едва не проворонил свой, зевая в раскрытую ладонь с перстнем — большой серый «Самсонит» с двумя крупными наклейками и красной винной биркой на ручке, привязанной кожаным шнурком.       — Ёнджун!       Голос столь родной, столь знакомый; за прошедший месяц словно и забыл, как он звучит, лишь изредка видеосообщения напоминали ему о нём. Ёнджун резво обернулся и расплылся в улыбке, стоило рассмотреть свежее отдохнувшее лицо любимого, нашедшего его в этом огромном аэропорту в девять утра по Корее. Оставив чемодан, немного покосившийся в сторону и поехавший на развернувшихся колёсиках, Ёнджун налетел на Субина, крепко обнимая его за шею и стараясь не пролить айс-латте, который он удерживал в стакане. Ох, как Ёнджуну хотелось холодного сладкого кофе! Оторвавшись от Субина, пахнущего брауни и тёмным шоколадом «Олд Спайс», Ёнджун пригладил смятую серую футболку на его широких плечах и всунул конфетку с лакрицей в передний карман джинсов. Волосы у него чуть подросли за месяц, теперь спадали на глаза, и Ёнджун заботливо поправил ему чёлку, чтобы не мешала.       — Amore, я так соскучился! Не представляешь себе.       — Я тоже очень скучал, дракоша.       — Хе-хе, — улыбнулся Ёнджун, когда Субин со шкодливой улыбкой дёрнул его за бантик косынки под подбородком.       — Устал?       — Не то слово! А ещё я жутко голоден, — намекнул он и стрельнул глазками из-под очков.       — Тогда давай заедем в кафе. Сейчас поймаем таксишку.                     Они направились в район Сонсу-дон, в которой расположена известная кофейная улица Йонмучжан-киль. С десяток лет назад отведённая под кварталы со старыми заводами и переулки обувных мастерских, сейчас она переродилась, как римская богиня, в место с модными кафе и культурное пространство. Между шумными мастерскими появились рестораны со всего мира, а также избранные магазины и кафе. За окном слева мелькнула старая кирпичная постройка с зарешеченными окнами — бывший склад, теперь отреставрированный под арт-пространство. Над его входом владельцы расписали граффити с большими буквами «RE-MADE SEOUL», рядом разместили стальные скульптуры, сваренные из деталей мотоциклов. У дверей курили двое студентов с яркими сумками и плёночными фотоаппаратами.       Справа тянулась высокая стеклянная стена шоурума с минималистичным интерьером: бежевые кресла, светлое дерево, большие растения в глиняных горшках, директором в этом здании наверняка была женщина-миллениал, любящая по выходным смотреть «Уличную женщину-бойца». Такси медленно пробиралось по пробке на узкой улочке, зажатой с двух сторон припаркованными машинами и мопедами. Они проехали мимо узкого переулка, уводящего к ремесленной пекарне: из него нежданно выехал на скоростях велосипедист в зелёной куртке с коробкой на багажнике. На углу здания качалась деревянная, недавно лакированная вывеска «Сеульская пекарня: 1969». Перед входом стояла лавочка, на которой пожилая пара пила чай из бумажных стаканчиков.       Слева вскоре открылся просторный фасад здания, покрытый ржавым железом и лозами дикого винограда. Это и было кафе «Дэлим Чангго», в которое они направлялись, и с каждой мыслью о разнообразии меню у Ёнджуна журчало в животе и противно горчило в горле. Здание огромное, с высокими потолками, бывший завод, вывеска едва заметна — латинскими буквами, серо-белыми на фоне металла. У входа стояла группа молодых людей в чёрных одеждах, один парень держал старенькую потрёпанную, наверняка отцовскую гитару, другой настраивал фотокамеру. Запах жареного кофе и сладкой выпечки окутал весь воздух вокруг заведения. С карты Субина списалась сумма за поездку, Ёнджун оставил немного евро на чай за молчание и хорошее вождение, и в благодарность просиявший водитель помог им достать чемодан из багажника.       — Ну наконец-то! В самолёте подавали отвратную еду. Я голодал всю ночь! — эмоционально пожаловался Ёнджун, ныряя под руку Субина, который ласково пригладил пальцами его бок под рубашкой. Чемодан, естественно, тащить было поручено тому, кто этой ночью спал — Ёнджуну хватит и сумочки не плече.       Внутри кафе царила расслабляющая тишина; струился из пузатых ламп мягкий свет, всюду стояли чистые вымытые деревянные столы и кресла, на стенах висели картины местных художников и копии известных. Они сели за столиком на четверых с мягкими диванами, и над ними висела горизонтальная картина, состоящая из десяти открыток Жан-Мишеля Баския, написанных им в восьмидесятых. Из динамиков звучала лёгкая джазовая музыка. Джаз Ёнджун отродясь не слушал.       Он, всё ещё ощущая усталость после перелёта, посмотрел на меню, и глаза загорелись, желудок вновь активизировался.       — Я бы съел всё, что принесут. Двойную порцию всего, что принесут!       С помощью кьюар-кода и приложения они быстро оформили заказ и отметили номер своего столика. Латте Субин давно уж выпил — и всё равно заказал себе холодный американо.       — Ты скучал по Риму? — тихо спросил Субин, отводя взгляд, рассматривая помещение и яркий акцент на прибитом к диванчику чемодане Ёнджуна — стоящую торчком винную бирку.       — Знаешь, да! Ты помнишь, обычно я приезжал и много путешествовал по Италии, и в Рим я захаживал на пару деньков, чисто с семьёй увидеться. Но сейчас я решил провести весь месяц в Риме. И вот шёл я по улицам, где мы с братом гоняли мяч в детстве, и казалось, что всё так же. Наш старый балкон всё так же висит над киоском с мороженым — к слову, там до сих пор продают то мороженое из нашего детства! — всё ещё цветут лилии и глициния. Помню, я иду, и так сильно пахнет горячим камнем, пылью и пиццей — не туристическо-ресторанной со всеми заморочками, а именно из маленьких местных лавок на тонком тесте с картошкой и розмарином… Жаль, что там больше не работает мадам Винсенза. Царство ей небесное.       Под его расстёгнутым воротником блеснула при движении цепочка спрятанного крестика. Под подбородком зачесалось, и он развязал косынку, повязывая её на лямку сумки, стоящей на столе у стены, и взлохматил волосы, позволяя прохладе кондиционерного воздуха просушить вспотевшие пряди.       — Любишь пиццу с картошкой?       — А то. Настоящее искусство. В туристической зоне стали подавать пиццу с ананасами — разве это нормально? Когда я там жил, такого не было. Капитализм рушит традиции и правильный вкус. Но я решил не ходить по тем местам. Много рефлексировал о своей жизни, знаешь, завтракал каждый день на той же лавочке у фонтана, где я сидел каждый раз после школы с Марко и Патрицией. Я сидел, смотрел на фонтан, на монетки, разбросанные по дну, и думал о том, что мне уже двадцать четыре года и половина молодости уже прошла. О, там же стоит кофе-шоп, и сеньор Луи до сих пор помнит, как я в детстве вылил на него эспрессо. Какой позор! Он называл меня извержением вулкана каждый раз, когда мы с мамой приходили туда. Или с братом.       Субин хмыкнул:       — Подходит тебе.       Им принесли холодный американо в небольшой фарфоровой чашке с росписью и фраппучино с солёной карамелью. Ёнджун приветливо улыбнулся официантке — она взамен оповестила, что их заказ будет готов в течение десяти минут.       — А ещё я заходил в Санта-Мария-ин-Трастевере. Там так спокойно, в здешних католических церквях я такого не чувствую. Вот вроде одна и та же вера, и все семья, братья и сёстры, а на деле я чувствую некоторую скованность каждый раз, когда захожу туда. Даже и посещать не хочется. Хотя ко мне приветливы, — Ёнджун на секунду закрыл глаза. Субин слушал его и не перебивал. — Мы с бабушкой туда ходили всё моё детство, пока она была жива, а потом я стал подростком ходить туда сам. Я рисовал витражи, представляешь? Сидел у колонны, срисовывал, как свет ложится. Давно не брал в руки карандаши.       — Ты часто про неё вспоминаешь в последнее время.       — Да, мы ездили на кладбище. Я потом зашёл в церковь. Вообще, я же говорю, amore, этот отпуск отличался от других. Я будто взрослею и настроения у меня меняются на более… высокие. Хочется настоящей жизни. Семьи. Хочется определённости, — Ёнджун сделал глоток фраппучино, смачивая горло, и довольно улыбнулся. Как же это было вкусно! — А племяшка! Ты бы её видел. Написала мелками во внутреннем дворе «Nonno», прям на плитках возле сада роз. Сказала, что дедушка ей снится по ночам. Меня это несколько потревожило. Я не был на его похоронах, и всё же… Люди быстро уходят из жизни.       — Твоя племяшка вся в тебя.       — Это комплимент? — Ёнджун приподнял бровь. — Tra l'altro, мой брат опять сказал, что мне пора «осесть», ипотека, машина, взрослая жизнь… Они готовы помочь мне с покупкой дома если не в Риме, то в пригороде или где ещё, главное — наконец определиться. Путешествовать хорошо, конечно, да и жить здесь, и всё же лучше, когда вся семья в сборе.       — Что ты ему сказал?       — Что у меня есть ты и что мы сами решим, когда и куда переезжать, и что пока мы ещё не полностью обсудили этот момент. Всё как есть. Что ты, кстати, думаешь?       — Честно, не могу сейчас тебе сказать. Давай ты отдохнёшь, и потом обсудим.       — Va bene. О, точно, Я был ещё в Палаццо Альтемпс. Там статуи такие: без рук, без лиц, но такие живые. У каждой стены в Риме есть своя история, свои шрамы. Я даже скучал по любимым трещинам на фасаде моего дома.       — Ты правда помнишь трещины?       — Certamente! Они как родинки на теле. Своё всегда узнаёшь, — он вздохнул, взгляд стал мечтательным. — Когда мы переедем, я покажу тебе всё: улицы, кофейни, все мои любимые места, мой дом, где я рос и учился ходить и говорить, мою школу.       Официантка принесла их заказ: овощной салат с курицей для Субина и пасту с песто и фисташками для Ёнджуна, сервированные на высшем уровне. Избежав палочек в корзинке, он взял вилку.       — И по приезде мы сходим в какой-нибудь ресторан?       — Pizzeria de Remo! И только. Закажем брускетты с анчоусами. И неаполитанскую пиццу, конечно, её должен попробовать каждый, кто приезжает в Италию — истинный вкус Неаполя. Я буду рисовать тебя на салфетке, а ты будешь делать вид, что тебе неловко, но потом спрячешь её в карман. Как в нашу первую встречу. А потом мы поедем по Риму, и вечером вернёмся к ужину домой, где ты со всеми познакомишься. И купим моей племяннице цветы.       Субин улыбнулся.       — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Возможно, — хихикнул Ёнджун. — И всё же мне бы хотелось, чтобы это стало правдой.       После долгого перелёта и ночной изматывающей голодовки хотелось слопать что-нибудь ещё, кроме небольшой порции пасты, но Ёнджун остановил себя и уложил вилку в углубление тарелки, покрытой остывшим соусом песто. Вкус базилика с чёрным перцем и пармезаном остался лишь фантомным воспоминанием об обеде.       — Дома есть что перекусить?       — Не наелся?       — Эх, не знаю… надо дать еде усесться.       — Хочешь ещё посидеть или пойдём?       — Устал… лучше пойдём домой. Мечтаю отоспаться.       Такси вызвали с тонкой полосы тротуара рядом с кафе. Ёнджун скучающе опёрся на стоящий чемодан и стал рассматривать город, плавясь под палящим солнцем, а потом выпрямился и стал перепроверять содержимое сумки, чтобы ничего не забыть и не потерять — голова совсем не соображала.       — А очки…?       Субин улыбнулся и мягко спустил их с головы Ёнджуна на переносицу.       — А… Спасибо, милый.       Ехать им было до самого Мапо-гу, около часа на машине с учётом пробок, и Ёнджун уже видел, как он расслабится в салоне. Может, они с Субином ещё поболтают о чём-то, а может, он достанет читалку и продолжит путешествовать по морям вместе с капитаном Бладом. Пришло уведомление из приложения, к ним ехал серебристый «Хёндай Грандер». Ёнджун покачивался на месте с пяток на носки, и Субин не удержался, потрепал его по волосам, и Ёнджун ласково прибился к его руке, обнимая за бицепс.       — Кошма-а-арно устал… он там скоро? — промычал он, заглядывая в телефон парня.       — Агап. Потерпи немного.       Машина подъехала плавно, тихо замирая у обочины. Водитель вышел — мужчина лет пятидесяти с вежливой улыбкой — и помог закинуть чемодан Ёнджуна в багажник. В салоне было прохладно и пахло кондиционером для белья и апельсинами, что немного давило на виски. Ёнджун устроился вместе с Субином на задних сиденьях и уложил голову ему на плечо. Такси выехало со стороны улицы Йонмучжан-киль, проехало несколько перекрёстков по узенькой полосе между тут и там припаркованными старыми машинами, минуя велосипедный рынок с раскиданными запчастями, возле которого сидела старая дворовая собака и ела из миски корм, всюду стояли на парковках мопеды и квадроциклы, водитель притормаживал у знаков «Детская зона» и медленно продвигался у жёлто-белых зебр. Канцелярские магазины, подвальные сешки с пыльной одеждой, снующие из переулка в переулок велосипедисты.       На выезде к большому перекрёстку они остановились по сигналу светофора, и Ёнджун глянул в окно на стоящий рядом мини-бус, из которого трое покатых мужчин выгружали баллоны с газом. Он напрягся и прижался ближе к Субину, надеясь, что они не взорвутся прямо здесь и сейчас. К счастью, загорелся зелёный свет, и такси отправилось по Сонсуиль-киль к главной дороге, соединяющей районы южного берега Сеула.       — В Сеуле всё так же красиво. Люблю сеульский июль. Правда, потом август дождливый… Единственное, по чему я точно не скучал, — это по столичным пробкам, — усмехнулся Ёнджун, когда машина остановилась на светофоре у станции метро.       — А я скучал по тебе, — ответил Субин мягко. — За этот месяц много чего произошло, особенно на работе. Вот вроде много лет работаю учителем, и каждый год будто заново понимаю, насколько сильно устают учителя.       Он начал рассказывать о том, как у них в младшей школе Кёдон сейчас почти без передышки идут тесты, как младшие классы — особенно третьеклашки — начинают сачковать, не делают домашнее задание, ленятся. Один мальчик на днях уснул прямо за партой, а одна девочка принесла в портфеле трёх улиток, чтобы показать на перемене. Машина медленно вырулила на мост, и за окном развернулась размеренная панорама Хангана, немного дрожащая от жары, словно мираж. Река бликовала в полуденных лучах, на велосипедных дорожках катались подростки, иногда понтуясь и выполняя глупые трюки, кто-то устраивал пикник под навесом, молодые семьи и парочки. Субин опустил окно, и в салон залетел прохладный воздух, наполненный морским солёным запахом, и взъерошил их волосы и вздул одежду. Ёнджун пригладил свою рубашку и прощупал под тканью острое очертание нательного крестика.       — Младшеклашки — как батарейки без кнопки «выкл», — усмехнулся он. — На прошлой неделе один мальчик у меня на уроке начал кидать теннисные мячики в корзину, крича, что он на Олимпиаде. А вторая половина класса решила, что они теперь судьи.       — И кто победил? — спросил Ёнджун, улыбаясь.       — Корзина. Он так и не попал ни разу, — ответил Субин и покачал головой. — А ещё вчера девочка из второго класса залезла на гимнастическую скамейку и не хотела слезать, пока я не назову её «властелиншей спортзала».       — Надеюсь, ты подчинился властелинше, — фыркнул Ёнджун.       — Сдаюсь каждый раз перед их очаровательными мордочками. Все уже выдохлись. Осталось три недели до каникул, и их энергия бьёт всё сильнее, а у учителей она на нуле. На прошлой неделе один из самых застенчивых мальчиков — Хёнсо, он обычно молчит и стоит в сторонке, ты помнишь — вдруг сам подошёл ко мне и сказал: «Учитель Чхве, а можно я сегодня попробую быть тренером?» Я чуть не прослезился. И дал ему свисток, и помогал ему. Он большая молодчина.       — Какая прелесть, — с умилением произнёс Ёнджун, сводя брови и выпячивая нижнюю губу. — Какие они всё-таки все лапочки.       — Агап. А ещё один мой любимый момент: девочки из третьего класса придумали «танец победителя» для того, кто выигрывает в команде. Там какие-то прыжки, хлопки — и под конец они кричат мне: «Учитель Чхве, вы обязаны повторить!» Я уже три раза исполнял их танец. Думаю, скоро меня запишут на видео и выставят в Тик-Ток.       — Ужас, — засмеялся Ёнджун. — Покажешь мне хоть пару движений?       — Да, заставлю тебя выучить и будешь плясать потом вместе со мной. Не одному же позориться на весь Тик-Ток. Я ещё с Кариной пару раз встречался, — продолжил Субин. — Мы ходили в Музей искусств Мимезис. Мне не очень зашло, хотя Карине понравилось. Не очень понимаю современное искусство. Не знаю, что в этом музее такого.       Ёнджун посмотрел на него внимательнее, чуть пожевал щёку и глубоко выдохнул.       — Так-то Музей искусств Мимезис спроектировал португальский архитектор Альваро Сиза и потратил на него более семи лет. Сам музей и есть достопримечательность, он самодостаточен для интереса зрителя, дизайн музея на самом деле представляет собой кошку. И, к слову, там проходят выставки, и очень даже богатые. Это просто вы дурачки, пошли смотреть на пустой музей.       — Ой, да ладно. Я всё равно в этом ничего не понимаю, ты же знаешь.       — Эх. Знаю.       Такси свернуло в район Хапджон. Здания стали ниже, уютнее, дорога вела их подальше от городского шума к жилым комплексам и переплетениям дворов, в которых легко заплутать иностранцу. Через опущенное окно стали доходить житейские домашние запахи еды: жареный кунжут, кальмары, кофе. Около супермаркета «Джей-Си25» висела гирлянда с надписью: «К лету готовы!» Им осталось всего несколько кварталов, свернуть налево — и они будут на месте. Ёнджун уже предвкушал, как он примет освежающий душ, вымоется до скрипа кожи, намажется кремами и завалится спать в прохладную постель под работающий потолочный вентилятор.       Вот он четырёхзвёздочный отель с выходом на крышу и раскрытыми малахитовыми зонтиками; двухэтажное здание «Техас Биг» с корейским барбекю, покрашенное неумело в чёрный с горящим пламенем; ещё сеть подпольных баров, к которым ведёт тёмный-тёмный спуск, словно в саму преисподнюю или логово вампира; круглосуточный магазинчик «Министоп», в котором основной контингент покупателей — школьники; караоке с гигантский вывеской на половину здания; занявший два этажа углового здания индийский ресторан, украшенный в лучших традициях жёлто-оранжевыми кирпичами и слепящими даже в дневное время огнями; здание компьютерного клуба и магазина детских игрушек.       Когда машина остановилась у нужного дома, Субин вышел первым и расплатился через приложение. Водитель снова помог с чемоданом.       — Grazie! — с улыбкой поблагодарил Ёнджун мужчину и вложил в чаевые конфетку крем-лакрица.       — Ты всем их раздаёшь?       — Я приучаю людей к хорошему вкусу. Пошли домой.       Пятиэтажка, в которой они жили, не новая — серая штукатурка кое-где потрескалась, на балконах сушились полотенца и одеяла, а у первого этажа стоял кривой ящик с засохшими цветами, забытый жильцами. В этом году обещали заняться обновлением фасада и перекрасить стены, но пока что есть, то есть. Они стали подниматься по узкой лестнице. Лифта в доме нет, и Субин тяжело вздохнул, вынужденный тащить в руке чужой чемодан, кое-где побитый в жестоких чемоданных боях. Они жили на третьем этаже, и к нему Субин уже весь выдохся, немного жалея о том, что так до сих пор и не стал ходить в спортзал. Табличка с их фамилиями у двери чуть поцарапана, под ней прилеплен маленький магнитик в виде кота — подарок одной из мамочек с арт-занятия.       Внутри пахло арома-палочками с ладаном и чуть-чуть — кошачьим кормом. Свежо и тихо. Сквозь открытое окно на кухне тянулся воздух прямиком с реки, по подоконникам скакали полоски света сквозь жалюзи, где-то слышно, как на улице хлопнула дверца машины и в ответ залаяла собака. Стены тона крем-брюле, кое-где кривовато повешены детские рисунки, подаренные в центре от любимых малышей, на комоде и полках лежали вразнобой краски, керамика, на полу у дивана лежали мяч для йоги, сложенный коврик, изрядно исцарапанный кошкой, и несколько гантелей. Над диваном висела большая доска со стикерами и планами уроков. Квартира немного загромождена, но в ней было крайне уютно, как в тёплой чашке чая с молоком; каждую деталь здесь они сотворяли вместе, и квартира дышала их двойственным биением сердец. Деревянный пол слегка поскрипывал, а в спальню вела занавеска вместо двери — давно обещали заменить, но так и не сделали. И так было довольно симпатично. Ёнджун даже подумывал повесить кисею из бусин.       Из-за дивана вышла чёрно-белая пенсионерка на четырёх лапках. Она вяло потянулась, разминая мышцы, вскинула хвост трубой и подошла к Ёнджну, потираясь полысевшим боком о его ногу.       — Гата, ты что, даже не обиделась? — прошептал он и опустился на колени, чтобы затискать кошку. Она легла на спину, подставляя живот его пальцам, и замурчала. — Я же уехал на целый месяц! Это что, тебя Субин-и тут забалдевал…       С комода из большой клетки, оборудованной поленьями, корой и лабиринтами, запищал проснувшийся хомяк. Обычно сонный в дневное время и жутко шумный в ночное, он словно почувствовал возвращение второго хозяина — вероятно, учуял хищным носом новый запах — и вылез поглазеть, забираясь по стенам клетки до самого потолка. Ёнджун рассмеялся и, умостив кошку на своих плечах, пошёл нарезать немного свежей зелени маленькому другу.       Субин же взял на себя ответственность отнести чемодан в спальню и забросил его в угол, включил тёплый свет в ванной и достал из ящика под умывальником свежее, пахнущее кондиционером полотенце бордового цвета. Там же он переоделся в свободную серую майку, оголяющую его руки, и домашние шорты с небольшой дыркой у кармана. Ёнджун уже сидел за обеденным столом, воруя шоколадные конфеты с гранолой из стеклянной пиалы, и переподключался к их домашнему роутеру. Субин заглянул в верхний шкаф над столешницей:       — Хочешь рамен? У нас ещё остался тот, что ты любишь. С чили и грибами. А я себе сделаю с яйцом и кинзой.       Солнце заливало кухню и отражалось на плитке с имитацией мрамора, которую они год назад совместными усилиями поклали между верхними шкафами и столешницей с электронной плитой.       — Субин-и, ты просто ангел! Конечно, хочу! Ты пока свари, а я позвоню родным, обещал им по прилёту.       — По прилёте.       — Не занудствуй, иначе буду говорить на итальянском. Я, между прочим, говорю на корейском только чтобы ты понял меня. Не ценишь меня совсем… Так всё, ладно, я звоню.       Экран телефона загорелся и высветил на обоях совместную фотографию с Субином у аллеи возле Хангана, тонкими пальцами Ёнджун прочертил ключ в форме буквы «S» и зашёл в «Телеграм». Субин всегда шутил, что как обладателю «Телеграма» Ёнджуну наверняка стоило заняться продажей наркотиков, на что Ёнджун морщился и крутил у виска, весьма экспрессивно доказывая, что «Телеграм» в сотни раз удобнее их дурацкого «КакаоТолка». Субин взял небольшую кастрюльку, залил в неё воды и поставил кипятиться. «Сыр добавить?» — Ёнджун довольно кивнул и показал ему три пальца, а затем отжал значок видеозвонка в диалоге рядом с чёрно-белой бумерской аватаркой отца. Неприятный громкий звонок пронзил слух, но вскоре салатово-лиловые обои чата сменились нечёткой картинкой: его отец с короткими поседевшими волосами сидел в кресле на фоне летней кухни и пил кофе с лимоном; у них сейчас должно быть семь часов утра.       — Papà! Sono a casa. Va tutto bene. Arrivati ​​qualche ora fa, siamo usciti a mangiare. Adesso siamo già a casa.       — Figlio! Finalmente. Sei vivo? Com'è la strada? Stai mangiando bene?       — Bene. Ecco, Soobin sta cucinando. Allora… — он поменял камеру и приблизил к электронной плите, чтобы отец увидел, как Субин ловко закинул сухой брикет лапши в кастрюлю, и добавил с усмешкой: — È quasi un ristorante Michelin.       Субин услышал своё имя, обернулся через плечо и помахал смущённо рукой в камеру:       — Сеньор Чхве, бомжурно! Мы хорошо поели в кафе, клянусь! Э… He eat… э…       — Dice che abbiamo mangiato bene al caffè, — сказал Ёнджун, возвращая обзор на себя и крадя ещё одну конфетку из пиалы, открывая её зубами. — Io ho ordinato la pasta, Soobin ha mangiato l'insalata. Mi manca già la nostra cucina. Non so come potrò resistere un altro anno.       — Ti avevo detto che dovevi restare. Se lui non vuole, puoi trovarti un altro ragazzo o una ragazza qui, e…       — Papà, ne abbiamo già parlato. Penso io a quei due pagliacci, — раздражённо фыркнул Ёнджун, хмуря брови.       Из кастрюли уже шёл ароматный пар. Субин разрезал ножницами пакетик с приправой и забросил в воду, шурша упаковкой, затем залил, как любит Ёнджун, острой пасты и добавил немного кокосового молока. На сковородке на другой конфорке он жарил яичницу с хрустящими краями — она пойдёт в его миску. Ёнджун сменил тему и стал рассказывать отцу про дорогу из аэропорта, про кафе в Сонсу-доне, про то, как Субин вёз чемодан, будто таскал мешок цемента. Камера иногда подрагивала от его смеха или вовсе пропадала — в Риме интернет частенько сбоит.       — Dì alla mamma che usiamo spesso i suoi asciugamani.       — Va bene, figliolo. La cosa principale è che tu sia arrivato sano e salvo. E tuttavia, pensa a quello che ti ho detto.       — Non dimenticare che ti sto rispondendo a questo. Pa-pa!       Когда звонок закончился, лапша уже дымилась в глубоких мисках. Алый бульон в миске Ёнджуна прятался под тремя ломтиками плавленого чеддера, который он не стал перемешивать, а мягко подцепил вилкой и съел, громко дыша от кипятка на языке. Субин достал из холодильника бутылку холодной воды, из морозильника достал контейнер со льдом, перемешанным с цедрой и соком лимона, и с грохотом добавил в стеклянные стаканы. Стол, приставленный к подоконнику, позволял смотреть на раскрытый перед ними пейзаж реки, ныряющей под мосты, что к ночи начнут перемигиваться сотнями огней.       — Сейчас бы вина.       — К рамёну?       — Надо было к пасте. Но я слишком сильно хотел холодный кофе.       — Нет вина у нас. Да и не стоит с ранья пить.       — Да разве это выпивка? Это для души.       Мытьё посуды взял на себя Ёнджун. Субин имел привычку бросать всё использованное на столе, а потому Ёнджун после каждого его кулинарного кордебалета был вынужден вымывать тумбочки, посуду и плиту, чего делать он крайне не любил, но, как говорится, любишь поесть — люби и сковородки драить. Особенно если кормит тебя кто-то другой. Как только посуда была вымыта, а кухня сияла, Ёнджун потянулся ладонями к потолку, зевая и растягивая больную спину:       — Чувствую себя ковром-самолётом, которого после свадьбы Алладин и Жасмин закинули на пол в прихожую. Мятый, пыльный, нуждающийся в омовении и любви. Я в душ.       Субин рассмеялся.       — Только не утопи косметичку. Полка в ванной всё ещё качается. Откуда у тебя такие сравнения?       — Подумал, что ковёр здесь мягкий в ванной, мягче, чем у нас в Риме перед кабинкой; потом вспомнил, как мы ездили в «Рэйнбоу Мэджиклэнд» с племянницей и она осталась под таким впечатлением, что мы после были вынуждены смотреть с ней «Алладина», «Покахонтас» и «Мулан». Она сказала, что ты похож на Ли Шанга. Только «он посильнее и красивее», — Ёнджун улыбнулся, уходя в коридор. — Но я не жалуюсь, amore!       Через минуту в ванной включился напор воды, и с шумом забарабанил душ. Ёнджун мылся тщательно: будто хотел смыть всю дорогу, перелеты, чужие разговоры, кондиционер в самолёте. Сначала тело, потом дважды голова, потом снова тело — и в конце просто стоял, подставив лицо струе, расправляя плечи. Ему очень не хватало фитнеса, которым он занимался несколько раз в неделю здесь, и за месяц в Италии его тело подзабыло о тренировках, пусть он время от времени занимался йогой, и мышцы были готовы вот-вот сдуться. Вода слегка окрашивалась в малиновый, когда Ёнджун мылил голову окрашивающим шампунем, и, обтеревшись полотенцем и повязав его на бёдрах, он тщательно промыл за собой кабинку, заставляя всё залиться в сток.       В коридор он вышел уже в любимой пижаме с рукавами и длинными штанинами в синюю клетку и первым делом загрузил стирку на балконе: вещи из чемодана, поношенные и чистые, носки, нижнее бельё, подушку для самолёта и новые вещи, прикупленные перед самым вылетом. Загрузив всё и включив стиральную машину, он с заискивающей улыбкой достал аккуратно сложенные две футболки и подошёл со спины к Субину, который переключал телевизор и рылся в новинках «Эппл ТВ+».       — Сюрприз! Я привёз тебе кое-что, что ты хотел! Я случайно проходил мимо…       В его руках была мерчовая чёрная футболка с принтом девушки с синими волосами, собранными в косу, и огромной пушкой в два раза больше её самой, неоново-розовое «Джинкс» украшало фон, и как только Субин удивлённо взял футболку своего два-экс-эль размера, Ёнджун вынул из чемодана коллекционную фигурку от «Фанко Поп» — мохнатый бело-золотой зверёнок с большими ушами, похожий на тролля.       — Это же Хеймердингер!       — Да, наверное, — улыбнулся Ёнджун. — Я увидел его и вспомнил, что ты мне его показывал. Мне сказали, что тут на подставке есть автограф создателей…       — Я, конечно, больше люблю Силко и Ишу, но всё равно спасибо! Как круто! У нас я вообще не видел мерча, думал заказывать с «Амазона»…       — Всегда пожалуйста, — мягко улыбнулся Ёнджун, внутренне приуныв, что он купил не любимых героев своего парня. Но, раз Субин сказал, что всё хорошо, значит, наверное, так и есть…       На журнальном столике у дивана лежала его дорожная косметичка — аккуратный черный кейс с выдвижными отделениями. Он взял её в ванную, поставил на край раковины и разложил всё по полочкам: тонер, эмульсия, сыворотка, увлажняющий гель, подглазный крем, маска с центеллой. В ванную комнату заглянул Субин, уже переодевшийся в футболку. Он пригладил широкую грудную клетку, очерчивая пальцами шершавый твёрдый принт, ещё не успевший потрескаться от носки, и разулыбался в зубы. У Ёнджуна отлегло от сердца — значит, правда нравится. Он застыл с зубной щёткой в зубах.       — И хах?       — Блеск!       Субин подошёл, чмокнул своего парня в упругую щёку со вкусом горького крема и пошёл красоваться перед зеркалом. Ёнджун с облегчением закончил с водными процедурами, протёр руки и шею и забрался в прохладную двуспальную кровать, нащупывая рукой пульт и переключая с «Эппл ТВ+» на вкладку «Ютуба». Первым в рекомендациях вышел тревел-блог, и он включил его себе на фон, сбавляя громкость до минимума: пара из девушки и парня ходила по какому-то старому рынку на Чеджу, пробуя уличную еду.       Кошка вспрыгнула на кровать, помяла лапами одеяло и залезла между ног Ёнджуна, свернулась в шарик и стала намываться, причмокивая. Пахло палочками для дома, за полутораметровым спальным окном шумела убаюкивающе река Хан, и Ёнджун, закрывая глаза и слушая разговоры из динамика приставки, представил себе залитые солнечные улицы Рима, по которым когда-то они будут гулять вместе с Субином. Женатые. И, возможно, у них наконец-то появятся собственные дети.