Полотно Баския

Ma c'ho solo vent'anni

E già chiedo perdono

Per gli sbagli che ho commesso

Ma la strada è più dura quando stai puntando al cielo

Quindi scegli le cose che sono davvero important

Scegli amore o diamanti

Demoni o santi

      В Ённине последнюю неделю практически беспрерывно шёл дождь. Просёлочные дороги и горные тропы смывались в одну сплошную грязь, почва плыла, корни растений загнивали. Субин так и не устроился здесь на работу. Школы нуждались в специалистах, но он не находил в себе сил встать и пойти работать, а потому прожигал дни в своей некогда комнате, читая сутками книги, покупая их на свою последнюю зарплату. Он читал всё: фэнтези, романы, детективы, зарубежку и отечественное, японские и даже русские романы пытался читать. С родителями они неплохо общались первые дни, а потом всё сталось как и прежде: он сидел в комнате, а они занимались делами, и словно бы не было этих десяти лет разрыва и какой-то иной жизни.       Ённин расположен в сорока километрах к югу от Сеула. Туристический хаб благодаря крупнейшему в Корее парку развлечений Эверленд, национальной корейской деревне, музеям и фестивалям. Кроме того, Ённан — это центр высоких технологий, где расположены штаб-квартиры и исследовательские центры крупных компаний. Например, напротив кафе, где в школьное время Субин часто обедал, стоял офис «Самсунга». Этот городок был сплетением двух миров: традиций и современности, консервативности и свежести, — и эти противоположности переплетались между собой, как змеи, каждая желающая убить другую. Однако не тягаться ему в этом с самим Сеулом. Здесь хотя бы можно было спокойно выдохнуть.       Субин медленно шёл по деревянному настилу, проложенному через заболоченную часть парка. Влажный воздух пах гнилыми листьями, землёй и хвоей. Вдалеке крикнула сойка. Её голос эхом отразился от мокрых деревьев. Он остановился у озера, где когда-то школьником кормил рыб с мостика. Сейчас вода в озере стала мутной, почти серой от постоянных дождей, на поверхности плавали тонкие ветки и жёлтые лепестки. Субин сел на скамью и посмотрел на своё отражение. Блеклое, смазанное — как и он сам.       В переулке, где пахло кимчи и мокрым картоном, он снова нашёл ту самую лавку. Табличка над дверью «Часовой книголюб» выцвела, но внутри всё было так же: деревянные полки, старый обогреватель, запах бумаги и времени. Субин провёл пальцами по корешкам. Кобо Абэ, Кундера, Кафка. Он взял наугад том японской прозы, оплатил и ушёл. Всё равно, что читать, если буквы могли забить мысли.       На возвышении за их домом была площадка, где раньше стояли тренажёры для пожилых. Сейчас она заросла травой, и одинокий турник ржавел под каплями. Отсюда видно весь Ённин: крыши домов, фонари вдоль трассы, силуэты далёких гор. На горизонте мерцал Эверленд, притихший после ливня. Город не изменился. Он просто подождал, пока Субин снова станет его частью, как яблони ждут, когда их плод сорвётся с ветви, сгниёт на земле и снова станет частью дерева, впитавшись в корни.       Наступил поздний сентябрь. Воздух пах мокрой листвой, дышалось легко и прохладно. Мягкий тёплый свет пробивался сквозь жёлтые кроны. Послеобеденная пятница, около четырёх. Приятно в такое время пройтись по улицам и насладиться городом, в котором нет уничтожающих мир существ — людей. Субин шёл по усыпанной листьями дорожке в старом бежевом пальто, засунув руки в карманы. В наушниках играла «Sea». Он вышел проветриться; осень всегда заставляла его думать слишком много, вспоминать не то, что хотелось бы.       Он уже собирался свернуть к мосту, как заметил пару: мужчина и женщина, коляска и мальчик лет четырёх, бегущий чуть впереди. Он затормозил, потому что лицо мужчины показалось до боли знакомым. Всё те же тёмные волосы, фигура, правда, пополнела. Да и женщина казалась ему очень знакомой.       Минсок и Сомин. Его одноклассники. Они разговаривали, переглядывались, Сомин смеялась — так же, как раньше. Это был очень знакомый ему смех: каждую перемену, а иногда и уроках, она шутила с девочками из своей компании, и весь класс слушал её заразительный смех. У Минсока почти не изменился голос с тех пор, как они попрощались со школой на выпускном после сунына. Субин не подошёл ближе. Он стоял у столба с облупившейся афишей и просто смотрел за счастливым моментом семейной жизни, расцветающим перед ним.       В школе они не были друзьями. Минсок играл в баскетбол, Сомин держалась с популярными девочками. Субин всегда был изгоем, хотя его никогда никто и не трогал особо. Его и не любили, но и не ненавидели. Предпочитали не замечать — пусть он делает, что хочет. Однако Сомин и Минсок всегда были ему приветливы, даже если не собирались заводить дружбу, и если тогда он считал это лицемерием, то сейчас ему было тоскливо, что он даже не попробовал подружиться с кем-то из них. Сейчас он уже понимал, что, скорее всего, они бы приняли его, если бы он проявил немного инициативы. Но то время было упущено. Самые крепкие связи у людей сформированы в детстве и школе. Он это видел по Ёнджуну. Они с Патрицией не разлей вода. Это же видно и по Каю, Минджон и Тэхёну. Очень разные, но держатся друг за друга, как три мушкетёра.       — У тебя классный почерк, если что. Будет прикольно, если вступишь в школьную газету. Нам нужны такие руки.       Это было после контрольной по истории, когда Сомин собирала листки и передавала учителю. И он тогда неделю думал об этой фразе, но так и не дал согласие, потому что был уверен: в этом не было смысла. А сейчас Субин понимал, что смысл был. Всегда. Просто он его упрямо отвергал.       Сомин поправила ребёнку дождевик, а Минсок обнял её за плечи. Субин вдруг вспомнил, как однажды прятался в раздевалке и слышал, что Минсок сказал кому-то с явным недовольствием и даже шипением:       — Да ладно тебе, он нормальный, просто тихий.       Он не помнил почему, однако помнил, что это был один из худших дней в его старшей школе. Тогда эта фраза задела его, хотя Минсок очевидно выгораживал его, а ведь не должен был. Субин так много должен был им сказать, поблагодарить, хоть раз в жизни улыбнуться им и поговорить, спросить о том, как они себя чувствуют, но он оставался нелюдимым дураком, который сам же отвергал все связи. А как их заводить во взрослом возрасте, когда у всех уже есть друзья и они не нуждаются в новых?       Второго октября Карина позвонила ему по видеозвонку. И это был первый человек, которому он ответил. На этот раз она сидела у себя в кабинете в министерстве внутренних дел, пока без формы, мазала руки кремом с персиком на этикетке, похожим на попу. Её форма инженера-электрика дежурной части висела рядом на вешалке. Она только-только закончила работу и потому решилась позвонить, зная, что ближайшие несколько часов её не будут трогать. Субин установил телефон горизонтально, подперев его сбившимся одеялом, лёг на бок и уткнулся лицом в сгиб локтя, смотря на неё прикрытым глазом. Было уже прохладно, голые стопы и поясницу немного морозило, но он этого не замечал.       — Че кислый такой? Как будто это ты проиграл уже тридцать шестой раз подряд в «Сапёре», а не я.       — Играешь на рабочем месте?       — А что мне тут ещё делать? — хмыкнула она. — Ой, да чё сегодня только не было. Гоняла всех их тут ключом. Ходят мне фукают-нукают. Не нравится им, видите ли, что женщина работает в дежурной части, ещё и инженером. Чтобы их всех там током перехуячило.       — Так это, выходит, ты плохо работу выполнишь, — усмехнулся тихо Субин.       — Вот! Ты это понимаешь! А они нет. Думают, что если их не херачит током и не взрываются их системы, то это так должно быть, а нихуя, я там горбачусь как не в себя… Чё я вообще звоню. Я купила билеты в Ённин! На Чхусок. Так что готовь мне комнату. Я буду у тебя там. С твоими родаками потусим, о, я твоего батю на рыбалку вытащу, покуралесим там с ним. Понял?       — В смысле? В смысле ты к нам?       — А вот так, билеты уже куплены. Твои родители хотели, чтобы девушка приехала? Вот она. Еду. Так что кипятите воду, натирайте задницу.       — Ну они же не это имеют в виду. Зачем им мои друзья? Им-то партнёрша моя нужна…       — Подумаешь, кто там разберёт.       — Капец.       — Постелишь мне на полу?       — Ты продуешь себе всё, мы пока не включали обогрев пола, а с окон тянет сквозняк.       — Тогда с тобой лягу.       — У меня кровать маленькая.       — Тогда ты на полу ляжешь. Так и быть. Уговорил.       Чхусок приближался неумолимо. Субин нервничал, что их встреча будет совсем скоро, а он не готов, и праздник, будто предчувствуя его нежелание, настал слишком быстро. На Чхусок выдавали три дня государственных выходных, и большинство приезжих покидало Сеул, уезжая в родные деревни и города. Карине всегда нравилось это время в Сеуле: людей мало, улицы пустынны, будто бы настал апокалипсис, никаких очередей в магазинах на кассах, такси становилось дешевле, жизнь — лучше. А теперь и она сама с небольшим чемоданчиком вещей слезала с поезда на перрон, пытаясь по картам определить, где находится. Встречали её родители Субина: Чхве Соён и Чхве Донгу. Сына же с ними не было.       — И где этот растяпа? Здравствуйте, — поклонилась она им, осматривая пассажирскую платформу, наполненную людьми. — Неужели не пришёл?       — Он себя неважно чувствует, — мягко ответила Соён, морщинки у её глаз сделались отчётливее.       — Ну понятно. Знаем мы, как ему плохо. Наверняка просто обленился, — с улыбкой покачала головой Карина. — Ладно уж. Идёмте. Знаете ли вы, что у меня на вас планы?       — Да вы что? — искренне удивился Донгу. Родители слышали об этой девочке всего раз от сына и потому им было неловко вести с ней беседу. Они и не знали, о чём её спросить: о родителях, работе, как они познакомились?       — Да. Субин говорил, вы на рыбалку ходите. Вот сходим, пока зима не наступила. А с вами мы приготовим кое-что интересное, я вам рецепт привезла, он у меня в голове. Вот увидите, пальчики оближете. Ещё нам обязательно надо устроить вечер кино. У вас дома есть телевизор?       Карине не нужны были собеседники, она самодостаточно могла вести беседу сама с собой, а Соён и Донгу просто сопровождали её до машины, а затем довезли домой. Все тревоги минули прочь. Она завезла свой чемоданчик к Субину в комнату, ворвавшись без предупреждения, и застала его на кровати, укрытого с головой. Ну однозначно делал вид, что ему плохо.       — И не стыдно родителей просить, чтобы забрали меня? Мог бы и сам, кавалер, блин. Никакая дама к твоему сердцу и не приблизится, если будет себя так вести. А ну давай, салага, вставай. Сейчас я тебя взбаломучу, — пригрозила она, обойдя кровать и откинув одеяло, чтобы пощекотать его стопы. Это сработало. Он взвизгнул и сгруппировался в один комок. — Вот как! А ну иди сюда…       Карина была не из тех, кто кидал слова на воздух, а потому на следующий день после приезда она проснулась в шесть утра; а всё потому, что господин Чхве пригрозил ей вчера, что если ехать на рыбалку, то в шесть тридцать, и это по плану должно было её отпугнуть, однако она вскочила, как стрела, и уже спустя пятнадцать минут была умыта, расчёсана, одета и готова к отправке: стояла в резиновых сапогах у багажника старой машины, наблюдая, как Донгу загружает туда складные стулья, ящик для снастей и термос с ячменным чаем. Субин, естественно, не пошёл — остался дрыхнуть.       Они приехали на берег реки Хвангу. Туманное течение лениво ползло между камышей. Донгу почти не разговаривал, только делился знаниями: как закинуть удочку, какую наживку выбрать, как отличить судака от карпа. Карина слушала, делая вид, что всё запоминает, но по правде любовалась покоем и рассветом.       — Смотрите, если клюёт — не дёргайте резко, а так, мягко… — Донгу дёрнул запястьем и вытянул на крючке серебристую рыбу.       — Вау, как в мультиках! — восхищённо выдохнула Карина.       После первой пойманной рыбки Донгу осторожно налил ей чай.       — Не каждая бы смогла в такую рань подняться. Зачем вам вообще рыбалка? Вы же такая молодая и красивая девушка, а рыбалка — мужское дело.       — И поэтому Субин сейчас спит дома в кроватке, — усмехнулась она и вытянула ноги. — Да какая разница, кто я? Я приехала сюда на семейный праздник. А потому хочу поделать все семейные традиции, которые у вас есть. Я вот не могу проводить время с семьёй. Точнее, могу, но это слишком запарно.       — Не поделитесь?       — Мои родители развелись, когда мне было семь, а ещё через пять лет умерла моя мама. Конечно, меня взял папа в свою новую семью, но с мачехой отношения у нас не сложились, да и у них уже были свои дети. К слову, с братьями и сёстрами я в ладах, да и они хорошенькие. Дураки, правда. Вот такие дела. После совершеннолетия мачеха намекнула мне, то пора бы двигать. Ну я и двинула. Ей, — рассмеялась Карина, а затем, увидев лицо господина Чхве, отмахнулась. — Шучу-шучу. В общем, не задалось у меня в этой жизни с семьёй. Поэтому подумала, будет интересно съездить к вам.       — …Вот как. Соболезную вашей утрате.       — Да всё хорошо. Это уже в прошлом.       — Кажется, у вас клюёт.       — Да? — Карина оживилась и вытянула шею. — Точно! Ать! Давай!       Но удочка вылетела из её рук, словно на крючке был левиафан, и следом в реку полетела и она, чтобы удочку не потерять. У господина Чхве ещё никогда не было такого бойкого и сумасбродного напарника…       Вечером, накануне главного дня праздника, Соён повела Карину на кухню.       — У нас принято готовить женщинам, всё-таки женское дело. Так что всем мужчинам вход на кухню запрещён. А мы тут устроим настоящее шоу…       Соён включила попсовую музыку, под которую обычно танцуют айдолы на сцене, и теперь живым айдолом стала сама госпожа Чхве, используя венчик как микрофон. Карина быстро словила настроение и стала готовить в том же ритме. Соён научила её лепить сонпён, рисовые пирожки с кунжутом, красной фасолью и каштанами. Руки у Карины сначала всё портили. Тесто прилипало, начинка вываливалась, но в какой-то момент она рассмеялась и сказала:       — А давайте я буду просто лепить странных животных. Вот, это ёжик. А это… м-м-м-м… опустим этот момент. Скормим это нечто Субину.       Соён сначала засмеялась, потом с улыбкой показала ей, как правильно защипывать края, и они вместе налепили почти пятьдесят пирожков. После была очередь блинов из кабачков, мяса и грибов, которые жарятся по три на сковородке, и Карина с азартом переворачивала их лопаткой, танцуя под трот из колонки и напару со своей новой подружкой расспевая «Love Battery».       В день Чхусока центр Ённина превратился в настоящий исторический парк. На главной площади установили сцену, где играли музыку, выступали с танцем льва, вели хороводы. В одной из палаток шла примерка и аренда ханбоков. Карина сразу же потащила Субина, сопротивлявшегося, как только мог, но в итоге они оба оказались в шёлковых нарядах: Карина — в ярко-розовом топе и бирюзовой юбке, Субин — в глубокого синего цвета жилете с золотыми узорами.       — Ты выглядишь как корейский принц из дорамы. В таком случае я принцесса! Хотя, если я принцесса, то ты максимум евнух… или лакей…       — Ага, ещё кто? — возмутился Субин, отпихивая её от зеркала примерочной. — Это я настоящий принц, — сказал он, надевая шляпу-кат на голову. Цилиндр был украшен маленькими блестящими звёздами. — Ну вот, видишь! Я настоящий аристократ.       — Ага, конечно. Давай, расскажи мне на китайском отрывок из «Ромео и Джульетты»!       — Ты с ума сошла?       — Ты олух, а не принц.       — А сама ты расскажешь отрывок?       — А мне и не надо, я же принцесса. Принцессы кат не носят.       Тем не менее они сделали несколько фотографий, включая семейную с родителями, и Карина даже выложила одну в соцсети, где на заднем фоне Субин застыл в забавной компрометирующей позе, специально, чтобы его побесить. Бегать от него в чосоновских туфельках оказалось не так удобно, как ей казалось, ещё и этот подол платья…       Вечером первого дня Чхусока Карина вынесла бутылку макколли и два пластиковых стакана на зелёную крышу дома. Она позвала Субина, и они сели на одеяло, смотря на звёзды. Родители смотрели на телевизору историческую дораму про героическую вдову, ищущую справедливость, и они решили посидеть вдвоём и просто поболтать, как друзья.       — Мне кажется, ты здесь счастливее, чем в Сеуле, — сказала она.       Субин долго молчал, а потом кивнул:       — Просто здесь я снова чувствую себя ребёнком. Хотя одновременно и полным неудачником. Никем. Мне кажется, я потерял смысл жизни.       — А я вижу человека, который хотя бы не врёт себе. Это уже немало. Ты не прячешься, а живёшь, как можешь, не пытаясь бежать за нереалистичными идеалами. Думаю, этого достаточно для того, чтобы прожить жизнь нормально. Тем более ты рядом с родителями, они любят и принимают тебя, что может быть лучше? Вы все здоровы, у тебя есть друзья, впереди вся жизнь. Всё лучше, чем тебе кажется.       С главной площади запустили фейерверк, и отсюда были видны яркие небесные цветы, расходящиеся искрами. На третий день Соён обмолвилась на завтраке, что недалеко от дома проходила традиционная церемония фонариков, и Карина тут же загорелась идеей сходить туда. В буддийском храме недалеко от жилых кварталов можно было написать желания на бумаге и повесить их на маленькие фонарики, которые зажигали у пруда и запускали в небо. Естественно, она потащила с собой Субина, да не просто как сопровожатого, а чтобы и он написал что-нибудь в качестве пожелания.       Карина написала маркером: «Пусть все мои друзья будут счастливы» на своём фонарике и достала зажигалку, чтобы запустить его в небо. Субин, подумав, тоже написал на своём, пытаясь скрыть надпись, чтобы никто её не увидел: «Я не знаю, чего хочу. Пускай я научусь жить, как все нормальные люди». Его брекет зажёгся быстро, и фонарь отправился в небо, радуя всех горящим огоньком, теряясь среди прочих фонарей. У Карины же ткань чуть не сгорел, она чуть не обожглась, запуская его, и в конце концов понадобилась помощь Субина и ещё одного мимо проходящего мужчины, который помог выправить ткань фонарика и правильно его запустить.       Субин впервые за три дня улыбнулся так, что у него даже скулы заболели.       — Что бы ты там ни написала, мне кажется, что этому не суждено сбыться.       Карина взглянула на него и грустно улыбнулась. Она понадеялась, что пожелание сбудется, даже если для этого нужно будет приложить много усилий.

⇋ ⇌ ☆ ⇋ ⇌

      — Я точно нормально выгляжу?       — Точно, — улыбнулся Кай. — Не переживай так сильно.       — Да как не переживать? Это абсолютно чуждая мне среда. Я боюсь оплошаться.       — Всё будет нормально.       Кай поправил воротник белой рубашки и провёл пальцем по шву пиджака, приглаживая костюм. Его одежда была скромной и аккуратной: чёрные брюки, белая рубашка без рисунков, тёмно-синий жакет. На голове кипа с новым рисунком; сегодня в целом праздничный настрой и вид, потому как посещали они синагогу не в какой-то там обычный день, а в еврейский Новый Год. Он был в лёгком волнении от своего сопровождения, но старался это не показывать.       Ёнджун выглядел непривычно сдержанно, даже торжественно. Вместо своих обычных сверкающих или пёстрых вещей он надел белую рубашку с закрытой горловиной, светло-серый пиджак и чёрные брюки, волосы пригладил, а серьги снял вовсе. Он подумывал о том, чтобы надеть кипу, но решил, что не сможет пересилить себя в этом, и потом просто спрятал крестик под одежду, надеясь, что ничего страшного не случится.       Они подошли к синагоге, расположенной на тихой улочке Итэвона. Здание выглядело как типичный дом в этом районе: трёхэтажное, с бежевыми стенами и зелёной вывеской. На закрытых воротах была расположена скульптура меноры — девятипальцевого подсвечника с горящими лампами, имитирующими огонь; уже смеркалось, а потому они были зажжены, создавалось удивительное чудесное чувство. Люди входили и выходили, дети бегали, держа в руках яблоки с мёдом, мужчина в белой талите поправлял кипу, приветствуя знакомого и оповещая, что его родители уже внутри. Атмосфера была одновременно праздничной и домашней. Все здесь будто знали друг друга с самого детства.       — Не переживай. Всё будет нормально.       — Угу.       Они вошли. Внутри тепло, пахло сладостью, восковыми свечами, мёдом, яблоками и хлебом. Зал был освещён мягким светом ламп и уличных огней, проходивших сквозь небольшие окна. По бокам стояли деревянные книжные полки с молитвенниками и Танахами на иврите и английском и корейском. Дети сидели за столами на коленях у родителей, пожилые гости в длинных пальто и с бородами молились с закрытыми глазами, кто-то читал по листкам, кто-то пел. Это был небольшой ресторанчик со столиками на двух-трёх человек, всего два стола было на восемь персон. Ёнджун боялся, что столкнётся с ортодоксальными представителями, однако никакого разделения на пол не было, да и не все соблюдали обычаи по одежде: женщины не носили платьев, прикрывающих колени и локти; не все мужчины носили кипы.       Кай показал Ёнджуну, где сидеть, и тут же к ним подошёл его отец: высокий, с тёплым взглядом, в кипе и с талитом, накинутым на плечи. У него была кучерявая борода и яркие голубые глаза.       — Это он? — прошептал мужчина, сдержанно улыбаясь. — Шана това.       — Шана това, — смущённо повторил Ёнджун, в душе не зная, что это значит.       — Добро пожаловать, — кивнул отец Кая. — Рад, что вы пришли. Чувствуйте себя как дома.       В центре зала раввин готовился к чтению молитв и звуку шофара, баранего рога, который должен был возвестить Новый год. Всё совсем не так, как происходило это в церкви; все католические праздники проходили с теми же церемониями, как и обычное служение, а здесь даже столь важные праздники как Рош-ха-Шана отмечались людьми, как в кругу семьи дома. Будто и религии среди всего не существовало. Раввин стал читать молитвы на иврите, и Ёнджун совсем ничего не понимал, но был спокоен, потому что Кай бережно держал его руку в своей. ИХ столик стоял отдельно от стола родителей, и это добавило ещё больше спокойствия.       Шофар зазвучал так внезапно, что у Ёнджуна дёрнулась рука. Но звук был поистине завораживающим: древний, словно идущий сквозь века, грубый и святой одновременно. Он отозвался эхом в груди и заставил сердце замедлить ход. После службы их пригласили за шведский стол, чтобы каждый мог взять себе еды и отпраздновать. Там были яблоки с мёдом, халла, фрукты, рыба, вино, салаты, немного корейских закусок. Стояло на розливе кашерное вино, и Кай взял им двоим по бокалу. Кай с гордостью представил Ёнджуна матери, тёте и ещё десятку друзей семьи, которые пришли на службу.       Они покинули синагогу приже к трём часам ночи, и отец Кая дал им ключи, чтобы они поехали переночевать у них дома. Уже в машине Ёнджун смог полностью расслабиться, хотя последние часы проводил весьма весело: его увлекли тамошние ребятишки, и он всё время посвятил им, играя в разные игры, катая их на спине, догоняя их по двору и уча разным фокусам с ладонями и монетками. И в целом он не чувствовал себя скованно, как обычно это происходило со многими в стенах церкви. Они будто были в гостях у тётушки. По взгляду матери Кай понял, что она одобряет его избранника, несмотря на пол. Уж какая разница, кто он там, если он так трепетно относился к детям и к их традициям.       — Как ты? — спросил Кай, выезжая через ворота по направлению к главной итэвонской улице, чтобы добраться до дома.       — Думал, будет хуже. Как у тебя, когда ты был у меня в церкви.       — Ну ты сравнил, конечно, жопу с пальцем.       — Эй.       — Ну правда. Наши религии совсем разные.       — Эх. Это правда.       — Ты расстроен?       — Да нет. Было весело. Мне понравилось, — он улыбнулся, заглянув в крафтовый пакетик, который ему подарили: внутри были две баночки вкуснейшего мёда. Такого Ёнджун ещё нигде не пробовал, даже итальянский не такой сладкий и нежный. — Я не прочь сходить туда ещё раз. Если будет повод…       — Учитывая наши планы, мы сможем сходить где-то ближе к Хануке. И явно не сюда.       — Это точно. Но не будем загадывать наперёд. Скажи Богу о своих планах — и он посмеётся.       Дом ни капли не изменился. Папоротники ещё не расцвели. Кошка расстянулась во весь рост на кровати Кая. Горел всё тот же фитосвет. На окне по-прежнему была зимняя наклейка. Но на этот раз здесь пахло смесь мужских и женских духов, появилось больше пар обуви, а на крючках стали висеть пальто и шляпки. Ёнджун нагло украл футболку Кая, заворачиваясь в неё, и включил им на ноутбуке «Рыбку Поньо на утёсе», потому что лето ушло, а сердце всё ещё желало тёплых дней перед тем, как впасть в зимнюю спячку. На рабочем столе появились новые полароиды на верёвочке, подписанные августом и микро-отпуском в городе Мокпо, где они вместе огромной компанией плавали в море.       — А когда можно будет твою татуировку посмотреть?       — А. Точно, — Кай заёрзал. — В целом, думаю, можно уже снять…       У Ёнджуна глаза загорелись, и он поднялся на локтях, наблюдая за тем, как Кай встал за кремом и осторожно снял плёнку, комкая её на столе. Смазав татуировку, он лёг обратно, и Ёнджун взялся за его руку, чтобы увидеть красивый курсив. Но лицо его поменялось, когда он прочёл надпись.       — Что это?       — В смысле? Имя твоего любимого художника, как и договаривались.       — А как его зовут?       — …Бастилия, нет?       — Какая нахрен бастилия? Баския!       — …Бля…       — Кай.       — Ну… внизу подпишу «Баския взял Бастилию». Норм?       — Ты идиот.       — Знаю. Так как тебе идея?       Ёнджун покачал головой и лёг обратно, укладываясь виском на его грудь.       — Нет слов. Одни эмоции.       — Ваш отзыв очень важен для нас.