Солнце, породившее Феникса

      Скорость, с которой мир был выкуплен у эалей, накладывала кое-какие особенности.       К примеру, хвостатые не успели подтереть за собой.       — Примитивный мир, населённый простейшими? — Переспрашивает Нитайлис равнодушно.       Сев ам Этто одновременно вытягивается в струну и буквально сжимается в комок, не забывая при этом преданно и с восторгом смотреть на Нитайлис, изображая абсолютную верность и жажду угодить.       Спасибо хоть, что хвост не загнул спиралькой.       …А на хвосте у него не только золотые кольца, но и несколько платиновых, с высокоточными датчиками-ключами.       Этто, Этто… А не им ли принадлежит кусок всего эальского бизнеса по добыче железа?       Сквозь шум работающих снаружи машин отчётливо слышно птичий крик.       А до этого чуткий слух Нитайлис улавливал где-то на границе слышимости лошадиное ржание.       …И низший, не будем его со счетов скидывать.       Простейшие, да?       — Ну… — Не нужно обладать огромным опытом, чтобы понимать, что хитрозадый эаль судорожно ищет подходящее оправдание.       Согласно Кодексу, потрошить миры ради ценных ископаемых можно лишь простейшие, на которых жизнь ещё недалеко ушла от головастиков в лужах.       Налицо несоблюдение Кодекса.       Нет, будь у эалей хотя бы сутки, их Совет что-то да придумал бы. Или бы корпораты вроде родни Сев ам Этто задним числом подправили бы бумаги.       Но сделка произошла слишком быстро, и даже скорые на подтасовку бюрократы с хвостами не успели.       — Возможно, иметь место небольшой ошибка… — Тянет эаль с опаской. — Мы получать данный с другой континент, и там не быть признак высшей разумный жизнь…       Ну да, это ведь выгодно — сделать замеры где-то на полюсе и поставить галочку, что мир не успел обзавестись цивилизацией в любом её проявлении.       — Ну конечно. — Нитайлис слышала подобные отмазки не раз и не два. — А у вас весьма плохое зрение, и вы не заметили буквально в километре от машин примитивное жильё и местных?       Сев ам Этто, кажется, сейчас лопнет — с таким усердием на неё таращится. И даже старается не моргать.       — Моя иметь не слишком идеальный зрений, да, да. Госпожа Крылачеств прекрасно видеть моя недостаток!       Нитайлис хочется закатить глаза, но она лишь машет ладонью, обрубая дальнейшую лесть хвостатого.       Очень топорную и фальшивую насквозь.       — На полюсе данные брали? Или целенаправленно нашли какой-то захолустный остров, на котором кроме мха ничего не успело вырасти? — Уточняет она просто чтобы заткнуть ненужную болтовню.       Фиолетовый, почти чёрный бархатный мех на лице эаля чуть поблёскивает, и сам Сев ам Этто щурится.       Угадала. Либо полюс, либо остров с мхом.       Налицо — целенаправленная махинация с данными. Мир вполне себе развился до высшей жизни и даже какого-то подобия цивилизации, и расковыривать его недра, как желток в варёном яйце, уже было нельзя.       И будь у Нитайлис чуть больше времени, она бы доколупалась до этих вот подтасовок и махинаций просто в силу своей щепетильности.       Но времени нет.       Плевать.       — Плевать. — Произносит Нитайлис вслух, и не дышавший всё это время эаль наконец делает вдох. Видно, как у него намок бархатный мех на висках и шее, отчего белый воротничок (успел-таки переодеться в приличное) начал темнеть. — Разработки остановлены, ничего копать больше нельзя, так что машины забери сегодня же.       — Объём большая. — Блеет хвостатый, и хвост его сворачивается колечком. — Необходимо больше время, чем час…       …Ах да, разброс часовых поясов. Дома до полуночи ещё изрядно времени, а тут остались считанные минуты.       — Хотя бы месяц. — Жалобно пыркает жёлтыми глазами Сев ам Этто, буквально на ходу расслабляясь.       …Ну и наглость.       Ну да, раз сразу не начались разборки, то к моменту, когда Нитайлис решит сообщить о нарушениях Кодекса, со стороны хвостатых всё будет чистенько и выправлено.       И даже бумажечка найдётся, что они этот кусок земли, где уже были раскопки, выкупили у местных.       — Неделя. — На Нитайлис где залезут, там и скатятся по гладким перьям, да и в курсе она, сколько нужно времени на вывоз габаритной техники.       И сколько этого времени требуется на экстренный вывоз.       …В любом случае, это всё было не так важно.       А вот что было крайне важно — не дестабилизировать ситуацию, и до того похожую на балансирующее на острие иглы яйцо.       Тут не вдоха — одного лишнего взгляда хватит, чтобы всё покатилось.       Дело 01235 носило под собой ещё и название.       «Дело об Адаптации».       Аннерги, как сильнейшие из всех крылатых видов, обладали так же безупречными адаптационными механизмами, приспосабливаясь к любой агрессивной среде, в которую попадали.       Просто до определённого периода времени учёными считалось, что подобной способностью обладали лишь мужчины.       А женщины-аннерги, ну…       Они должны были лишь продолжать род и ни на что иное не годились, и не были приспособлены ни к чему, кроме рождения и выращивания потомства.       Хранения домашнего очага.       И передачи генов от мужей детям.       (Нитайлис не использует выражения, но когда, узнав все детали этого засекреченного дела, её сестра-поганка выразилась «а потом ёбнуло», то была всецело с Найвой согласна.)       Естественно, ни прав, ни свобод у женщин аннергов не было.       Даже не так.       Даже у низших двукрылых этих самых прав было больше, чем у дочери высокородного аннерга.       Молчаливые, послушные инкубаторы, ни на что более не годные.       …А потом выяснилось, что механизм адаптации у женщин аннергов имеется.       Гораздо более совершенный, чем у их мужчин.       И в отличие от мужского — предела у него не было.       (А потом ёбнуло, да.       Эта фраза как никак кстати подходила, несмотря на всю грубость и резкость.)       Данных о причинах, что именно произошло, не сохранилось.       Возможно, их уничтожили, стыдясь чего-то грязного и жуткого.       Но что сохранилось…       …У высокородного господина Латанира имелась юная супруга из рода столь же высокородного и богатого, которую он, по записям свидетелей, нежно и искренне любил.       И с такой же искренностью и любовью избивал, стоило этим свидетелям отвернуться.       Обычная семейная история того времени, ничем не отличавшаяся от историй других благородных семейств аннергов.       …А потом что-то случилось. Что-то пошло не так.       Многовековые, устоявшиеся правила рухнули.       И Нилуфар, несмотря на все выкладки учёных о неспособности женщин к этому, начала адаптацию.       …Тогда и выяснилось ещё одно различие между мужской и женской аннергской адаптацией.       У мужчин имелся её предел, после которого они погибали. И адаптировались они индивидуально.       У женщин не только этого самого предела не имелось.       Нилуфар через связь же изменила весь их вид.       Изменила саму эту связь, запечатав эти изменения в геноме и разуме, что передались следующим поколениям.       Нитайлис смотрела демографическую статистику. До этого момента девочек рождалось почти столько же, сколько и мальчиков. А в некоторые годы — и больше.       После — на сотню младенцев мужского пола хорошо, если появлялась одна девочка.       …А ещё у всех аннергов отпечатался запрет. Запрет, который постарались обрядить в правила этикета и воспитания и законов, скрывая всё случившееся за нарядными оборками приличий.       Ни один аннерг больше не мог поднять руку на женщину своего вида. Тех же уникумов, кто остался на это способен, ждал трибунал и смертная казнь и общественное порицание.       Его и весь его род.       Это стоило жизней двум сотням архов и семнадцати аннергам ранга анг, которые потребовались, чтобы остановить почти восемь тысяч лет назад начавшую адаптацию Нилуфар.       Жизней их…       И самой Нилуфар.       …И, кажется, всё это её не остановило.       Потому что в эпицентре вспышки преднулевого уровня было найдено её тело.       Спустя восемь тысяч триста тридцать два года после дня её официальной смерти.       Живое тело, при малейшем намёке на угрозу готовое продолжить адаптацию.       …Выражаясь самыми простыми словами — уничтожать всё, что представляет даже малейшую опасность, и бесконечно эволюционировать в свою более сильную форму.       И неизвестно, остался ли разум Нилуфар сохранным при всех этих условиях и изменениях.       Если нет — мир будет запечатан и уничтожен всей огневой мощью, которой обладают аннерги, чтобы не допустить геноцида собственной расы.       (Нитайлис не обманывается. Придётся идти к Первосозданному, потому что тех, уцелевших данных хватило, чтобы понять — даже боги не сильно большая преграда начавшей адаптацию женщине-аннергу.       И потом, кто из аннергов согласится направить оружие на крылатую деву?       Придётся действовать тайно, но это всё равно вряд ли удастся скрыть.)       Если да…       Времена изменились. Законы изменились.       Нормы, правила и воспитание.       И разум поймёт, что угрозы, той, что была восемь тысяч лет назад — более нет.       И никогда не будет.       …Нитайлис держится одной рукой за свою сестру-близняшку, а второй крепко сжимает ладонь мамы.       У мамы на пальцах колечки с выпуклыми камушками, и Нита знает — когда она разожмёт руку, то на коже у неё отпечатаются эти камушки, но продолжает цепляться изо всех сил.       С мамой и сестрой она ничего не боится, но старое крыло в особняке маминого рода — тёмное, увядающее и тихое, ей неуютно.       Мама и навещает это место лишь раз в год — в день собственного рождения. Это традиция, которую не нарушают.       — А это, — мама останавливается перед картиной и приподнимает белую ткань, открывая старый портрет, — ваша бабушка.       Нита не боится, и вместе с сестрой заглядывает под ткань, рассматривает потрескавшийся от старости портрет. Хмурится недовольно.       У мамы есть её мама — многоуважаемая госпожа Наултан, и она живёт не на портрете, а в особняке у моря.       Но с мамой Нита не спорит, послушно вглядываясь в черты на портрете.       Женщина с тремя парами белых крыльев очень похожа на маму, только в платье не по моде.       …И на нарисованных руках нет колечек. И браслетов на запястьях.       Только в светлых волосах, уложенных в строгую причёску, виднеется поблёкшая нить жемчужин.       И у мамы никогда не было такого лица.       Какого-то не такого. Неправильного, что ли.       Сестра тянет свободную руку и касается потемневшей медной таблички под портретом. Читает по буквам.       — Ни… Лу…       — Фар. — Подсказывает Нита шёпотом. Им обеим по пять, но Нитайлис буквы даются быстрее.       Мама отступает назад и отпускает белое полотно, снова скрывая портрет за ним. Словно пряча от остального мира.       Кладёт крошечный цветочный букетик, собранный тут же, в увядающем саду, на пол.       И до следующего года, Нитайлис знает, никто этой ткани на портрете касаться не будет.       Нитайлис семь тысяч триста тридцать два года.       И сейчас она смотрит на деву с портрета. Только там у неё была нить жемчуга в строгой причёске.       Тут же — кислородная маска на лице и датчики, считывающие сердечный ритм, давление и…       И прочее.       …И Нилуфар, бессознательная, спящая, так похожа на маму, когда Нитайлис видела её живой в последний раз — с этими трубками, проводками, датчиками и маской на лице, что становится жутко из-за сходства.       …Только не хватает большого живота.       Из которого извлекли когда-то Найву — крошечную и едва живую.