Полотно Баския

I know a place downtown, babe, if you wanna go

I'm gonna show you how this Italian amor

Is gonna love you harder than ever before

You will like it

      Неаполь летом не был похож ни на одно другое место на Земле. Он пел улицами, залитыми горячим солнцем, старинной брусчаткой, по которой прошли века; пел в окнах, где пульсировали занавески от солёного морского ветра; пел в каждой чашке кофе, поданной с безмятежной неторопливостью, которую можно позволить себе только здесь, в городе, где никто никуда не спешит, потому что спешка не укладывается в ритм моря.       Утренний свет в Неаполе как дыхание итальянских богов: золотой, тёплый, глубокий. Он струился по крышам домов, крался по висящей сушке, гладил кирпичные стены, увитые жасмином. Белоснежные простыни развевались над переулками, как паруса над улицами. Звенели ложка о фарфор, люди завтракали во внутреннем дворике, скрытом от глаз, но не от слуха, смеялись и обсуждали планы на день, соседей, коллег по работе.       Старый квартал Спакканаполи резал город пополам, как шрам памяти, и здесь всё пропитано жизнью: запах моцареллы, пролитый «Лимончелло», мокрые ступени, по которым юная девчушка с волнистыми волосами и подбитыми коленками бежала босиком за багетом. Фрукты на деревьях росли яркие, как католические витражи. Лица прохожих — как портреты Караваджо, Тициана, Модильяни. Голоса звучали громко, сердечно. Спор, любовь, смех и упрёки тут давно перепутались в один нескончаемый разговор.       Набережная Карраччоло, словно сцена, на которой море играло главную роль, сияло под солнцем, а воздух был напитан солью, лимоном и бензином от весп, снующих по улицам, как пчёлы в улье. На борту рыбацкой лодки старик распутывал сеть, качаясь на мелких волн и отгоняя от себя крикливых чаек. Они вопили, похожие на плач младенца. Дети кидались мячом в тени олив, прячась от жаркого полдня, и купались, загребая холодную воду из фонтанов.       Ветер с моря был тёплым, перебирал волосы, словно проверял, не выросли ли новые за год, играл с воротами рубашек, приносил соль на губах и лёгкий румянец на щеках. С высоты, где они устроились, Неаполь раскрывался словно карта: вся долина домов, склонов и крыш спускалась вниз, сливаясь с заливом, который сегодня был удивительно голубым.       Кай сидел на складном стуле, чуть сбоку от мольберта, чтобы не загораживать вид. На нём была простая белая льняная рубашка с расстёгнутыми первыми пуговицами и короткие светло-серые брюки, подкатанные выше щиколоток. Он снял сандалии и поставил ноги на горячие камни, вытянувшись, как будто тянулся к солнцу. Его поза была расслабленной, почти театральной. Взгляд в сторону, волосы тронуты ветром, рука небрежно касалась колена.       Ёнджун стоял за мольбертом прищуренно, с кистью в руке. Он был в тёмно-синей рубашке, закатанной до локтей, и старых бежевых брюках, испачканных в краске; он откопал их в своих залежах школьных вещей и не носил их больше никуда, кроме как на этюды, которые остались воспоминаниями его итальянского сердца. За год он будто обмяк, растаял в самом себе и жизни, стал тише и нежнее, взрослее. Он не думал о будущем так часто, наслаждался каждой минутой, отказался от соцсетей и посещал культурные места почти каждую неделю. И в этой тишине он нашёл уверенность, которую прежде играл, а теперь он ею жил.       — Ты улыбаешься, — заметил он, не отрывая взгляда от холста.       — Это потому что ты смотришь на меня, — отозвался Кай, пытаясь скрыть улыбку, но она как назло резала щёки, мешая Ёнджуну писать лицо маслом.       Картина складывалась в светлых мазках: море за спиной размытое и живое, выписанное мастихином и подравненное жёсткой кистью, блестящее едва ли сильнее, чем в настоящем; небо покрыто мягкими смазанными облаками, которые он отписал пальцами; очертания Кая, сидящего к солнцу лицом, его кожа, впитавшая тёплый золотистый тон лета, и волосы, тронутые медью. Его лицо Ёнджун наметил пальцами, начиная с пятен и переходя к деталям. Его сердце грелось от любви и нежности. Рисовать татуировки было не очень удобно, и он сделал лишь смазанные мазки тонкой жёсткой кистью, царапая натянутый холст.

We're gonna get sky-high and create a new world

Where somebody might die, but nobody gets hurt

And if it sounds good for you, baby, just say the word

You will like it

      Прошёл год, и они изменились.       Кай тоже стал спокойнее и глубже. Он научился философствовать, мыслить, подходить к делу творчески. Его легкомыслие перестало быть бронёй, оно стало настоящим: ему больше не надо было прятаться, чтобы быть собой. Он знал, кто он есть, и в этом знании хранилось тепло. Они повлияли друг на друга в хорошем уклоне, поделились своими чертами, жили душа в душу и ссорились разве что из-за того, что один забывал вытаскивать капсулу из кофе-машины, а второй ест, но без удовольствия. Они стали одним человеком: общие увлечения, крепкая семья, везде ходили вместе и держались близко друг к дружке, вместе выбирали себе жертву для безжалостного флирта на фестивалях и вечеринках, вместе затем после насыщенного праздника уезжали домой.       — Почти готов, — сказал он, отступив на шаг назад от картины, выявляя недостатки.       — Долго ещё сидеть.       — Минут пятнадцать.       — А потом ты обещал мне, что…       — Помню, милый, помню. Сиди на попе ровно.       — Я сижу так уже три часа.       — И ещё три сидеть будешь, если не закроешься.       Балкон их маленькой квартиры выходил на запад. Солнце тонуло в море, окрашивая горизонт золотом, розовым, глубоким лососевым, словно кистью размазывая свет по черепице. С балкона открывался вид на пыльные крыши старых домов, на висящее между окнами бельё, на клумбы на чужих подоконниках и крики чаек. Где-то вдали играла лёгкая, старомодная музыка из радиоприёмника в местном маленьком кафе. Море было видно не целиком, а только кусочек, видимый в окне, будто почтовая марка или магнитик на холодильник.       Круглый столик на балконе был накрыт: простая льняная скатерть, пара бокалов, бутылка белого вина, тарелки с жареными артишоками, паста с вонголе в чесночном соусе и миска с ломтиками персика, политых мёдом. Кусок пармезана уже был надломлен, нож воткнут в середину. Кай сидел, поджав одну ногу под себя, в тонкой чёрной майке и свободных пижамных штанах. Его волосы были влажными после душа и продолжали подсыхать прямо на ветру. На столе рядом с ним лежала салфетка, на которой он рассеянно рисовал вилкой круги от капель масла. Он был загорел, расслаблен, почти неузнаваем от того, как легко вписался в эту жизнь.       Ёнджун вышел на балкон. Даже дома он выглядел безупречно: во флисовом сером костюме с кардиганом, съехавшим на одно плечо, из-под него выглядывалй розовым топ с кроликом «Плейбой», волосы быи зачёсаны назад очками, в ушах блестели золотые серёжки-капли. На мизинце блестело кольцо, небрежно подобранное к настроению, а на безымянном сверкало тонкое колечко со сверкающими камешками. Он опустился на своё место напротив Кая и подложил полотенце на колени.       — Завтра надо будет всё-таки купить ещё свечей, — заметил он, взглянув на стеклянные стаканчики с воском, из которых одна уже догорала.       — Или гирлянду. Мне понравилась та, которую мы видели на побережье. С жёлтыми огоньками, — ответил Кай, подливая им вина.       — Кстати, мама вчера написала.       Кай чуть напрягся.       — Что говорит?       — Что уже заказала столик. Они ждут нас на следующей неделе в Риме, но сказали, что мы должны будем себе снять жильё, потому что мою комнату заняла моя племяшка, приехавшая к ним на лето.       — Прекрасно, ещё не приехали, а уже выгнали из дома, — усмехнулся он.       — Да ладно. Мне уже двадцать семь, не время жить у родителей даже на каникулах. Да и хорошо, что возможность снять квартиру у нас есть.       Из-за открытого окна квартиры доносились звуки: мурлыканье рыжей бестии, стрекот игрушки; старушка же лежала прямо на подушке в спальне, закопавшись в расстёгнутую джинсовую куртку, и посапывала, прожив ещё один счастливый год своей кошачьей пенсии. Квартира была крошечной, но они превратили её в пространство, куда хотелось возвращаться. На подоконнике стояло несколько горшков с микро-зеленью, Кай бережно ухаживал за базиликом и тимьяном. На полках в гостиной размещены книги на разных языках, разбросанные как попало; альбомы с иллюстрациями; статуэтки аниме-персонажей Кая по соседству с флаконами духов в виде голых женских тел, кольцами и сумками Ёнджуна. Вешалка у двери вся увешана шляпами и платками, на холодильнике висели фотографии на полароид: с пляжа, из поезда, из фотобудки на улице. Были и старые фотографии из Сеула.       — Я удивлён, но я даже не скучаю по Корее. Казалось бы, прожил там всю жизнь, а вернуться не хочется. Я думал, что адаптация пройдёт тяжело, но вот сколько времени прошло, я всё жду, когда этот день настанет. А он не настаёт.       — Потому что у тебя есть я, — сказал Ёнджун. — Я помогаю тебе во всём, и поэтому легче. Если бы мы переезжали вместе в новое место, тогда было бы сложно, соглашусь… А так…       — Возможно. Разве что на заочке сложно учиться.       — Да конечно, — улыбнулся Ёнджун. — Ты просто ленишься. Палками надо заставлять.       — Ну не-е-е-ет.       — Ну да-а-а-а. Ну ничего. Осталось недолго тебе учиться.       — Скучаю, разве что, по коллективу в «Уродливом обществе». В здешних барах всё иначе.       — Главное что в синагоге тебе понравилось.       — Это правда. Вот там точно все свои. Жаль, что зимой мы так и не попали на Хануку.       — Угу. Сходим в этом году? А потом в Рим на Новый год. Будем всю ночь гулять по городу и фестивалям.       — Давай!

It's 5 АМ

We feel so good, it's almost frightening

It's 5 AM

I'm made for you, we can't deny it

      Лето в Сеуле выдалось особенно душным: воздух стоял плотный, как пар, и на светофорах люди жались в тень под вывесками магазинов, спасаясь от зноя. Но в танцевальной студии «1MILLION», на четвёртом этаже серого здания в районе Синса, стояла совсем иная жара — жара от ритма, драйва и неутихающей энергии лучших танцоров Кореи.       Минджон стояла у зеркала, грудь тяжело вздымалась от выдоха, пот стекал по шее, и рубашка прилипала к спине. Она только что закончила репетицию с группой промежуточного уровня. Теперь она уже не новичок, но до преподавательского состава ещё множество больших шагов. На кастинг она пришла почти спонтанно в декабре с зимним бронхитом, но с горящими глазами, потому как открылся набор, и пусть в её планах не было ближайшие годы записываться куда-то так высоко, но показалось, что онаупускает шанс. Она станцевала перед жюри, в числе которых был её любимый Бэк Куён, и осталась. Её приняли. Это был лучший день в её жизни.       С тех пор всё закрутилось: ранние подъёмы, две пары сменной обуви в рюкзаке, бесконечные тренировки и синяки на коленях. Она была счастлива. Она больше не чувствовала себя потерянной в мире, девочкой без цели и амбиций. И пусть путь ей стал трудным, зато определённым. Вечерами она задерживалась в студии одна, отрабатывая связки у зеркала под медленный хип-хоп, а когда возвращалась домой, скидывала сторис с танцами, с хештегами вроде #futurechoreographer и #1milliondream. Она получала много комплиментов, её аудитория росла, и она всё предавалась мечтам о том, что когда-то и сама будет вести свою команду цыплят, а может, когда-то её позовут ставить хореографии звёздам. Или позовут в шоу на выживание в качестве жюри, как это было у Бэк Куёна в прошлом году, когда его пригласили на «Бойс-Ту-Плэнет».       — Минджон, — крикнула ей из коридора старшая участница, когда она уже собрала вещи и собиралась идти домой: время приближалось к двенадцати ночи, — ты и на выходных будешь тренироваться? Мы планировали сходить в лапшичную всем составом. Йечан-сонбэнним пригласил!       — Не-а! Ты думала, я так просто сюда попала? — засмеялась Минджон, стряхивая с лба мокрую чёлку. — Я теперь вообще отдыхаю по расписанию! На выходных времени не будет! Вот если бы нас пригласил Бэк Куён-сонбэнним, тогда я бы подумала. Или Лия Ким-сонбэнним. Или Эми-сонбэнним…       — Ну ты тоже губу не раскатывай.       Тем временем в другой части города, в комнате общежития гуманитарного факультета университета Корё, Тэхён сидел, закинув ногу на ногу, и печатал на ноутбуке последнюю часть своей колонки. Тема: «Новая этика в цифровом пространстве: как культура кансела переосмысляется молодёжью Кореи». Он был лучшим в потоке. Не гнался за оценками, а писал остро, ясно и с хлёсткой иронией, у него был своей уникальный стиль, который прослеживался ещё в школьные времена, когда они вели школьную газету. Его статьи уже публиковали в студенческой колонке, а один его текст — о независимых СМИ в эпоху алгоритмов — подхватил онлайн-журнал, и он даже получил за это первый гонорар. Куратор и декан были им впечатлены, и ему организовали встречу с главным редактором газеты «Чосон Ильбо» Ким Чанхи.       — Ты опять не идёшь на вечеринку факультета? — спросил его одногруппник и сосед по комнате.       — Слушай, мне дописать надо, — он махнул рукой, не отрывая взгляда от экрана. — И вообще, я буду на Сеульском Молодёжном Медиа-Толке в сентябре. Мне нужно подать тезисы.       — Бу-бу-бу. Ботан.       Они с Минджон иногда виделись, но встречи их стали редки, графики не совпадали, подруга вообще из агентства практически не вылезала. Они любили встречаться в тонкацу-ресторанчике, и всегда Минджон приходила туда вся перебинтованная и избитая, словно она не танцевала, а ходила на бокс, а Тэхён приходил с сумкой, полной бумаг, и постоянно записывал в блокноте новые идеи для статей, которые мелькали в их разговорах — они обсуждали свежие новости шоу-бизнеса и медиа, и он находил вещи, которые могли бы стрельнуть.       — Ты скоро станешь известной, так что пообещай, что я буду первым, кто возьмёт у тебя интервью, — усмехался он.       — Только если ты не продашь меня жёлтой прессе, — хмыкала она в ответ. — А то вы, репортёришки, готовы на всё ради денег.       — Вот какого ты обо мне мнения. Ну понятно всё, подруга.

Before I found this place I was feeling so blue

But then it turned me out, let it do it to you

It's not a one-night stand if it turns into two

Oh, I like it

      Город на юге от Сеула жил в размеренной летней суете: школьники гоняли мяч в скверах, только-только ушедшие на полутора месячные каникулы, бабушки продавали арбузы с тележек у станций, а над рекой Хвангу, что петляла через центральную часть Ённина, тянулся лёгкий утренний пар. По набережной шли Субин и Карина, чуть придерживая друг друга за руки. Карина надела на прогулку спортивные штаны, стянув резинку пониже, оголяя поясницу, и футболку; правда, и то, и другое стало ей мало с тех пор, как её живот красиво округлялся — шестой месяц, и уже невозможно было не заметить. Она нередко поглаживала себя по животу, который ещё не опустился, и довольствовалась днями, когда помощь бандажа не нужна была. Светлая панама прятала лицо от солнца, а её шаги были медленными. Субин носил на плече её сумочку. Карина с момента беременности изменилась, и гинеколог объяснил им, что это из-за гормонов. Карина, и без того эмоциональная, стала всё более неконтролируемой и иногда агрессивной, и Субин, к своему же удивлению, спокойно воспринял такие перемены, держа в голове, что это временно. Она всё чаще останавливала Субина, чтобы перевести дыхание, или указать на проходящего милого пёсика на поводке, или просто выдохнуть, указывая на реку:       — О, смотри, какие мальки! Обалдеть, их целая туча…       — Давай присядем, — мягко сказал Субин, обводя взглядом свободную лавочку у тени от клёна. — У нас есть ещё время, а ты уже подустала, да?       — Нет-нет, я в норме! Мы точно не опоздаем?       — Нет. Бомгю мне только что написал, они ещё заезжают за патиссонами. У Патриции какая-то внезапная тяга к овощам.       Карина хихикнула и взяла его под руку.       — У нас на сладкое, у них на овощи.       — Угу.       Ресторан, куда они направлялись, был старым заведением у воды, с верандой, выходящей прямо к реке, и вид оттуда открывался невероятный. Местные знали: здесь лучшее пулькоги в городе и домашняя лапша, сделанная вручную прямо на кухне, и именно поэтому они шли сюда, чтобы поесть незамудрённой домашней еды, тем более хозяйкой была старенькая аджума, которая сама же и готовила, а все в мире знают, что самая вкусная еда — это еда из-под руки аджумы. Субин в юности часто заходил сюда после школы. Впервые он привёл Карину сюда на вторую неделю её приезда — и теперь это стало их местом.       На повороте за углом показались Бомгю и Патриция. Они шли навстречу, и Карина махнула рукой, вся засияв от радости. Патриция была в свободном бежевом платье, её волосы были собраны в мягкий пучок, а Бомгю — в светлой рубашке и с камерой на плече. Остановившись, он сфотографировал реку, и удовлетворился полученной фотографией уже тогда, когда до них дотопали Субин с Кариной. Девушки неловко обнялись; животы всё-таки мешали.       — Покажи! Покажи-покажи! — пропищала Патриция. Карина подняла руку, на безымянном пальце сверкало красивое колечко.       — Вы уже почти женатики! Жду приглашение на свадьбу!       — Мы сыграем её после рождения малышки. Не раньше, — неловко ответила Карина. — Мы не успели, как вы. Вы на втором месяце смогли… а мне куда с таким животом?       — А я думаю, было бы миленько.       — А у вас кто?       Патриция взвизгнула от эмоций.       — Девочка! У нас будут лучшие подружки!       Девочки вместе завизжали, взявшись за руки и подпрыгивая, а Субин и Бомгю только переглянулись между собой.       — Мы думали предложить Жизель быть крёстной мамой. Думаю, ей идеально подойдёт эта роль. Она ответственная.       — Да! Мы тоже так подумали! Неужели она будет крёстной для обоих наших девочек!       Снова визг.       — Девчонки, может, пойдём поедим?       — А еда что, убежит куда-то? Блин, ладно, я хочу в туалет, пошли, — пожаловалась Карина. — Она снова давит мне на пузырь.       — А моя есть хочет каждый час. Я не успеваю дышать…       Карина засмеялась, и они все прошли внутрь, под треск кондиционеров и запах раскалённого гриля. У окна их ждал стол, сервированный заранее по заказу: четыре пары палочек, фарфоровые пиалы, кувшин с охлаждённым ячменным чаем.       — Мне иногда не верится, что это мы, — произнёс Субин спустя полчаса, когда они все уже жевали закуски и переговаривались. — Ещё год назад я даже не знал, зачем живу. А теперь… у нас будет ребёнок. Это взрывает мне мозг.       Карина сжала его ладонь и поцеловала в щёку, а затем щёлкнула по носу, вызывая хихикание Патри.       — Зато теперь смысл появился в жизни. И это наша малышка. Мы, кстати, решили назвать её Шарлоттой.       — А мы решили назвать нашу девочку Сохён! Ух, дождаться не могу, чтобы мы вместе гуляли с колясками в парке, обсуждали всех и вся, читали вместе книги. До декрета осталось совсем немного…       — Три года сплошного отдыха, — кивнула Карина.       — А как же ребёнок? — спросил Бомгю.       — А, так он будет на Субине.       — Что?!       — А ты что, думал, будешь в трусах на диване валяться? Ну нет, я вот вынашиваю, а дальше каждый сам за себя.       — Ну офигеть…       — А когда у вас ПДР?       — В декабре, — улыбнулась Патри. — Надеюсь, не стрелец…       — Дай бог козерог. У нас вот или скорпион, или весы.       — Ужас. Лучше весы.       — Да скорпион нормально!       — Че такое ПДР? — спросил Субин глупо.       — Предположительная дата родов.       — А.       — А у вас будут парные роды?       — Это типа рожать вдвоём?       — Ага, а ты думал, как двойню рожают?       Субин удивлённо осмотрел и Карину, и Патрицию, и две хохотушки снова рассмеялись. Бомгю даже не выдержал и усмехнулся.       — Пудрите мозги мне.       — Ни в коем случае.

Meet me there where it never closes

Meet me there where it's never hopeless

All is fair in love, oh-oh-oh

Honey, are you coming?

Meet me there where it never closes

Meet me there, I'll give you your roses

All is fair in love, oh-oh-oh

Honey, are you coming?

      Однажды две страны, далёкие по культуре, языку, ритму жизни, заглянули друг другу в глаза и не отшатнулись. Одна сдержанная, точная, воспитанная в традициях долга и молчания. Другая пылкая, громкая, порывистая, полная чувств, что льются через край. Они не должны были совпасть, не обязаны были понять друг друга. Но что-то случилось — и между ними возникло не столкновение, а танец. Медленный, осторожный, с ошибками и шагами не в ногу, но с каждым разом всё ближе, всё увереннее, всё нежнее.       Они не были похожими, не смешались полностью, но однажды они влюбились, и эта любовь не нуждалась в доказательствах. Её доказательством стали дети-метисы, рождённые из двух миров, несущие в себе красоту различий. Они не выбирали стороны, они стали мостами; не символ компромисса, а символ веры в то, что любовь сильнее границ, привычек и предрассудков.       Говорят, противоположности притягиваются. Но правда в том, что слишком разные не сумеют выжить вместе под одной крышей. Они могут восхищаться друг другом, учиться новому, испытывать сильное влечение, но в долгой дороге им трудно идти рядом. Чтобы по-настоящему жить вместе, смеяться над одними шутками, понимать полутон и быть друг другу плечом, нужно быть похожими. Настоящая близость рождается не из контраста, а из узнавания. Но иногда всё же две страны с разными менталитетами влюбляются. И тогда разным менталитетам стоит поучиться друг у друга уступкам, чтобы в конце коцнов стать одной, отдельной страной. Страной любви.

Honey, are you coming?