Издёвки Неметона

Малия сидит в детском кресле для кормления и весело размазывает кабачковое пюре по столику. Помощник шерифа смотрит на нее со смесью умиления и раздражения, пока Стайлз, зарывшись с головой в старый пыльный талмуд, пытается обуздать магию Ногицуне. Он уже уверенно выпускает когти и накладывает иллюзию, однако старые рукописи говорят, что лис помимо этого может скрываться в тенях, и Стайлз счел это полезным умением для того, кто не может проломить бетонную стену кулаком. У него получается вызвать черный дым и заставить одну руку исчезнуть, но каждая попытка буквально оставляет его без сил. Черный дым вязкий и по ощущениям весит так много, что мальчишка с трудом поднимает руку со стола. И, стоит ему потерять контроль, чернота рассеивается, словно табачный дым, оставляя после себя бледную худую руку с тонкими, острыми коготками. Помощник шерифа с интересом наблюдает за тем, как его сын увлеченно занимается магией, а маленькая внучка пытается накормить себя сама — в книгах «современная мама» и «как воспитать ребенка в 21 веке», рекомендовано приучать ребенка к самоприкорму едва ли не с первой ложки, но старший Стилински видит только грязь и голодного волчонка. В его руках вторая, чистая пиала, из которой он загребает силиконовой ложкой кабачковое пюре и между делом пихает Малии в рот. Девчонка, словно совсем человеческая, морщится, но ест. Джон бросает беглый взгляд на часы и удовлетворенно кивает. Через пару минут к ним должен зайти Питер, и мужчине чертовски интересно, как волк отреагирует на собственную дочь. Ему бы ту уверенность, с которой живет Стайлз. Он сам, когда они с Клаудией решили отказаться от контрацепции и завести ребенка, оказался не готов к тому, что в его доме появится еще один человек, который круглосуточно что-то хочет. Стайлз не был капризным, но, тем не менее, высасывал из своих родителей все соки, словно маленький энергетический вампир. Стайлз вскидывает голову и настороженно смотрит в сторону входной двери за пару минут до того, как возле их дома останавливается автомобиль. Первые звоночки, после которых Джон начал верить словам сына о том, что Питер на самом деле не бедный парень из заповедника, а богатенький спонсор, впервые зазвучали около месяца назад, когда оборотень потратился на машину, которая стоит больше пятнадцати тысяч долларов. А потом у Джона появились часы — богатый зятёк не скупился на то, чтобы ублажить будущего родственника, но кто такой Джон Стилински, чтобы жаловаться на такие подарки. — Сиди здесь, — говорит мальчик, словно кто-то куда-то планировал уходить. Стайлз подбегает к входной двери, открывает и подставляет макушку под ласковую теплую руку волка. Питер скидывает с себя пальто, снимает ботинки и замирает, едва сделав шаг. Пакет с продуктами падает возле его ног, и оба Стилински надеются, что внутри не было яиц. Он еще не видит Малию, но молочный запах ребенка уже заполонил весь дом. Мужчина замирает, жадно втягивая воздух, и Стайлз видит, как на смену удивлению и замешательству приходит понимание. — Этого не может быть, — еле слышно произносит Хейл, когда оказывается на пороге гостинной. Стайлз слышит его тяжелое дыхание, с насмешкой замечает его осторожную поступь, когда тот буквально подкрадывается к ребенку и снова вдыхает его запах. Конечно, он узнал. Разве мог он забыть, как пахнет его единственная дочь, которая до самой своей смерти так и не смогла его принять. Питер не уверен, позволят ли ему взять на руки ребенка, но Стайлз вовремя прижимается к нему боком и одобрительно кивает головой: — Это твоя дочь. Все хорошо. Руки мужчины дрожат, когда он подхватывает девочку подмышки и осторожно берет на руки. Влажные разводы от кабачкового пюре тут же оседают зелеными пятнами на его светлой футболке, но Питер словно не замечает ничего вокруг и смотрит только на ребенка. — Хэй, детка, я - твой папа, — дрожащим голосом шепчет Хейл и осторожно гладит пухлую щечку девочки. Та что-то ворчит на своем, явно не очень довольная, что ее игру в «заставь глаз деда дергаться от количества грязи» так резко и нагло прервали. Она звонко шлепает ладонью по щеке мужчины и довольно хрюкает: звук ей явно понравился. Стайлз краем глаза замечает, как отец пытается незаметно вытереть детским полотенцем выступившие в уголках глаз слезы, явно растроганный поведением оборотня, и закатывает глаза. Он никогда бы не подумал, что суровый полицейский окажется такой сентиментальной зефиркой. — Ее надо докормить, — говорит парень, указывая на детскую пиалку в руках помощника шерифа, — хочешь этим заняться? Питер выдыхает и весь разом расслабляется, когда осознание, что никто и не планирует забирать у него дочь, доходит до него сквозь толстую стену взбунтовавшихся инстинктов. — Хочу. Джон освобождает ему место, а потом, потирая влажные глаза, смотрит, как осторожно оборотень обращается с малышкой. — Это что, слезы? — насмешливо спрашивает Стайлз. — Аллергия на шерсть. Питер отвлекается от ребенка и смотрит на Джона весело и одновременно осуждающе. — Да ладно вам? Я же не назвал никого негром. Стайлз задорно присвистывает, чем привлекает внимание Малии и заставляет ее довольно взвизгнуть: — Никогда не думал, что меня вырастил расист. — Я не расист! Питер всем своим видом показывает, что на этот раз простит отцу его человеческой пары шутку про собак, но самого Стайлза уже не остановить. — Ты пошутил про собак в присутствии оборотня и сказал слово на «Н». Ты либо расист либо попробуй меня переубедить в обратном. Джон задыхается от возмущения. Он вырастил самого ужасного сына на свете. Или, стойте. Это вообще-то не его вина. Это вина того Джона Стилински из параллельной вселенной, который вырастил это маленькое наглое чудовище. Нынешний Джон, все еще работающий на должности помощника шерифа, был прекрасным, чутким, нежным родителем. — Не забывай дышать, пап, — Стайлз хлопает отца по предплечью, хватает со стола яблоко, ловко его подкидывает и агрессивно вгрызается в него остатками молочных зубов и несколькими коренными. Когда Малия, наконец, справляется с пюре, Джон порывается помочь Питеру ее помыть и переодеть, но Стайлз вовремя его останавливает: — У него пятеро племянников, — напоминает мальчик. — Он не в первый раз меняет подгузники. — Она моя внучка. — Ты буквально вчера еще не был даже готов к ней, так что не надо втирать мне про внезапно взыгравшие инстинкты деда, — ворчит Стайлз, а сам осторожно поднимается наверх вслед за волком. Из ванной комнаты слышится утробное ласковое урчание оборотня, журчание воды и писк девчонки. Когда Стайлз осторожно приоткрывает дверь и заглядывает внутрь, Малия, поддерживаемая руками Питера, плавает среди игрушек, громко шлепая ладонями по поверхности воды. Хейл уже весь мокрый, хотя едва ли они купались дольше пары минут, прежде чем к ним нагрянул Стайлз. — Полагаю, — начинает Стилински, проникая внутрь, — мы где-то напортачили, когда пытались спасти Бейкон. Она такая крохотная. — Как ты понял, что она будет такой маленькой? Стайлз пожимает плечами: — Ногицуне. Когда они с Мередит разговаривали с Кеннеди, тот повторял, чтобы мы спасли младенца от пустынной волчицы. Решил не говорить тебе, пока не узнаю наверняка, так что приблизительно последние три недели мы занимались тем, чтобы проверить ребенка и удочерить. Ногицуне почувствовал на ней твой след. Сразу же, как только увидел. Ну и магия помогла: твой волос и волос Малии, нарисовать сигил, поджечь, затушить — проще простого, когда отец отвлекает нянечек разговорами про цвет какашек. Питер осторожно вытаскивает Малию из воды, оборачивает в большое полотенце — не для малышей, а брутальное, с кривой вышитой мордой волка и луной на мутном сероватом небе — и нежно прижимает к груди. Всего на мгновение, но внутри Стайлза вспыхивает ревность. Глупая по отношению к ребенку, но в памяти Стайлза Малия достаточно взрослая, чтобы как притянуть, так и оттолкнуть Питера, чтобы заставить его страдать, толкая его к себе и от себя на качелях, эмоционально нестабильных и жестоких. — Она его дочь, — шумит над ухом понимающий голос Даку. — Ты никогда не сможешь разрушить связь между родителем и его ребенком. Но ты уже часть Питера. Вы с ним едины. Он никогда не посмеет тебя оттолкнуть, но и не сможет отказаться от ребенка. — Я не хочу быть тем, ради кого он откажется от нее, — Стайлз не говорит. Отвечает мыслями и образами, потому что течение их внутри него чересчур хаотично, чтобы он мог ответить спокойно и ровно. Но лис его понимает. — Ты и не будешь. Но Стайлз в этом не уверен. Выбирая между тем, кого спасти, волк выбрал Стайлза. Потому что Малия его не приняла, а Питер, как ни пытался, не смог до конца осознать себя отцом для взрослой самодостаточной девушки. Несмотря на то, что ситуация сейчас другая, что ребенку чуть больше полугода, что у Питера родительский инстинкт работает на максимуме, Стайлзу иногда страшно от того, как беспощадно и безжалостно Хейл может разорвать связи с кем угодно ради Стилински. Их связь, обоюдная, может рано или поздно свести их обоих с ума, так что Стайлз, пытающийся заглушить внутри себя ревность, надеется, что ребенок станет их гарантом стабильности. Когда Стайлз заходит в комнату, где стоят люлька и пеленальный столик, Малия уже одета в чистый хлопковый комбинезон и лежит в своей кроватке. Она сытая и чистая, поэтому нет ничего, что помешало бы ей уснуть самостоятельно, и Питер, как бы он не хотел укачать ее на своих руках, благоразумно садится рядом на стул и просто сидит, рассматривая ребенка. — Я не уверен, что люблю ее, — еле слышно шепчет он. — Это нормально, — Стайлз садится на свою кровать, чуть вдалеке, так что оказывается за спиной волка. — У мужчин нет материнского инстинкта, поэтому, даже если они находятся рядом с самого его рождения, им тяжело осознать и принять малыша. Подожди. Скоро ты поймешь, что ты отец, и тогда начнешь хлопотать над ней, как курица-наседка. — Разве вы с Даку не должны смеяться надо мной? — волк мягко улыбается, наблюдая за тем, как движения малышки становятся все медленнее, ленивее, пока она полностью не расслабляется. Стайлз пожимает плечами. — Он молчит, — говорит он. — Скорее всего смотрит какие-то фильмы. Жалуется, что толковой классики в моем подсознании не найти, и приходится смотреть про супергероев, про любовь или хорроры. Питер оборачивается, чтобы посмотреть на Стайлза и замирает. Что ж, он рад, что кровать малышки по периметру завешана занавеской, чтобы ее не тревожили ни свет, ни мельтешение, ни, как оказалось, взрослый Стайлз, одетый в одни бесформенные дырявые шорты. — Мы не будем этим заниматься рядом с кроваткой моей дочери. Стайлз на это только закатывает глаза: — Я не настолько извращенец, — шепчет он и, вскочив с кровати, тут же подскакивает к волку и хватает его за руку, — но я рассчитываю на благодарственный минет. Питер закрывает глаза и глупо улыбается, пока мальчишка, уже достаточно возбужденный, тащит его по коридору в сторону ванной комнаты. Он действительно ощущает себя молодым и нелепым женатиком, которому приходится искать место для уединения со своей половиной, потому что они все еще живут с родителями и копят на дом и потому что в спальне спит их совместный ребенок. Разница лишь в том, что Стайлз ни капли не тянет на милую домохозяйку. Он больше походит на опытную шлюху, когда резво запрыгивает задницей на стиральную машинку и раздвигает ноги, а шорты уже где-то валяются, ловко стянутые в прыжке. Стайлз не стесняется своего голого тела. Он раскрепощен и развратен, когда облизывает два пальца и без предварительной подготовки вставляет в узкую дырку. Тут же стонет, жадно запихивая их внутрь до самого основания. — Тыковка, ты слишком торопишься, — Питер берет его за запястье и мягко отводит назад. Мальчишка ноги не сдвигает. Наоборот: раскрывается шире, прогибается для лучшего обзора, показывает себя, будто Хейл не замечает, как прекрасен этот несносный мальчишка. Ему лет семнадцать на вид: возраст, когда они впервые поцеловались после заварушки с берсерками, и возраст, когда Питер так же яростно проникает своим языком сквозь пухлые алые губы подростка, как делает это сейчас. Крохотная ванная, заляпанное брызгами зеркало над раковиной и чудесная кружевная салфетка на кафельном полу, которую Стайлз даже не заметил, как скинул, пока залезал на стиральную машинку. Их поцелуй влажный и жадный. Губы краснеют чертовски быстро, но вместо того, чтобы остановится, Стилински вцепляется длинными пальцами в кудрявые волосы Хейла на затылке и тянет на себя. Он глухо стонет сквозь поцелуи, когда Питер втягивает его язык в свой рот и мягко посасывает, облизывает, как скрученный в фигурку рыбки или кролика карамельный леденец. — Я сейчас сдохну, если ты не поможешь мне, — хнычет Стайлз и кладет руку мужчины на свой возбужденный член. Питер дразня проводит кончиками пальцев по бархатной коже твердого пениса, по открытой влажной головке и блестящей впадине уретры, заставляя Стайлза задышать чаще. — Кажется, ты что-то говорил про минет? — Да-а-а-а!!! Питер не церемонится. Заглатывает разом, полностью. Утыкается носом в короткие темные завитки в паху, а взглядом — в созвездие малого льва, уходящего вершиной в сторону пупка. Стайлзу приходится запихнуть себе в рот полотенце для лица, чтобы не напугать своими стонами отца, когда Питер начинает двигать головой, попутно дразня кончиком языка чувствительную головку, заставляя Стайлза разрушаться изнутри. — Ты такой сладкий, — успевает произнести волк, прежде чем взять в рот наполненное семенем яичко и мягко окунуть во влажную теплоту рта, пока пальцы, смазанные в детском креме, беспрепятственно проникают внутрь. Стоит слегка надавить на простату, как Стайлза словно подкидывают вверх неизвестные темные силы. Он воет, всхлипывает, плачет и царапает короткими ногтями панель стиральной машины, пока Хейл терпеливо и нежно разрабатывает его. — Как думаешь, детка, — Питер вытаскивает пальцы, подтягивает Стайлза к себе и, приставив головку члена к сжавшейся в ожидании дырочке, мягко целует влажный лоб парня, — как долго мне нужно кончать в тебя, чтобы сделать еще и мальчика? — Какого, черт побери… мгха-а-а господи! Питер входит резко. Держит Стайлза так близко, что колючки его коротких волос щекотят нос и губы, пока первые медленные толчки, долгие и тягучие, словно патока, постепенно не превращаются в ритмичные и резкие. Стайлз пытается найти опору позади, среди сушилки для полотенец, но Хейл перехватывает его руки и закидывает себе на шею, возвращая Стилински обратно. — Сына, любовь моя. Стайлз даже не успевает ничего ответить: Питер тут же жадно целует его, оставляя возможность только громко стонать, пока толстый, увитый венами член заполняет его сзади, а наглый, уверенный язык Питера хозяйничает в его рту. Они оба так близко. Так тесно. И воздуха не хватает, и будто бы его так много, но дышать не хочется ни чем больше, кроме как дыханием друг друга. Питер облизывает его шею, оставляет красные кровавые засосы, царапает тонкую кожу вылезшими клыками и не перестает ни на секунду двигать бедрами с уверенностью и силой грузового локомотива. — Я так сильно люблю тебя, детка, — произносит Питер и резко замирает, проникая так глубоко внутрь Стайлза, словно волк действительно хочет его оплодотворить. Стилински чувствует, как горячая сперма заполняет его изнутри до ощущения тянущей, давящей наполненности. Когда рука Питера ложится на его член и в пару движений доводит до оргазма, у Стайлза уже нет сил кричать, потому что, кажется, он сорвал голос.