Нечисть

В то лето жара в Ключах стояла аномальная. Бывшая всегда плодородной земля потрескалась, колодцы обмелели, скотина еле ноги таскала. Даже те самые ключи, в честь которых назвали село, почти иссякли, а какие-то целиком пересохли. В полдень все живое пряталось по теням, только марево дрожало над пыльной дорогой. В такой вот полдень она и появилась. Первой её увидела баба Настя, у которой огород выходил к тракту. Сидела на завалинке, полоскала в тазу бельё — единственное, что можно было делать в такую жару. Смотрит — идёт по дороге женщина. В длинной тёмной юбке, платок до бровей, котомка за плечами. Идёт неторопливо, словно зной её совсем не беспокоит, будто знает — куда идёт и зачем. Женщина даже не взглянула в сторону бабы Насти, прошла через всё село, свернула к дому бабки Агафьи, что на отшибе стоял, постучала в калитку. Бабка Агафья, полуслепая уже, жила одна, детей у неё не было, только кошки по двору бродили. Калитка открылась, и женщина вошла во двор. На следующий день по селу поползли слухи. Кто-то говорил, что незнакомка — Агафьина племянница из города. Другие уверяли, что она — странница, собирающая травы для монастыря. Третьи шептались, что ведьма — мол, кошки её сразу признали, а они зря к кому попало не пойдут. Агафья на расспросы отмалчивалась, только кивала — мол, да, родня дальняя, Аксиньей звать, погостить приехала. Но недели шли, а Аксинья оставалась. Помогала старухе по хозяйству, копалась в огороде. По вечерам они подолгу сидели на крыльце, о чём-то тихо разговаривали. И странное дело — у Агафьи, у которой от старости уже всё в огороде сохло, вдруг зазеленела картошка, помидоры налились, даже яблоня, лет пять не плодоносившая, вдруг зацвела по новой.

***

Староста уже третий день не находил себе места. Машка, его лучшая корова, племенная голштинка, за которую он отдал невероятные деньги в прошлом году, лежала в хлеву и едва дышала. Не ест, не пьёт, только смотрит тоскливо и утробно мычит. Ветеринар из района, молодой да ушлый, только руками развел: «Готовьтесь к худшему, Иван Петрович. Тут уж ничего не сделаешь». И уехал, даже денег не взял — видать, и впрямь дело дрянь. Жена, глядя на его метания, в который раз несмело предложила: — Может, к этой... к Аксинье сходить? Она вон у Прохоровых телёнка на ноги поставила, когда тот совсем помирал. — Типун тебе на язык! К ведьме этой?! Ещё чего! Лучше к отцу Серафиму опять схожу, — огрызнулся староста. — Да толку от твоего Серафима, святой водой навоз окропит в хлеву да руки умывает! — жена всплеснула руками. Она уже устала спорить. — Делай как знаешь. Староста отмахивался, но червь сомнения уже грыз душу. Машка-то и впрямь совсем плоха, а корова дорогая, породистая. Таких во всем районе две-три всего. К вечеру корове стало совсем худо. Староста, скрипнув зубами, накинул телогрейку: «Схожу хоть гляну, что за знахарка». Про себя же думал — не простит себе, если корова сдохнет, а он даже не попытался. Аксинья словно ждала его. Открыла дверь после первого же стука. — Пришел таки, — сказала она. Была она уже одета, с каким-то узелком в руке. — Совсем худо Машке стало, выручай, Аксинья. — А чего ждал столько? — Ты знаешь, — староста старался сберечь лицо, — я к тебе по-хорошему, но к ворожбе твоей отношусь скептически. — То ли дело отец Серафим, — саркастично ухмыльнулась она. — Сильно помог? — В отчаянии я, Аксинья, не глумись. Тут уже все средства хороши. Но знай, не верю я во всё это. — А тебе и не надо. Пошли уже, время не терпит. Всю дорогу староста присматривался к Аксинье. Та не разговаривала и была полна мрачной решимости. Вроде баба как баба, но было в ней что-то такое... неуловимое, нездешнее. В хлеву она долго сидела возле коровы, что-то шептала, гладила её, потом достала из узелка травы, подожгла. Староста, морща нос от дыма, переминался у входа. — Сарай мне не сожги, — пробормотал он, но Аксинья так зыркнула на него, что тот поспешил отвести взгляд. Вдруг показалось ему, что в полутьме хлева что-то шевельнулось — тёмное, большое. Он протёр глаза — нет, просто тени от фонаря заплясали. — Иди в дом, чего стоишь, — сказала наконец Аксинья. — Не на что тут смотреть. — Да мне интересно, — заспорил было староста, но осёкся, наткнувшись на её взгляд. — Иди. Не быстрое это дело, к утру видно будет, — повторила она. Староста полночи не спал, ворочался. Всё чудился ему тот странный морок в хлеву. А под утро не выдержал, пошел проверить. Аксиньи нигде не было, а Машка стояла у кормушки и как ни в чём не бывало жевала сено. На его шаги обернулась, мотнула хвостом и требовательно замычала, намекая на то, что сено в кормушке уже закончилось. Староста, уже не чинясь, сам пошёл к Аксинье с подарками. Но её дома не оказалось, а соседки сказали — второй день не выходит, прихворнула вроде как. После этого случая он, хоть и остался человеком основательным и здравомыслящим, но от разговоров про «ведьму» людей осаживал: «Не суди чего не понимаешь. Она нам помогает — и то хорошо».

***

Отец Серафим пятый час стоял на коленях перед образами. Молился истово, до пота, но раздражение и злость всё равно не отпускали. Который месяц храм по воскресеньям полупустой — все к ней бегут, к ведьме этой. И ведь не скрывается даже, не таится. Средь бела дня ворожит, людей с пути истинного сбивает. Вчера Прохориха, вместо того чтобы молебен заказать о здравии захворавшего мужа, к ней побежала. И ведь полегчало Прохорову, на следующий день уже как огурчик был. Бесовское это исцеление, не иначе. А люди слепы, не видят, не понимают. «Да что же вы делаете, глупцы!» — хотелось кричать ему, когда он видел, как очередной прихожанин сворачивает к её дому на отшибе. «Цену-то какую она за помощь берёт? Не деньгами же расплачиваетесь, душами своими!» Но люди только отмахивались. Мол, какая разница, батюшка, — Бог ли, бес ли, лишь бы помогло. Даже староста, вроде человек разумный, и тот туда же. С тех пор как она корову его спасла, слова дурного о ведьме слышать не хочет. А ведь было время — каждое воскресенье храм полон, на все службы народ шёл. Свечки ставили, требы заказывали, совета спрашивали. А теперь что? На Пасху только да по большим праздникам. Будто и не нужен он им больше, отец Серафим, со своими молитвами да проповедями. Пятнадцать лет он тут служит, знает каждую душу, каждого крестил, венчал, исповедовал. А ведьма пришла — и всё псу под хвост. «Аксинья помогла», «Аксинья сказала», «К Аксинье схожу». Тьфу! Он поднялся с колен, посмотрел на тёмный лик Спасителя. Владыка в прошлый раз не поверил, не внял его мольбам. «Не наводи смуту, отец Серафим, — сказал. — Пока всё тихо в селе, нет причин вмешиваться». Тихо! Да разве может быть тихо, когда такое творится? Нужно что-то делать. И если уж официальное начальство не помогает, пора бы другие методы испробовать.

***

Аксинья знала, что беда случится именно сегодня — весь день с самого утра ломило виски и противно тянуло под ложечкой. Так бывало всегда перед тем, как кому-то требовалась её помощь. Аксинья заварила крепкого чаю, несмотря на поздний час, и села у окна. Через полчаса в дверь неистово забарабанили. На пороге стоял Николай, молодой тракторист. Бледный, взъерошенный, глаза дикие. — Аксинья... там Ленка моя... роды раньше срока... Не довезу до райцентра, дорогу размыло, а фельдшерица наша в отпуске... Аксинья молча накинула платок. По дороге к дому Николая она прикидывала, сколько ещё сможет отдать. После истории с близнецами Кравцовых она две недели едва ходила. Елена лежала на кровати, бледная как полотно, закусив губу. Слишком рано, седьмой месяц только. Аксинья сразу поняла — просто «травами и заговорами» тут не обойтись. — Всем выйти, — скомандовала она. Николай, его мать и ещё какие-то соседки, набившиеся в избу, послушно вышли. Оставшись одна, Аксинья прикрыла глаза. Где-то в глубине души шевельнулась тёмная сила. Каждый раз, призывая её, Аксинья словно раскрывала дверь в холодную бездну, и каждый раз эта бездна забирала частичку её самой. Она положила руки на живот роженицы и начала шептать — не обычные заговоры, а древние слова, значения которых не знала сама. Тьма заструилась через её пальцы, окутывая Елену. На миг в комнате стало очень холодно, а потом Елена закричала — но это уже был крик обычных родов, не смертной муки. Через час всё было кончено. Маленький, но совершенно здоровый мальчик лежал у груди счастливой матери. — Спасибо вам, дай вам Господь чего хочется, — Аксинья поморщилась, собирая свой скарб обратно в узелок, а Елена продолжала, — вовек не забудем! Как бы назвать его? — Не знаю. Назови Георгием, — сказала Аксинья, и что-то дрогнуло в её голосе. Домой она еле дошла. В зеркале отражалось осунувшееся лицо с новыми морщинами, а в волосах появилось ещё несколько седых прядей. Она присела на кровать, с трудом сдерживая слёзы. Вспомнилось вдруг, как когда-то давно Георгий говорил, любуясь её длинной русой косой: «У тебя волосы как мёд на солнце». Аксинья досадовала на себя: и почему её дёрнул чёрт посоветовать назвать малыша Георгием? Не думала она о нём сто лет, и ещё бы столько не вспоминала. Аксинья тряхнула головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Нельзя думать о прошлом. Она свой выбор сделала тогда, двадцать лет назад. И малыш, который родился сегодня, будет жить — а значит, всё правильно. На следующий день она, как обычно, работала в огороде. Соседки судачили через забор: «Ведьма она, говорю тебе. Аукнется нам её ворожба...» «Да не всё ли равно, главное — Ленка с ребёнком живы-здоровы...». Аксинья делала вид, что не слышит. Когда-то её волновало, что говорят люди. Теперь ей было всё равно. Они видели то, что хотели видеть — кто ведьму, а кто мудрую знахарку, готовую помочь каждому. К вечеру пришла Елена — ещё бледная, но счастливая, с младенцем на руках. «Тётушка Аксинья, может, хоть денег возьмёте? Или продуктов принести?». Аксинья не заметила, как из просто «Аксиньи» стала «тётушкой». Скоро ли она станет «бабкой Аксиньей»? Она только рукой махнула — ступай, мол. Она никогда не брала платы. Чего ей эти деньги. Ночью она долго сидела у окна, глядя на звёзды. В такие минуты особенно остро чувствовалось одиночество. Хотелось рассказать кому-нибудь — каково это, носить в себе древнюю силу. Но единственный человек, который мог бы понять... Забыть пора, плюнуть и растереть. Однако забыть не получилось. Потому что спустя неделю он заявился в село собственной персоной.