Meet her again

Ваканда. Барнс никогда не любил ночь. Раньше она приносила с собой только беспокойство. В темноте приходили воспоминания, оставляя на его душе незримые шрамы. Тьма напоминала о годах, когда он был не хозяином своей воли, когда каждый приказ, каждый шаг были кем-то запрограммированы. Он ненавидел эту вязкую мглу, наполнявшую его одиночеством. Но этой ночью всё было иначе. Мэдди касалась его, и этот мир наконец обретал смысл. Барнс чувствовал, как её руки скользили по его коже — осторожные, изучающие, доверчивые. Её дыхание смешивалось с его собственным, тёплое и трепещущее, словно обещание чего-то нового. В первый раз за долгие годы он не ощущал страха перед тем, что принесёт утро. Он не хотел бежать. Ему нравился полумрак, в котором он мог разглядеть её очертания — мягкие, плавные, будто вырезанные самой ночью. Свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь занавески, падал на её лицо, и он замечал мельчайшие детали: изгиб губ, трепет ресниц, чуть заметную родинку на ключице. Она казалась почти нереальной. — Ты смотришь так, будто не веришь, что я настоящая, — прошептала она, прикасаясь пальцами к его лицу. Барнс не ответил сразу. Он задержал взгляд на её губах, затем поднялся выше — к глазам. В этих глазах было что-то, чего он не видел давно: принятие. Не страх, не жалость, не осторожность — просто тёплый, мягкий свет, в котором он мог утонуть. — Мне кажется, что ты — всего лишь сон, — признался он, почти не размыкая губ. Мэдди улыбнулась. Её пальцы пробежались по его скуле, изучая неровности кожи, линию подбородка. — Тогда тебе нужно проснуться, Джеймс, — тихо сказала она. — Потому что я здесь.  Он закрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к её голосу. Имя, которое так долго было для него пустым звуком, с её губ звучало по-другому. “Джеймс” — не приказ, не отчёт, не безликое обращение. В её голосе оно звучало почти священно, с такой теплотой, что у него сжималась грудь. Он открыл глаза и посмотрел на неё. Серо-голубой взгляд был глубоким, будто океан перед штормом. В нём всегда таилась буря — боль, воспоминания, тени прошлого. Но сейчас, в этот момент, в них была ещё и тишина. Они смотрели на неё так, словно искали спасение, словно пытались удержаться за реальность, не дать ей ускользнуть. — Ты красивая, — неожиданно выдохнул он. Мэдди моргнула, будто удивлённая этим признанием, и затем тихо рассмеялась. — А ты странный, — мягко поддразнила она, поглаживая его плечо. Барнс склонился ниже, коснулся её губ своими. Это движение было медленным, почти почтительным, как будто он боялся спугнуть её. Он не привык к таким моментам. Он не знал, как правильно выражать то, что чувствовал. Но в этот миг слова были лишними. Её губы отвечали ему, тёплые и податливые, и он ощущал, как она доверяет ему себя. Это было ново. Он привык к сражениям, к ударам, к боли — но не к этому. Не к нежности. — Мэдди, — выдохнул он, когда они разорвали поцелуй. — Да? — Я не знаю, как… — Он запнулся. Глаза вновь опустились к её лицу, выискивая ответ в каждом изгибе её черт. — Не знаешь, как быть счастливым? — догадалась она. Он кивнул. Мэдди улыбнулась, но в её взгляде мелькнула тень грусти. — Это не страшно, Джеймс, — её пальцы скользнули к его волосам, мягко зарываясь в тёмные пряди.  Барнс сглотнул. Эти слова проникли в него глубже, чем он ожидал. — Я просто хочу, чтобы ты был рядом, — добавила она. — Не потому, что так надо. А потому, что ты сам этого хочешь. Хотя бы сейчас. Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Он привык быть тем, кого используют, тем, кого программируют. Он привык быть солдатом. Но здесь, в этой комнате, в этом полумраке, он был просто Джеймсом Барнсом. Не Зимним солдатом. Не оружием. Просто мужчиной, который впервые за долгое время чувствовал что-то настоящее. Он накрыл её руку своей и крепко сжал её пальцы. — Я хочу.

***

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь пышные кроны деревьев, отражались в кристально чистой воде. Шум водопада заполнял воздух, смешиваясь с редкими звуками дикой природы. Здесь, в сердце Ваканды, царила безмятежность, и Джеймс Барнс, который слишком долго знал лишь войну и хаос, ловил себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему живым. Рядом с ним шла Мэдди. Ее темные бордовые волосы развевались на ветру, а улыбка, легкая, чуть загадочная, делала ее еще прекраснее. Барнс не мог оторвать от нее взгляд. Она казалась частью этого мира – свободной, теплой, наполненной жизнью. — О чем задумался? — с легкой усмешкой спросила она, толкнув его локтем. — О тебе, — ответил он не сразу, но честно. — И что же обо мне? — ее глаза лукаво блеснули. Барнс открыл было рот, но в этот момент к ним с восторженными криками подбежала группа вакандских детей. Они тут же окружили его, заглядывая снизу вверх с восторгом и любопытством. — Белый Волк! Ты вернулся! — воскликнул один из мальчишек, явно старший среди них. — Мы думали, ты снова ушел в лес! — добавил другой. — Кто это? — девочка с двумя косичками оглядела Мэдлин с интересом. Барнс сжал пальцы Мэдди, чуть сдвинув брови – не от недовольства, а от какого-то непривычного, почти щемящего ощущения, которое он еще не успел для себя назвать. Потом, посмотрев на детей, он с легкостью улыбнулся: — Это моя фея. Дети ахнули, переглянувшись. — Настоящая фея? — спросила девочка. — Конечно, — Барнс говорил спокойно, но его взгляд, обращенный к Мэдди, был полон тепла. Мальчик, которому было лет восемь, вдруг протянул ей небольшой цветок, сорванный где-то в траве. — Если ты фея, покажи магию, — попросил он с искренней верой в голосе. Мэдлин опустилась на одно колено, осторожно взяла цветок в ладони. Барнс снова не мог оторвать от нее взгляда. Ее пальцы, нежные, сильные, заключили хрупкое растение в свой кокон. На мгновение вокруг все замерло. Ее руки начали темнеть, словно покрываясь тенью. Цветок мгновенно завял, лепестки потемнели и скукожились. Дети ахнули, но никто не испугался – слишком зачарованно они смотрели на происходящее. А потом пальцы Мэдди вновь стали белоснежными, и цветок ожил, расправляя лепестки, становясь еще ярче, чем прежде. — Вау… — шепнула девочка с косичками. — Магия! — выдохнул мальчишка. Мэдлин посмотрела на детей с нежной улыбкой. — Видите, — тихо заговорила она, и даже шум водопада словно стих, уступая место ее голосу. — Когда в нас живет тьма, все вокруг нас увядает. Но когда сердце чистое и наполнено добром, мир расцветает. Дети молчали, явно осмысливая услышанное. А потом один из мальчишек, самый смелый, вскинул подбородок и заявил: — Если Белый Волк на тебе не женится, я это сделаю! Мэдди застыла, чувствуя, как ее щеки заливает румянец. Барнс, который до этого момента смотрел на нее с абсолютным восхищением, резко вскинул голову и, наклонившись к мальчишке, сказал на вакандском языке: — Не дождешься. Дети рассмеялись, но Барнс вдруг на секунду задумался. Картина возникла в его голове внезапно, неожиданно четко – Мэдлин, такая же прекрасная, смеющаяся, но уже в окружении маленьких детей. Их детей. Их семьи. Мысль поразила его настолько, что он сжал челюсти, заставляя себя выкинуть ее из головы. Семья? Дети? Он? Он резко встряхнул головой. Не сейчас. Мэдди тем временем наконец оправилась от смущения и, пытаясь сменить тему, хлопнула ладонями. — Знаете, чего мне хочется? — весело спросила она. — Чего? — хором отозвались дети. — Апельсина, — заявила Мэдлин. Дети оживились. — Мы знаем, где растут самые сладкие! — заявил один из них. Барнс, стараясь скрыть легкую улыбку, покачал головой, но все же пошел следом за ними, позволяя Мэдди остаться на берегу водопада. Он оглянулся всего раз – и увидел, как она смотрит ему вслед, все еще с тем самым теплым светом в глазах, от которого ему казалось, что мир вдруг стал лучше.

***

Лаборатория всегда жила своим ритмом. Голограммы мерцали в воздухе, отображая сложные схемы и чертежи. Легкий, едва слышный гул передовых технологий смешивался с приглушенным голосом Шури, что-то бормочущей в сторону одной из своих разработок. Яркие панели управления светились мягким неоновым светом, отражаясь на гладких поверхностях. Здесь пахло металлом, стерильной чистотой и чем-то еще – чем-то живым, напоминающим о том, что даже в самой продвинутой науке есть место сердцу. Джеймс Барнс никогда не любил лаборатории. Они напоминали ему слишком многое – белые стены, холодные инструменты, ледяное, бесчеловечное прикосновение учёных, которые рассматривали его лишь как оружие. Но здесь, в Ваканде, лаборатория Шури была другой. В ней было тепло. Может, из-за самой принцессы, что всегда старалась добавить уюта даже в царство технологий. А может, из-за одного человека, который приходил сюда вовсе не из-за науки. Мэдлин. Барнс не просил ее сидеть с ним в лаборатории. Он знал, что это место не для нее, что она могла бы заняться чем-то другим, более приятным. Но она все равно приходила. Каждый раз, когда он садился в кресло, позволяя Шури возиться с его протезом, она появлялась в дверном проеме – легкая, тихая, в закрытых туфлях, которые едва слышно касались пола. Она выбирала кресло чуть подальше, садилась, скрещивала ноги и… просто была рядом. Иногда она приносила книги. Ее голос, мягкий, с чуть заметной улыбкой в интонации, читал вслух строки, которые ей нравились. — «…и тогда он посмотрел на неё так, словно весь мир сжался до размеров её глаз…» Барнс слышал, но никогда не комментировал. Он лишь продолжал сидеть, позволяя Шури работать, но ловил себя на том, что прислушивается. Что его взгляд снова и снова возвращается к ней. Чаще всего она просто включала музыку. Спокойную, ненавязчивую, ту, что умела растворяться в пространстве, наполняя его невидимым теплом. Она закрывала глаза, позволяя мелодии увлечь себя. И тогда Барнс смотрел. Смотрел так, как, наверное, не позволял себе раньше. Его взгляд задерживался на ее ресницах, плавно касавшихся щек, на легком движении пальцев по подлокотнику, на том, как солнечный свет, пробиваясь сквозь большие панорамные окна лаборатории, золотил пряди ее волос. Он не понимал, зачем она здесь. Но не хотел, чтобы она уходила. Шури это видела. — О, Белый Волк, — как-то раз она наклонилась к нему с самодовольной улыбкой. — Я думала, ты сюда приходишь ради работы, а не ради того, чтобы пялиться на прекрасных дам. Барнс нахмурился, отвернувшись, но уши предательски покраснели. — Я не пялюсь, — буркнул он, но в ответ услышал лишь тихий смешок Мэдлин. — Нет-нет, конечно, не пялишься, — продолжала поддразнивать Шури. — Просто наблюдаешь. Очень внимательно. Мэдлин чуть покачала головой, но ничего не сказала, а Барнс почувствовал, как сердце ударилось о ребра чуть сильнее обычного. Она снова закрыла глаза, позволяя ему «не пялиться». И он снова смотрел.

***

Комната Джеймса Барнса была удивительно простой. Минимум мебели, только необходимое – большая кровать, шкаф, несколько полок и мягкий ковер на полу. Огромные окна выходили на долину, откуда открывался захватывающий вид на водопады и раскидистые деревья. Воздух по утрам был прохладным, напоенным ароматами свежей зелени и влажной земли, а по вечерам он становился теплым, обволакивающим. До недавнего времени это пространство было исключительно его. Уединение стало привычным, почти необходимым. Но на шестой день их пребывания в Ваканде все изменилось. Мэдлин окончательно перебралась в его комнату. Это произошло не сразу, не вдруг. Вначале она просто оставляла свои вещи – то книгу на прикроватном столике, то любимый свитер на спинке кресла. Затем в шкафу появились ее платья, среди его черных футболок поселились ее яркие вещи. Потом в ванной на полке рядом с его зубной щеткой появилась ее – голубая, с какой-то милой надписью, которую он не прочитал. А потом, в тот самый вечер, она просто принесла свой последний чемодан и, скинув туфли у порога, уселась на его кровать, как будто так и должно было быть. — Так, — сказала она, потянувшись и падая на подушки, — теперь это официально. — Что официально? — Барнс стоял у двери, наблюдая за ней с прищуром. — Я здесь живу, — невозмутимо ответила она, сложив руки за головой. Он вздохнул, но уголки его губ дернулись в сдержанной улыбке. — Я так понял, мое мнение тут не учитывается? — О, нет, учитывается, — она повернула голову и посмотрела на него лукаво. — Если ты против, я могу уйти… Она сделала движение, будто собиралась встать, но он уже знал этот трюк. — Не надо, — сказал он быстро, прежде чем успел задуматься. Она улыбнулась, довольная, и потянулась за книгой, которую оставила на прикроватной тумбе. Он смотрел на нее, пока она листала страницы, и вдруг осознал, что ему… нравится это. Нравится ощущать ее рядом, слышать аромат ее духов — легкий, с нотками чего-то сладкого и цветочного, но не приторного. Нравится, что теперь, когда он засыпает, он слышит ее дыхание рядом. Он не привык к этому. Не привык к теплу, которое распространялось внутри него, когда она, не думая, брала его за руку или касалась плеча. Мэдлин, словно почувствовав его взгляд, оторвалась от книги и ухмыльнулась: — О чем задумался, Белый Волк? Он вздохнул и сел на край кровати, протянув руку, чтобы убрать выбившуюся прядь волос с ее лица. — О том, как ты со мной управляешься. Она рассмеялась, слегка склонив голову к его ладони, принимая это мимолетное прикосновение. — Это не так уж и сложно. Он хмыкнул, но не ответил. В комнате повисла тишина — но не напряженная, а теплая, уютная. Барнс опустился на подушки рядом с ней, вытянул руку, а она, без лишних слов, устроилась рядом, положив голову ему на плечо. Барнс не сразу понял, почему его бросило в холод. Вещи Мэдди. Она не заберет их. — Черт, — пробормотал он, сжимая кулаки. Осознание ударило под дых. Завтра вечером в Ваканде агенты Щ.И.Т. схватят ее. Обвинят в предательстве, которого она не совершала. Отправят в Рафт. А он… он больше не увидит ее до суда. Если суд вообще будет. — Я не могу просто сидеть сложа руки, пока они забирают тебя. — резко выпалил Барнс. — Придется. Барнс стиснул зубы. —Должен быть способ вытащить тебя. — А если не сможешь? — тихо спросила она. Он не ответил. Потому что не мог. Потому что представить свою жизнь без нее — это как снова остаться в ледяном аду, откуда он уже однажды выбрался. Мэдди повернулась. Ладонь коснулась его щеки, пальцы провели по небритой коже. — Я вернусь, — сказала она. Но он чувствовал иначе. — Ты же знаешь, что это ложь. Она отвела взгляд. — Я хочу, чтобы ты запомнил меня… вот так. — Ее голос дрогнул. — Не в наручниках, не за решеткой. Вот так. Барнс закрыл глаза, вдыхая знакомый запах ее кожи, ощущая ее тепло. Они лежали в темноте, укрывшись тонким одеялом. Баки чувствовал, как пальцы Мэдди водят круги по его груди, как ее дыхание горячим шепотом касается его кожи. — Ты ведь понимаешь, что я не сдамся? — хрипло сказал он. Она улыбнулась. — Конечно. — Я серьезно, Мэдди. Я разнесу этот чертов Рафт. — Не надо. — Что значит «не надо»? — Это значит, что я не хочу, чтобы ты снова стал тем, кем был. Он резко сел, глядя на нее в темноте. — Я и так тот, кем был. Я солдат, помнишь? Я убиваю. Я уничтожаю. Если это то, что нужно, чтобы вернуть тебя — я сделаю это. Она поднялась, положила руку ему на плечо. — Я не хочу, чтобы ты разрушал себя ради меня. — Слишком поздно, — тихо сказал он. Мэдди провела пальцами по его металлической руке. — Обещай мне одну вещь. — Какую? — Если я пропаду... когда я пропаду… живи дальше. Барнс замер. — Нет. — Барнс… — Я сказал нет! Он сжал кулаки, пытаясь справиться с болью. — Ты думаешь, что это просто? — продолжил он. — Думаешь, я смогу просто проснуться и жить дальше, если тебя не будет? — Ты должен. — Черт возьми, Мэдди… Она придвинулась ближе, накрыла его губы поцелуем. Вкус соли на губах — его или ее? Он не знал. — Не забывай меня, — прошептала она. — Как я могу? Барнс накрыл лицо Мэдди ладонями, словно боялся, что она исчезнет прямо у него на глазах. Ее губы были мягкими, теплые, с чуть солоноватым привкусом – то ли из-за слез, то ли из-за того, что в комнате было душно. Он целовал ее медленно, жадно, будто пытался запомнить каждую секунду. Она отвечала ему с той же отчаянной нежностью, пальцы сжались на его затылке, приглушенный вздох растворился между их губами. Джеймс чувствовал, как дрожит ее дыхание, как ее сердце бьется в том же бешеном ритме, что и его. — Джеймс… — ее голос едва слышен, он улавливает это едва различимое колебание в тоне, смесь желания и боли. Он провел губами по ее скуле, по линии челюсти, вниз к шее, где почувствовал, как под кожей подрагивает пульс. Захотелось впитать ее в себя, вгрызться в этот миг, не давать ему закончиться. Мэдди запрокинула голову, руки скользнули по его спине, цепляясь за него так, будто он был ее последним якорем в бушующем океане. Барнс прижал ее ближе, ощущая каждую мягкую линию ее тела, этот знакомый, родной изгиб. Ее пальцы прошлись по его груди, медленно, изучающе, словно она запоминала его заново. Он закрыл глаза, вдыхая запах ее волос, ощущая ее тепло. В эту секунду ничего не существовало — ни завтрашний день, ни Щ.И.Т., ни чертов Рафт. Только она. Только они. Когда он снова поцеловал ее, это было уже по-другому — не торопливо, не отчаянно, а мягко, почти трепетно. Как прощание. Как обещание.

***

Солнечный свет отражался в воде, создавая на поверхности водопада мозаику бликов. В воздухе пахло влажной землей, теплыми травами и чем-то медовым — возможно, от цветов, что росли у края скалы. Мэдлин сидела на траве, скрестив ноги, рядом с детьми. Один из мальчишек пытался сплести браслет из ярких нитей, а девочка, младше его, возилась с кусочком дерева, вырезая что-то ножом. — Подожди, — улыбнулась Мэдди, мягко поправляя ее руку. — Нужно держать лезвие вот так, иначе порежешься. Так правильно. — Ты тоже когда-то ошибалась? — спросил мальчик, не поднимая глаз. Она усмехнулась, взглянув на Барнса, который наблюдал за ними, прислонившись к стволу дерева. — Постоянно. Дети засмеялись. Но их смех мгновенно оборвался, когда с неба спустился черный джет. Глухой рев двигателей разорвал тишину, поднимая в воздух пыль и мелкие камешки. Мэдди почувствовала, как холод пробежался по спине. Этот момент должен был настать, но ей не хотелось признавать его реальность. Барнс медленно выпрямился, его взгляд встретился с ее. В нем было столько боли, что у нее закололо в груди. Она с трудом сглотнула, поднимаясь на ноги. — Тебе пора? — тихо спросила девочка, крепче сжимая нож. — Да, — кивнула Мэдди. Мальчишка, который плел браслет, вдруг протянул ей свое творение. — Возьми, — пробормотал он. — На удачу. Ее пальцы дрогнули, принимая этот символ детской веры. — Спасибо, — прошептала она. Мэдди провела рукой по волосам девочки, сжала плечо мальчишки, затем обернулась к Барнсу. Он уже был рядом, его рука нашла ее талию, притягивая ближе. — Не делай этого, — хрипло сказал он. — У меня нет выбора. — Я все равно вытащу тебя. Она улыбнулась, провела пальцами по его щеке. — Знаю. Барнс закрыл глаза, вдыхая ее запах, как будто пытался сохранить его в памяти. — Я люблю тебя, — сказал он едва слышно. Мэдди замерла. Губы дрогнули, но вместо ответа она лишь крепче обняла его, зарываясь лицом в его шею. — Не забывай меня, — только и сказала она. Она разжала руки и сделала шаг назад. Затем еще один. Барнс смотрел на нее так, будто эти несколько шагов были пропастью, через которую он не мог перепрыгнуть. Дверь джета открылась, и из него вышли агенты. Двое мужчин и одна женщина, в черных тактических костюмах с символикой Щ.И.Т. на плечах. Они двигались быстро, четко, будто боялись, что она попытается сбежать. — Мэдлин Риверс, вы арестованы. Один из агентов схватил ее за руку, заламывая назад. Второй уже натягивал на нее что-то, похожее на смирительную рубашку. Тяжелая, плотная ткань стянула руки, крепко фиксируя их на груди. — Черт, серьезно? — огрызнулась она, но сопротивляться не стала. Барнс напрягся. — Это вообще зачем?! — Приказ, — коротко бросил один из агентов. — Она не представляет угрозы! Но его никто не слушал. Еще через секунду кто-то резко схватил ее за волосы, оттягивая голову назад, и на лицо опустилась маска. Воздух стал густым, жарким, давящим. Ремни сжали затылок, так туго, что она едва могла повернуть голову. Барнс двинулся вперед, но его остановили. — Какого черта?! — рявкнул он. Рядом с ним оказался Роджерс. — Стив! — Барнс развернулся к нему, в глазах бушевала ярость. — Почему так? Капитан Америка выглядел потерянным. — Я не знаю, — тихо сказал он. Барнс резко сжал челюсти, кулаки стиснулись. Он снова посмотрел на Мэдди — теперь беспомощную, закованную, почти обезличенную за этой проклятой маской. Агенты потащили ее в джет. Она не обернулась. Барнс сделал шаг, но Стив удержал его за плечо. — Не сейчас. — Черт тебя дери, Роджерс… Дверь джета закрылась, скрывая ее из виду. Барнс стоял, пока черный силуэт машины поднимался в небо, пока рев двигателей не превратился в отголосок далекого шторма. А потом… потом все стихло. Мэдди больше не было.