Это случается, когда...

— Не может быть! Марко, ты ведь так не поступишь? — девушка упала на колени и схватила мужчину за подол пальто, с надеждой заглядывая в глаза. — Оливия, — он выдернул пальто из её рук и шагнул в сторону, когда она снова попыталась взяться за него. — мне не нужен этот ребёнок. У меня уже есть семья, а ты была ошибкой! — Нет! Не говори так! — Оливия прижала ладони к лицу и пригнулась к асфальту, не пытаясь подавить громкие рыдания. — Ты ведь любишь меня! — Ошибаешься. Я тоже ошибся. Осаму щёлкнул пультом и телевизор с писком погас. Наступила тишина. Он выдохнул и потёр глаза ладонью. Что это только что было? У него болит голова и совсем пересохло в горле, но окружающая темнота всё ещё навевает дремоту. Неужели он действительно уснул. Сел на диван и ещё раз потёр зажмуренные глаза. Мозг начинает понемногу соображать. Встал и тяжёлым шаркающим шагом побрёл на кухню. Мышцы задеревянели и неприятно ныли. А ещё, кажется, он отлежал левую руку и сейчас почти не чувствовал её. На кухне тускло горит лампочка вытяжки и одиноко тикают часы. Часы. Они показывают второй час ночи. Осаму вылил из графина остатки воды и залпом осушил стакан. Противные ощущения на языке растворились и он поставил стакан в раковину. Медленно побрёл в коридор, по пути запнувшись о коробку с обувью. Вот говорил ему Чуя, ещё днём, убрать её с глаз долой в кладовку, нет ведь, не послушал. Осаму прошипел на коробку ругательства и щёлкнул выключателем светильника. Коридор тускло озарился голубым светом. В углу валяются его разбросанные туфли, лежащие там с вечера. Из приоткрытого шкафа, на уровне пола, торчит его пальто, видимо, упавшее с вешалки. Он открывает дверцу и среди всей верхней одежды не замечает главного. Плаща Чуи всё-таки нет. Он ещё не вернулся. Дазай хлопает дверцей и неторопливо возвращается в гостиную. Берёт со стола телефон и звонит, считая гудки. Обычно, Чуя берёт после третьего. Но сейчас, когда вежливая девушка предлагает ему оставить голосовое сообщение, он напрягается. Осаму начинает обдумывать варианты, но аргументов не остаётся, хоть яростная битва, которая могла застигнуть Чую на задании, ведь даже в таких ситуациях он принимал вызов и зло кричал ему в трубку: "Если это не что-то действительно важное, клянусь, я прилюдно казню тебя!". Ну стоит ли начинать переживать? Он снова идёт в коридор, повторно запинаясь о коробку, и всё-таки относит её в кладовую. Чёртова коробка. Его муж достаточно сильный, даже более чем, так что волнения излишни. Чуя имеет прекрасные физические данные, наработанные годами нелегкого труда, и не менее прекрасную способность, разве может какая-нибудь шайка отбросов, которые чаще всего докучают мафии, справиться с ним? Нет, конечно, не сможет. Ручка входной двери нервно задёргалась и Дазаю потребовалось не более секунды, чтобы понять, что это Чуя. Он трижды провернул сувальдный замок и Чуя рывком открыл дверь. Весь нервный, раздражённый, со взлохмаченными расплетёнными волосами и пахнущий вином. О нет. Осаму отшатнулся назад и Чуя вошёл в квартиру, громко хлопая дверью. Атмосфера вокруг него была колкой и отчаянной. Воздух вокруг почти физически вибрировал. Он чётко обозначил, что сейчас его трогать не нужно и Дазай не лез, прекрасно понимая его чувства и уважая границы. Иногда, Чуе важно самому переварить ситуацию, обдумать свои переживания и эмоции, и только после этого поговорить. Но это переваривание может длиться очень долгое время, за которое Чуя съедает себя изнутри по кусочкам, а открытые раны оставляет гнить. Тогда Осаму, нарушая все поставленные рамки, самовольно проникает в его пространство и заставляет говорить. Иначе это может плохо кончится. Но сейчас только начало, поэтому он не вмешивается. Чуя скидывает туфли и старается мягко, насколько способен в этот момент, оттолкнуть Дазая в сторону, направляясь в ванную. Ни слова не говорит. Этой дверью он тоже хлопает и закрывается на замок, ещё раз показывая, что сейчас хочет остаться наедине с собой. По ту сторону щёлкает выключатель и приглушённо льётся вода. Он надеется, что Чуя хотя бы снял одежду. Сам Осаму идёт на кухню и включает чайник. Тот загорается ярко-синим, освещая оставленные утром на столе хлебные крошки. Дазай сметает их на ладонь и стряхивает в раковину. Лёгкий шлейф от дорогого вина, когда Чуя его пил, предавал ему статности и плюс десять к соблазнительности. Яркий запах вина в купе с нервозностью служил маячком и красным сигналом для Осаму, потому что столько вина Чуя мог выпить далеко не в радостных чувствах. Если говорить конкретнее, то Чуя действительно редко именно пьёт. Одного-двух глотков всегда хватает для него как ценителя, чуть больше в него попадает на значимых праздниках. Так что настолько сильный аромат ясно давал понять что к чему. Чайник щёлкнул и Осаму разлил кипяток по кружкам, в свой стакан добавляя молока, а во второй дольку лимона. По кухне живо разнёсся кислый цитрусовый запах, перебивая в носу винный. Он глянул на часы. Половина третьего. Через четыре часа нужно будет встать и для приличия заглянуть в офис: потрепать нервы Куникиде, посплетничать с Йосано, дать пару мудрых наставнических советов Ацуши, выслушать вопросы Кёки и хитро переглянуться с Ранпо. Если повезёт, то он сможет застать и Кенджи, и двоих Танизаки на месте. Хотя брата и сестру Танизаки сейчас хотелось видеть в последнюю очередь. Где-то в коридоре скрипнула дверь и по ламинату зашлепали влажные босые ноги. Несколько секунд и в спину Дазая ткнулась мокрая рыжая голова. Футболка пропиталась водой, оставляя липнуший к спине влажный след, а на ламинат бесперебойно падали капли. Он отставил кружки в сторону и повернулся к Чуе. Мокрому и голому Чуе. С его волос текла вода, какая капала на пол, какая продолжала свой путь по плечам и спине. Кожа у него покрылась мурашками, но он не двигался. Тогда Осаму присел и аккуратно подхватил его под бёдра. Совершенно расслабленный Чуя казался тяжелее обычного, но он стоически донёс его до дивана в гостиной и быстрее пошёл в ванную за полотенцем. По пути воды на полу становилось всё больше, а у двери в ванную вообще растекалась большая лужа. Им однозначно придётся менять ламинат. Вернувшись с большим махровым полотенцем, Осаму застал Чую всё в том же положении, с опущенной головой и сцепленными в замок руками. Он накинул на него полотенце, аккуратно промокнул волосы, чтобы с них не стекала вода, растёр кожу на плечах и спине. А после присел перед ним, накрывая своими ладонями сцепленные руки. От Чуи уже не разило той неподступностью и колючими иголками, теперь в нём читалась скорбь и сокрушающие его самого мысли. Атмосфера перестала быть агрессивной, но то отчаяние, которое повисло в воздухе, морально убивало их обоих. Осаму потёр его костяшки, обращая внимание, показывая, что он здесь, он рядом, ведь Чуя сам подошёл к нему, значит дал зеленый свет. Теперь можно аккуратно и осторожно переступать сильно сдвинувшиеся границы. Чуя мелко вздрогнул и Дазай принёс одеяло, укрывая его с головой. Снова присел напротив и медленно поглаживал его руки, пока тот не начал тихо говорить. — Я чудовище. Осаму опешил. Он никак не ожидал чего-то подобного. В конце концов, Чуя зашёл с козырей. — Почему? — он попытался заглянуть в голубые глаза, но мало того, что они сидят в темноте, так ещё и Чуя отводит взгляд. - Из-за чего ты так решил? Рыжая голова опустилась ещё ниже. Он накрыл себя с головой, аккуратно выпутывая свои ладони из ладоней Осаму, создав что-то на подобии кокона. Ему тяжело говорить сейчас и если этот кокон немного сгладит углы, то Осаму готов выпустить холодные ладони из собственных рук. Чуя молчит, видимо, собираясь с мыслями, а Осаму приносит готовый чай, ставя рядом с собой на полу. Они проводят в тишине ещё какое-то время прежде чем Чуя продолжает. — Потому что я убил их. Дазай закусил нижнюю губу и просунул руки в кокон, находя согревшиеся бока и притягивая к себе. Чуя потянулся в ответ и сполз на пол, утягивая за собой одеяло. Да, Накахара работает в мафии уже чуть больше десяти лет, убивает ещё дольше, но у него всегда были свои принципы, которых он придерживался. Одним из них было и есть табу на убийства детей и животных. Существа, априори беззащитные, должны быть под чьей-то опекой и защитой, а Чуя всегда кого-то опекал и защищал, всю жизнь нёс на себе какую-то ответственность, брал её за кого-то и не жалуясь тащил это бремя. А он и не знал, что можно по-другому. Как это — по-другому. И даже сейчас, он готов если не взять под своё крыло, то защитить любого слабого и уязвимого. Но принципов у Чуи Накахары много, ещё один - безоговорочная преданность. Преданность тем, кто стал домом, кто приютил, кто, может и негласно, но снял с него часть всей этой ответственности. И портовая мафия в своё время приютила его, дала возможность начать всё сначала, а именно её босс — Мори Огай. И преданность Мори у Чуи чуть ли не собачья. Поэтому, когда поступил приказ подорвать детский приют, Чуя долго колебался, несмотря на информацию об опасных для Йокогамы эсперов, укрывшихся в этом детском доме. Он лично спрашивал у Огая о других путях решения. Без детских смертей. Но всё, чего он смог добиться, так это лишь: "Чуя-кун, есть множество нюансов, которые мы, к сожалению, можем решить только подобным способом. Ничего другого сейчас предпринять невозможно, но и тянуть нельзя." И всё, что оставалось Чуе, так это привести приказ в исполнение. Отряд под его командованием заложил взрывчатку, а он самолично нажимал на кнопку, но перед этим непозволительно долго смотрел на детей, рассматривающих через окно цветы в клумбе. Им всего-то лет пять от роду. Они ещё и не пожили толком, и не сделать то ничего не успели. Любопытные, только познают этот мир. Но волею случая должны погибнуть. Все вместе. От его руки. Одного нажатия. И он нажал. Не было испуганных криков и воплей. Был только оглушающий взрыв и размазанные тела под бетонными обломками. И мишка. Разорванный плюшевый мишка с кровавым пятном на вспоротом пузе. Чуя прижался к Осаму, крепко вцепился руками в его спину и позволил себе тихие всхлипывания, пока Осаму медленно покачивался из стороны в сторону. Да, Чуя может и крепкий физически, с непробиваемой способностью, но морально подкосить его и по сей день возможно. Даже спустя столько лет работы в мафии, всё ещё остались зазоры, куда можно больно ударить и не получить в ответ. Дазай, который никогда не испытывал сострадания и эмпатии в их общепринятом понимании, не мог проникнуться сполна чужим горем, даже если это был его муж. Он и сейчас, будучи членом вооружённого детективного агентства, навряд ли задумывался бы над судьбами этих детей. Пусть ещё совсем маленьких и не окрепших, не познавших мир. Не понимал он этого. Возможно, и не поймёт. Но он чувствовал, как Чуе плохо. Насколько ему плохо. Хотя и не мог проникнуться сутью причины, последствия крепко хватали его за горло и душили. Сжимали ему сердце, пинали ногами куда-то в желудок. Если плохо Чуе, плохо и ему. — Разве ты мог что-то с этим поделать? — он аккуратно поглаживал его по голове, продолжая раскачиваться из стороны в сторону. — Ты точно так же являешься заложником ситуации. Но Чуя замолчал, просто прижимаясь ближе и слушая равномерный звук биения чужого сердца. Оно продолжает стучать. Значит, продолжает жить. И это в какой-то мере успокаивает. Ему будет тяжело снова собрать себя воедино, соскрести с асфальта и слепить заново. Эта ситуация оставит в нём глубокий, болючий и никогда не заживший до конца шрам. — Ты не хочешь взять выходной на завтра? — Осаму поддел одеяло и Чуя устало поднял на него взгляд. Глаза выцвели до унылой серости, немного припухли, хотя уже не кричали об обречённости, в них всё ещё таились скорбь и бесконечный траур. — Я мог бы даже сам позвонить Мори. Не думаю, что он откажет. Чуя ничего не ответил, он так же обессиленно опустил голову на чужое плечо и прижался лбом к шее. Его дыхание стало размеренным и глубоким. Он прикрыл глаза и тихо прошептал: — Спасибо.