Meet her again

Вашингтон. 2013. После возвращения из Ирака Мэдлин проходила длительную терапию. Ее тело и разум находились на грани, но она держалась — цеплялась за себя, за реальность, за своих товарищей. Она была первой молодой женщиной-агентом, которая сумела вывести свою группу из плена. Этот факт сам по себе был достоин восхищения. Но еще большее уважение вызывало то, что она не сломалась. Она прошла через пытки, через ад, через боль, которую трудно даже вообразить, но ни разу не предала свою организацию, не раскрыла ни единого секрета. Отряд УДАР, ее команда, знал о ее сверхспособностях, но никому об этом не рассказывал. Они дали обещание молчать — и сдержали его. Среди них не было предателей, не было тех, кто мог бы использовать силу Мэдлин против нее самой. Они видели, на что она способна, но никогда не требовали от нее невозможного. Они защищали ее, как могли. Однако даже с такой поддержкой ей было невероятно тяжело. После многократного воздействия электрошока у нее начались проблемы с речью. Порой язык заплетался, слова выпадали из памяти, а некоторые предложения казались бессмысленными даже ей самой. Она могла забыть названия простых предметов, вдруг не узнать знакомые буквы. Развилась дислексия, которая делала чтение мучительно сложным. Но хуже всего были не физические последствия, а психологические. Ночи стали самыми страшными. Стоило ей закрыть глаза, как она снова оказывалась там — в душной комнате без окон, в которой пахло кровью и страхом. Она помнила каждую деталь — холод металла на запястьях, липкую влагу на полу, искры перед глазами после очередного разряда. Она снова и снова переживала тот момент, когда пытались сломить ее. Боль была не только в воспоминаниях. Казалось, что электричество до сих пор сидит в ее костях, пробегает по нервам даже при простом касании. Иногда мышцы сводило судорогой, и ей приходилось сжимать зубы, чтобы не закричать. Но она терпела. Она училась говорить заново, училась преодолевать страх перед громкими звуками, перед мигающим светом, перед собственным отражением в зеркале. Временами она не узнавала себя — осунувшееся лицо, темные круги под глазами, глубокие шрамы на запястьях. Но в глазах по-прежнему была сталь. Психолог, работавший с ней, был опытным специалистом по посттравматическому стрессовому расстройству. Он не давил, не заставлял говорить, когда она не могла. Он ждал. Иногда ей удавалось рассказывать — медленно, прерываясь, но рассказывать. Иногда она молчала всю сессию, просто смотрела в стену. Но в один из дней, когда терапевт задал привычный вопрос: — Как прошла ночь, Мисс Риверс? Мэдлин опустила взгляд, сжала пальцы в кулак и тихо сказала: — Я снова была там. Она начала записывать свои воспоминания. Это было нелегко — буквы путались, строки ускользали из-под взгляда, но она старалась. Она заставляла себя проговаривать слова вслух, даже если голос дрожал. Постепенно она восстанавливала себя. УДАР навещали ее часто. — Как ты? — спрашивал Джек, бесцеремонно усаживаясь на край ее кровати. — Жива, — отвечала она с тенью улыбки. — Это уже хорошо. Они не жалели ее, не смотрели с сочувствием. Они были рядом, но не давали ей чувствовать себя слабой. Они знали, что жалость — последнее, что ей нужно. Когда Мэдлин впервые смогла пройти по коридору без помощи, Джейк бросил ей бутылку воды. Она поймала ее без труда, словно ничего не случилось. — Ну, теперь ты снова можешь ловить, — ухмыльнулся он. — Скоро вернешься в строй.

***

Кабинет Ника Фьюри был погружен в полумрак. Единственный источник света – настольная лампа, отбрасывающая длинные тени на стол. Воздух был тяжелым, густым, будто сам напитан напряжением. Вся команда УДАР сидела напротив Фьюри, но в комнате было не слышно ни звука, кроме тихого дыхания и редкого скрипа кресел. В центре сидела она – Риверс. Спортивная форма висела на ней слишком свободно, словно с нее содрали слой чего-то жизненно важного. Стресс отнял несколько килограмов веса. Она поджала под себя ноги, сидя так, будто пытаясь сделать себя как можно меньше. Взгляд был устремлен в одну точку – пустой, выцветший, без эмоций. Брок Рамлоу первым нарушил молчание. — Операция провалилась по всем параметрам, но только не для нас. — Его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение. — Агент Риверс смогла сделать невозможное. Она не только выстояла, но и спасла нас всех. Ее навыки оперативника дали нам огромное преимущество. Без нее мы бы не вернулись. Он говорил четко, по делу, без лишней патетики. Рассказывал о каждом ее шаге, о том, как она нашла лазейки, как спланировала побег, как прикрывала их. Он знал, что отряд и так понимает, что именно она вытянула их из ада, но это нужно было озвучить. Фьюри молчал, слушал. Его лицо оставалось непроницаемым. — А теперь – самое главное. — Голос Брока слегка дрогнул. Он кивнул врачу, стоящему у стены. Доктор Лотнер шагнул вперед. В его руках была папка с фотографиями. Он взглянул на команду, задержался на Мэдлин. Она не подняла глаз, не пошевелилась. — Я обязан рассказать вам о травмах лейтенанта Риверс. — Лотнер заговорил спокойно, ровно, но в голосе слышалась тяжесть, словно он нес груз, который невозможно разделить. Он открыл папку и выложил фотографии на стол. — Электрошок. — Он перевернул первое изображение. На снимке – красные, воспаленные ожоги на спине, груди, висках. — Сильные разряды. Повреждение нервной системы. Из-за этого у нее проблемы с речью, дислексия, потеря чувствительности в некоторых участках тела. Отряд молчал. Они уже знали, что ее пытали током. Но видеть это — совсем другое. Лотнер перевернул следующий снимок. — Выжженная кожа. — Он кивнул на изображение – темные, обугленные следы на ребрах, плечах, руках. — Некоторые повреждения необратимы. Ожоги глубокие, в нескольких местах заживление идет с осложнениями. Он взял еще одну фотографию и положил ее сверху. — Переломы. — Врач говорил ровно, но по его глазам было видно – он презирает этих людей, тех, кто сделал это с Мэдлин. — Трещины в черепе, несколько сломанных ребер, выбитые суставы. Поврежден позвоночник – компрессионный перелом. Кто-то из команды резко сжал кулаки. Но он еще не закончил. Лотнер посмотрел на Фьюри, словно ища разрешение. Тот лишь кивнул. — И…. Он перелистнул следующую страницу. — Множественные повреждения внутренних органов. Мы сделали множество анализов... По комнате словно прошла волна гробовой тишины. — Сексуальное насилие. — Лотнер не стал смягчать формулировки. Это не те вещи, которые можно смягчить. — Групповое. Неоднократное. Фотографии он не выкладывал. Вся команда сидела, не двигаясь. Никто не мог смотреть друг другу в глаза. — Организм сержанта выдержал нагрузки, которые большинству людей были бы не по силам.  Мэдлин, все это время не издавшая ни звука, чуть пошевелилась. Несколько пар глаз обернулись на нее. — Вы говорите так, будто это подвиг. — Ее голос был хриплым, будто сорванным. Она все еще смотрела в одну точку, не отрываясь.  Лотнер посмотрел на нее. — Это подвиг, агент. — Нет. — Она чуть пожала плечами. — Я просто выжила. Молчание. Фьюри медленно убрал фотографии в папку и сложил руки перед собой. — Ты получишь награду. Мэдлин слабо усмехнулась. — За что? — За то, что сделала то, чего не смог бы никто другой. Она чуть качнула головой, но промолчала. Брок неожиданно откинулся на спинку кресла и заговорил: — Она не просто заслуживает награды. Она заслуживает передышки. Фьюри посмотрел на него, но Брок уже продолжал: — Я требую отпуск. Для всей команды. Два месяца. Фьюри медленно поднял бровь. — Требуешь? — Да. — Брок посмотрел прямо на него. — Мы все видели, что с ней сделали. Мы все знаем, что она сделала для нас. Мы не просим.  Фьюри долго молчал. — Хорошо. Полтора месяца. Полностью оплаченный. Брок встал. — Благодарю, директор. Остальные поднялись следом. Фьюри смотрел, как они уходят. Как Мэдлин, по-прежнему молчаливая, но окруженная своей командой, поднимается на ноги и идет вместе с ними. Она выстояла. Но вопрос был в другом: Сможет ли она теперь жить?

***

После кабинета Фьюри  отряд собралась в комнате отдыха. Это было их привычное место – здесь они обсуждали планы, выпивали после миссий, иногда просто сидели в тишине. Сегодня – обсуждали отпуск. — Я в Мексику. Месяц буду только пить и спать. — Родригез вытянул ноги, закинув их на стол. — Ты и так постоянно пьешь, — фыркнул Роллинз, откидываясь в кресле. — Но идея неплохая. — Я в Техас. К сестре. — вставил Левинсон. Разговор шел легко, даже если наигранно. Они пытались создать ощущение нормальности, будто все хорошо, будто сейчас можно расслабиться. Но все знали, что настоящая причина, по которой они так оживленно обсуждают планы, сидит на дальнем конце дивана, притянув колени к груди. Риверс. Она молчала. Брок, сидевший рядом, бросил на нее внимательный взгляд. — А ты, Риверс? Она чуть пошевелилась. — Не знаю. — Домой? Она горько усмехнулась. — Нет. Комната замерла. — Почему? — осторожно спросил Родригез. Мэдлин сжала пальцы. — Потому что он не захочет меня видеть. Возникло молчание – тяжелое, давящее. — Ты же знаешь, что это не так, — тихо сказал Роллинз, но сам не поверил в свои слова. Мэдлин горько улыбнулась, но без тени веселья. — Знаешь, что он сказал бы, увидев меня сейчас? Она посмотрела на свои руки. Израненные, с ожогами, костяшки еще не зажили после плена. — “Ты превратилась в чертово чудовище. Ты грязная, изуродованная.” Никто не знал, что сказать. Роллинз и Родригез переглянулись. Они помнили. Они следили за ней в день выпуска из академии. Рамлоу отправил их, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Потому что он знал. В отчетах такое не пишут, но Брок видел ее отца каждый раз, когда тот приезжал навестить дочь. Знал, что ее отец – не тот, кто обнимет, похвалит, скажет, что гордится. Полковник Земо лично рекомендовал ее в команду, и Брок согласился. Ему нужен был солдат, который не сломается. Он знал, что Мэдлин сильна. Но вот тогда, на выпуске, он увидел кое-что еще. Он увидел, как именно она стала такой сильной. Она стояла в строю, ровная спина, идеальная осанка. Все выпускники были возбуждены, улыбались, переговаривались. Она — нет. Тогда они не придали этому значения. Когда все закончилось, к ней подошел отец. Ни матери, ни друзей. Только он. — Ты идиотка. Без тени гордости в голосе. — Ты идешь на смерть. Ты не женщина, Мэдлин. Ты тупая пацанка, которая решила, что может воевать наравне с мужчинами. Ты могла бы стать кем-то нормальным – учителем, медсестрой. Но нет. Ты выбрала это. Роллинз видел, как она это приняла. Как ее лицо не дрогнуло. Как она кивнула, просто приняла его слова, будто они ничего не значили. А потом ушла. Они наблюдали за ней до конца того дня. Она села на скамейку, посмотрела в пустоту. И просто сидела. Ни слёз, ни всхлипов. Час. Второй. А потом встала и пошла. Брок глубоко вздохнул. — Мэдлин. Ты не обязана возвращаться туда. Она кивнула, но не выглядела утешенной. — Просто… — она на мгновение запнулась, потом продолжила: — Он был прав. — Нет, черт возьми. — Голос Брока звучал резко, твердо. — Не был. Она посмотрела на него. — Я не стала нормальной. — Ты стала солдатом. Лучшим. Она вздрогнула. — Какой ценой? Брок не знал, что ответить. Она провела языком по губам, голос у нее был тихий, но каждое слово – словно нож под ребро. — Я прошла через ад, Брок. Я выстояла. Но теперь я даже не знаю, кто я. Он опустил голову. — Ты – это ты, Мэдлин. Она покачала головой. — Не уверена, что это хорошо. В комнате стало совсем тихо. Родригез откашлялся. — Ты не обязана решать это сейчас. У нас есть полтора месяца. Может, к концу отпуска ты что-то поймешь. — А если нет? Роллинз пожал плечами. — Тогда мы просто будем рядом. Она посмотрела на него. И впервые за весь разговор – кивнула. Не потому, что поверила. Но потому, что ей хотелось поверить.

***

Тишина в штабе была почти удушающей. Мэдлин сидела в своей комнате, уставшая, но не желала ложиться. База казалась холодной и чуждой, несмотря на все привычные звуки и запахи. Она в какой-то момент обнаружила, что снова одна. Все уехали, все вернулись в свои дома, к своим близким. Лишь она осталась здесь, одна — в этом пустом пространстве, напоминающем ей о пережитых месяцах. Села на кровать, посмотрела на свой телефон. Номер Брока, как всегда, был записан первым. Она не знала, почему, но всегда считала его «особенным». Он был ее командиром, но никогда не вел себя как обычный начальник. Для нее он был как особая "взрослая" фигура. Звонил он редко, но всегда вовремя. Телефон завибрировал в руках. Мэдлин, нахмурившись, взяла трубку. — Риверс, ты как? Это был голос Брока, без всяких приветствий, сразу по делу. Она откинулась на спинку кровати, стараясь скрыть все, что ощущала. — Все нормально, командир. Просто… тихо. Брок хмыкнул на том конце линии, и она почувствовала, как его взгляд невидимо скользнул по ней, как всегда. — Тихо? Это твое любимое состояние, да? Она усмехнулась, хотя и не могла скрыть усталости в голосе. — У меня нет времени на болтовню. Что ты хотел? — Как ты там? Я не могу оставить тебя одну, если честно. Он не поднимал голос, но в его тоне была настойчивая нотка заботы. Мэдлин прикусила губу, чувствуя, как к горлу подступает что-то горькое. Он, конечно, не знал, как здесь — без людей, без друзей. Она ведь осталась в одиночестве. — Все нормально, Рамлоу. Не переживай. Просто… тяжело немного. Брок молчал несколько секунд, потом сказал, будто бы решая что-то для себя: — Хорошо. Тогда я приглашаю тебя в Турцию. Здесь намного легче. Мэдлин замерла, потрясенная неожиданностью его предложения. — Что? Ты серьезно? — Да, серьезно.  — Когда? — Завтра. Я тебе все организую. Мэдлин все-таки улыбнулась, хотя в голосе было много боли. — Спасибо, командир Рамлоу. — Собирай вещи, Риверс. Телефон снова замолчал, а она почувствовала, как что-то в груди размягчается.

***

Когда Мэдлин вышла из терминала, первые лучи солнца окрашивали горизонт золотистым светом. Ветер с Босфора приносил солоноватый привкус, смешанный с ароматом кофе и специй. Город, наполненный историей, жил своей жизнью — чуждой и в то же время манящей. И среди всего этого стоял он. Рамлоу. Прислонившись к колонне, ссутулившись, как всегда, он смотрел прямо на нее. Черная футболка, кожаная куртка, джинсы — никаких знаков отличия, никаких напоминаний о прошлой жизни. Он выглядел… по-домашнему. Когда он увидел ее, уголки его губ дрогнули. Он улыбнулся. Без ухмылки, без привычного хищного прищура — просто тепло, спокойно. — Добро пожаловать в Стамбул, Риверс. Она кивнула, перехватывая рюкзак. Рамлоу аккуратно перехватил ее вещи, оставив её без груза. — Что такого срочного, что тебе понадобилась моя помощь? Он пожал плечами, его губы тронула тень усмешки: — Я хочу зайти в мечеть, но чувствую себя грязным. Мэдлин хмыкнула. — Думаешь, я чище? — Вот поэтому и позвал тебя. Если Боженька решит меня покарать, кто-то должен будет вытащить меня из-под обломков. Она посмотрела на него пристально. Что-то в нем было другим. Тихая усталость в глазах, слишком ровный тон, отсутствие привычного сарказма. Она кивнула. — Ну, пошли. Квартира, которую он снял, находилась в старом районе. Узкие улочки с булыжной мостовой, небольшие балконы, увитые виноградом, тяжелые деревянные двери с латунными ручками. Здесь пахло специями и старым деревом. Когда Брок открыл дверь, Мэдлин огляделась. Светлые стены. Деревянный пол. Гостинная с большим диваном, небольшая кухня с глиняными чашками на полке, спальня с открытым окном, из которого виднелись крыши соседних домов. Пространство не было богато обставлено, но в нем было что-то живое. Она бросила рюкзак у стены и прошла к окну, глубоко вдыхая воздух. — Ты не ошибся с местом. — Я никогда не ошибаюсь, Риверс. После того, как они приехали в Стамбул и Мэдлин устроилась в квартире, они не спешили. День за днем Брок и она просто гуляли по городу. Улицы Стамбула, старые и новые, наполняли их день бесконечным потоком. Город был живым. Запахи свежевыпеченного хлеба, сладости, кофе, специи — они окутывали с каждой новой улицей. Мэдлин никогда не могла привыкнуть к тому, как здесь было переплетено все: мудрость веков и треск современных машин, стук кафешек и белоснежные соборы. Брок почти не разговаривал, но он не был молчаливым. Он просто позволял себе и ей поглощать этот город. Они шли по старинным улочкам, на которых до сих пор лежал камень, как тогда, в XVI веке. Мэдлин иногда останавливалась, чтобы сфотографировать что-то необычное, а Брок молча следил за ней. Он предлагал ей сладости, купленные у уличных продавцов, и их разговоры всегда были простыми, как ни странно. Он угощал ее пахлавой, и она вдруг почувствовала, как ее щеки покрывает румянец, когда он предложил попробовать. Она замечала, как он старательно пытался ее откормить. — Это лучшая пахлава в мире, Риверс. — сказал Брок с легкой улыбкой. — Ты будешь возвращаться сюда еще не один раз. Мэдлин кивнула, наслаждаясь вкусом. Брок был не таким, как она его представляла раньше. Он был… внимательным. Он заботился. Просто заботился. Они прогуливались по мосту через Босфор, смотрели на старые корабли, катящиеся на фоне горизонта, а затем спустились в маленькие уличные кафе. Брок сидел напротив, и его взгляд был мягким, не тем хищным взглядом, который она привыкла видеть раньше. С ним было тихо, уютно. — Знаешь, в здесь никто не спешит. — заметил он. — Здесь не важно, когда ты приходишь и когда уходишь. Главное — что ты чувствуешь, когда здесь находишься. Мэдлин вдруг поняла, как расслабилась, как весь этот город растворил ее внутреннюю боль. Они действительно были в безопасности здесь. Когда они подошли к Султанахмету, было уже ближе к вечеру. Легкий ветерок пронзал улицы, и золотые огни вечернего Стамбула преломлялись через витражи мечети. Они вошли внутрь, и воздух стал необычным. Внутри было тихо, как в хранимом храме. Мэдлин почувствовала, как на ее плечах давит тишина этого места, а свет проникал через витражи, как мягкие полосы. Она замерла на мгновение, поглощенная этим величием, и вдруг почувствовала, как что-то глубокое внутри нее ломается. Брок увидел это. Он подошел ближе, без слов притянул к себе. Она почувствовала его тепло, силу, и вдруг всхлипнула. Первая слеза. Она прижалась к нему, не пытаясь остановиться. Он обнял ее крепче, одной рукой прижимая к себе, а другой — ласково поглаживая по спине. В его руках была такая нежность, что она почти не могла поверить. — Ты не одна, Риверс. Я рядом.

***

3 недели спустя. Турецкий воздух был наполнен смесью солёного бриза, дыма от уличных грилей и пряных ароматов специй. Волны Босфора мерно катились к берегу, отражая в своих глубинах алые и золотистые всполохи заката. На набережной было оживлённо: туристы, местные жители, уличные музыканты — всё это сливалось в многоголосый фон, наполняя вечер жизнью. Мэдди и Брок остановились у небольшой передвижной лавки, где пожилой торговец в фартуке жарил свежую рыбу на гриле. Воздух наполнился аппетитным ароматом, и у Брока заурчало в животе. Мэдди первой шагнула вперёд и обратилась к торговцу на турецком. — İyi akşamlar! İki balık ekmek lütfen. (Добрый вечер! Два рыбных сэндвича, пожалуйста.) Старик, высокий и худощавый, с густыми седыми усами и хитрым прищуром, вскинул голову и широко улыбнулся. — Ooo, hanımefendi Türkçe konuşuyor! Ne güzel! (О, мадам говорит по-турецки! Как замечательно!) — Biraz, ama deniyorum. (Чуть-чуть, но стараюсь.) — ответила Мэдди с улыбкой. — Bu harika! Türkçeniz çok iyi! (Это прекрасно! Ваш турецкий очень хорош!) — торговец рассмеялся, ловко переворачивая рыбу на гриле. Потом посмотрел на Брока, окинул его взглядом с головы до ног и хитро прищурился. — Bu yakışıklı adam kocanız mı? (А этот красавец — ваш муж?) Мэдди взглянула на Брока, который стоял рядом, сложив руки на груди, и внимательно изучал происходящее. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке, и она на мгновение задумалась, прежде чем ответить: — Evet, kocam. (Да, мой муж.) Старик громко рассмеялся и одобрительно кивнул. — Çok iyi! Güçlü, yakışıklı adam. Güzel seçim! (Очень хорошо! Сильный, красивый мужчина. Отличный выбор!) Мэдди тоже засмеялась, а Брок, не понимая ни слова, вопросительно приподнял бровь. Торговец, весело подмигнув, передал им горячие сэндвичи, завернутые в бумагу. — Afiyet olsun! (Приятного аппетита!) — Teşekkür ederim! (Спасибо!) — поблагодарила Мэдди и отошла от лавки вместе с Броком. Они выбрали столик у самой кромки воды, где было слышно, как тихо плескались волны. Закатное солнце клало на поверхность Босфора багряные дорожки, а лёгкий вечерний бриз касался их кожи. — О чём ты с ним говорила? — поинтересовался Брок, разворачивая сэндвич. Она подняла взгляд на Брока, и он вновь утонул в глубине её шоколадных глаз. Они казались еще темнее на фоне тёплого света, а отблески заката придавали им янтарное свечение. В этих глазах было что-то гипнотизирующее — ум, уверенность, игривость, но в то же время скрытая теплота, которую она показывала лишь избранным. — Он спросил, правда ли ты мой муж, — с улыбкой сказала Мэдди, переводя слова пожилого торговца. Брок откусил кусок сэндвича, лениво жуя, и скользнул по ней взглядом, в котором было нечто задумчивое, но в то же время цепкое. Ветер тронул её волосы, заставляя несколько прядей щекотать её шею. — И что ты ему ответила? — спросил он, не отводя взгляда. — Что да, ты мой муж, — спокойно ответила она, но в уголках её губ заиграла улыбка. Рамлоу усмехнулся. — Хороший ответ. Может, сделаем это официально? Мэдди подняла брови, не сразу понимая, шутит он или говорит всерьез. — Ты про что? — Про свадьбу, — Брок чуть наклонился вперед, упираясь локтями в стол. Его голос был всё таким же спокойным, но в нем звучала лёгкая хрипотца. — Если поженимся, никто и никогда не сможет заставить нас давать показания друг против друга. Мэдлин задумалась, глядя на волны, неспешно накатывающиеся на берег. Их отражение в воде, смешавшее в себе золото, лиловый и густой алый цвет, напоминало жидкое пламя. Ветер легко касался её кожи, а в руках всё ещё оставался тёплый сэндвич, пахнущий морем, лимоном и чем-то хрустящим. — Это твой способ заботиться обо мне? — с легкой улыбкой спросила она, вернув взгляд к Броку. — Это мой способ обезопасить нас обоих, — ответил он, глядя прямо в её глаза. Мэдди снова посмотрела на море, потом на него. В его взгляде было что-то серьёзное, что-то настоящее. Он не просто бросался словами. Она усмехнулась и пожала плечами. — Ладно, давай. На мгновение Брок выглядел удивленным, хотя скрывал это хорошо. Но затем он снова ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула, будто её ответ был самым естественным в мире. — Хороший выбор, миссис Рамлоу. Ветер принес запах соли и дыма, закат опускался всё ниже, а Босфор продолжал плескаться у берега, словно нашёптывая древние истории тех, кто однажды здесь был, любил, терял и снова находил. После ужина и прогулки по набережной Брок проводил Мэдлин до квартиры, которую они временно снимали в Стамбуле. Воздух был тёплым, пропитанным запахами моря, вечернего дыма и лёгкого аромата её духов, который он всегда ощущал, даже когда не пытался. — Оставайся, — предложила она, зевая и облокотившись о дверной косяк. Она выглядела расслабленной, её каштановые волосы чуть растрепались от ветра. Она была такой… естественной в этот момент, будто они всегда жили так — ужинали вместе, гуляли, возвращались домой. — У меня есть одно дело, — коротко ответил он. Мэдди прищурилась, скрестив руки на груди. — Что за дело? — Секретное, — ухмыльнулся он. Она фыркнула, но не стала настаивать. — Ладно. Только не попадайся в неприятности. — Я? Никогда. Когда дверь за ней закрылась, Брок развернулся и зашагал вниз по улице, сунув руки в карманы. Ветер был прохладным, но не холодным, слегка трепал подол его лёгкой куртки. Он не планировал делать это заранее, но теперь что-то внутри подталкивало его. Чёрт, если уж они женятся, пусть хотя бы выглядят как нормальная пара. Хоть в чём-то. Он вспомнил ювелирный магазин, мимо которого проходил днём. Небольшой, уютный, с витринами, в которых поблёскивали золотые и серебряные украшения. Брок направился туда быстрым шагом, стараясь не думать о том, зачем он на самом деле это делает. Магазин был почти пуст, что его устраивало. В воздухе пахло дорогой полировкой дерева и чем-то металлическим, холодным. Продавец, пожилой мужчина с тонкими усами и добродушной улыбкой, приветствовал его на турецком, но, поняв, что перед ним иностранец, перешёл на английский. — Чем могу помочь? — Обручальные кольца, — коротко ответил Брок, скользя взглядом по витринам. Продавец понимающе кивнул и достал несколько вариантов: простые, с гравировкой, с камнями и без. Брок выбрал без излишеств — одно чуть шире для себя, другое тоньше для неё. Гладкое золото, никакой показухи. Но когда он уже собирался расплатиться, что-то привлекло его внимание. Кольцо с ярким синим камнем. Глубокий оттенок сапфира сразу напомнил ему что-то знакомое. Море в ночи, когда свет фонарей отражается в волнах. Её глаза, когда в них вспыхивает что-то необъяснимое — азарт, интерес, вызов. Он помедлил. Долбаная сентиментальность. Это просто сделка. Они женятся не из-за любви, не ради красивых колец или символов. Это всего лишь формальность. Но чёрт возьми, он всё равно взял его. Когда Брок вышел из магазина, он сжал в руке маленькую коробочку и скользнул по ней взглядом. Что за дьявол с ним творится?