Две птицы

Вернувшись домой в восьмом часу вечера, Жан не успевает переступить через порог, как сразу слышит с кухни набившее оскомину: — Жанчик, это ты? Как будто вместо него мог быть кто-то ещё. — Я, — тянет он недовольно и хлопает дверью. Как же его раздражает это детское обращение матери! — Почему опять так долго? И не позвонил, — она выплывает из кухни и тут же, слегка переваливаясь, устремляется к нему. Лицо раскрасневшееся от готовки, на плече полотенце. С годами она всё больше напоминает Жану глупую курицу, и это его раздражает ещё сильнее. Когда-то она была намного стройнее, красивее, больше следила за внешним видом, теперь же не замечает на необъятном фартуке пятен от соуса. Которые лишний раз напоминают Жану о его собственных влажных следах на белье и, наверное, джинсах. Чтобы их скрыть пришлось повязать ветровку на пояс за рукава, чего Жан обычно не делает, потому как привык относиться к своим вещам бережно. Но когда речь заходит о Йегере, следовать собственным установкам становится сложно. За почти два года общения разной степени близости Жан мог бы привыкнуть, но он ни за что не хочет свыкаться с этой фигнёй, предпочитая злиться. И уже почти не питает надежды на то, что однажды что-то изменится. — Репетировали, — бурчит он себе под нос, резкими движениями раздёргивая узлы шнурков на кроссовках, мечтая поскорее спрятаться в комнате, чтобы сменить одежду, а лучше вообще принять душ. Жану не нравится бегать по городу в мокрых трусах. К такому он привыкать тем более не собирается. Неожиданно толстые и короткие пальцы матери оказываются у него в волосах, и всё недовольство Жана своей неустроенностью выплёскивается в вопле: — Ну мам! — он выпрямляется и не успевает оттолкнуть её руку лишь потому, что она её вовремя убирает сама. — Я же просил столько раз: не трогай мою укладку! — Тоже мне, прынц! — мать поджимает губы. — Прямо пальцем его не тронь! — широкие руки упираются в не менее широкие бока. — Забыл, как я попу тебе вытирала? Сам за мной по дому ходил: мамочка, вытри! Жан краснеет от возмущения и злости. Да что ж это за наказание! Издевается она, что ли? Ещё бы на улицу вышла, чтобы там поорать! — Если бы я знал, что ты меня будешь всю жизнь этим попрекать, научился бы сам с первого раза! — слова отскакивают, словно дробь, и всё — в лицо матери, заставляя её отпрянуть. Как ни странно, её растерянное лицо злит ещё больше. Жан разъярённо спихивает с ног кроссовки, подтолкнув в пятку, и, схватив с пола рюкзак, прорывается к двери собственной комнаты. — Ко мне не входи! — А ужинать? — Не хочу! Дверь у него за спиной хлопает оглушительно громко. Жану становится гадко от этого, но раздражение на мать всё равно никуда не девается. Он до сих пор ощущает след её прикосновения к волосам, и ему жаль до слёз, что оно уже перекрыло след от прикосновения Эрена, хотя на него он злится ничуть не меньше. Скинув рюкзак у двери, Жан забирается пальцами в волосы и тормошит их, окончательно разбивая прическу, чтобы не чувствовать ничего, кроме себя самого. Кажется, на такое простое действие уходят последние силы. Дойдя до кровати, Жан плюхается на неё, а потом сразу падает на спину и закрывает глаза. Неприятные чувства копошатся в груди, царапая и обжигая. Когда три недели назад он звал Йегера выпить, видит бог — не на такое рассчитывал. На что угодно, но только не этот парк аттракционов. Раньше было попроще. Они могли драться и оскорблять друг друга, и это было хорошим способом сбросить накопленное напряжение. По крайней мере Жану он подходил. Однако, когда Жан примкнул к группе, о драках уже не могло быть и речи. А Йегер бесил всё так же, если не больше. К тому же прибавилось совершенно явное физическое влечение, которое Жан уже никак не мог игнорировать. Но даже тогда ему не было так тяжело. После того дурацкого вечера каждый учебный день Жана превратился в пытку. В аудиториях Йегер старался сесть от него подальше, но вот глаза он себе завязать не мог. Да и Жан не особенно сдерживался. Он по-прежнему был влюблён и считал нечестным скрывать свои чувства. Ощупать друг друга взглядами, раздразнить, разозлить, чтобы уже к репетиции пар из ушей валил — было одним из обязательных пунктов. Иногда Жан срывался и как в старые добрые начинал лезть на Йегера с кулаками, чтобы хоть так приложиться к назойливой ненавистной роже, если губами нельзя. Договорились ведь накануне, что больше ни-ни. Что всё это слишком спонтанное и дурное — раз получилось по пьяной лавочке, а теперь не остановиться никак. Но надо держать себя в руках, они же не гомосеки какие-то. А Жана тянуло невыносимо ещё раз стиснуть в объятьях, чтобы вот этим голосом прямо по оголённым нервам, чтобы зарыться носом в волосы за ухом, чтобы губами ловить тепло с кожи, а языком с шеи — соль. Йегер его раз за разом обманывал, утром отталкивал взглядом, а ближе к вечеру, после очередной репетиции, если не успевал убежать до этого, руками тянул к себе, затаскивал в любую пустую аудиторию и прижимался спиной к стене, позволяя Жану себя размазать, только на сей раз в порыве страсти. А после, зачем-то усовистившись, он начинал ему парить мозги, что не такой. И Жан каждый раз терялся, потому что как можно поверить всерьёз, что от тебя отказываются, после того, как жарко стонали на ухо, шепча твоё имя? Но соглашался с Эреном, шёл на поводу его пустых обещаний, предавая свои интересы и свои чувства. Однако сегодня он всё же нашёл в себе силы первым произнести: — Что, Йегер, скажешь, и этот раз был последний? Было даже в какой-то мере приятно видеть, как улыбка сползает с лица. Только по коже пошёл озноб, когда Эрен его оттолкнул и отошёл, чтобы заправиться. А когда за дверь выскочил, показав на прощание фачину, Жан ему чуть с ноги не въебал. Возможно, им стоило всё же подраться как следует, чтобы в порыве выплеснуть гнев, выяснить отношения, если вообще было, что выяснять с этим дебилом, который сам не в состоянии понять, чего хочет, но Жан предпочёл уехать домой и сорваться там, на своих. Мать тоже порою бесит изрядно, но не настолько, чтобы орать ей в лицо. Сильнее хочется орать в лицо Йегеру, какой он мудак, да как он посмел Жаном пренебрегать столько времени. Жан ненавидит неопределённость, а с Йегером она наблюдается во всех плоскостях. Дружбы у них так и не получилось, они слишком часто для этого ссорились и слишком мало общались. Даже в компании Конни и Саши ребята обычно немногословны. Хотя Жана частенько подмывает пристать с расспросами к Йегеру, чем тот живёт и всё такое. Но как-то оно… стыдно, что ли. И унизительно. Йегер смотрит на него большую часть времени как на говно. В этой связи Жан ещё меньше понимает, как ему удалось прорваться к желанному телу. Не иначе хоть здесь их интересы совпали. В общем-то, если бы Йегер его каждый раз не отталкивал по окончании, Жана бы всё устраивало. Фиг с ними с договорённостями и «официальными статусами», до определенного момента Жану на это болт положить. Он же не собирается с Йегером всю жизнь канителиться. Должен же он однажды встретить «идеальную женщину своей мечты» (которой на самом деле уже пару лет, как не существует), чтобы осчастливить себя и родителей. Хотя и отношения с парнем давно перестали быть для него дикостью. Ему интересно попробовать разные вещи, познать себя. Туго, конечно, что именно с Йегером этого опыта хочется больше всего, но Жан запрещает себе сильно много думать на эту тему, чтобы не впасть в меланхолию. Вот и сейчас он решает отвлечься на что-то более полезное и приятное, чем пустая мыслемешалка, силком поднимает себя с кровати и уводит в душ. А после, спустя почти полчаса (потому что Жан снова вспомнил о существовании Йегера, как будто он мог забыть), он обнаруживает на столе у компьютера поднос с почти остывшим ужином, заботливо принесённым матерью. С неожиданным аппетитом Жан сметает всё за минуты, после чего ещё с полчаса прокрастинирует, не решаясь пойти извиниться. Он не то чтобы не привык это делать, но каждый раз даётся с большим трудом, как будто в ответ его могут обидеть. Хотя именно дома, от матери, он никогда ничего подобного не получал. Наоборот, она всегда слишком заботлива и незлобива. После мытья посуды Жан находит её у телека, как и всегда. Передача ужасно глупая, Жана с души воротит, радует только, что мать почти в телевизор не смотрит, считая петли. Но теперь он боится её отвлекать, и ещё минут пять у него уходит на то, чтобы собраться с мыслями. А вскоре она сама спрашивает: — Ты покушал? — мать тихо щёлкает спицами, в голосе ни следа обиды или желания поддеть. Жан глядит на неё и думает, как бы он хотел, чтобы человек, который в итоге останется с ним, был так же добр к нему и великодушен. Жан даже согласен простить за такое дурацкие напоминания о подтирании задницы в трёхлетнем возрасте или что-то покруче. — Да, спасибо, — отвечает он, и сразу становится легче. — Всё было очень вкусно. Посуду помыл. — Молодец, — мать бросает на него тёплый взгляд и улыбается шире. Жан готов к тому, что она протянет руку и потреплет его за щёку или по волосам, но, кажется, она полностью поглощена своим занятием. Ощущение, будто его отвергли, неприятно колет в самое сердце. — Что ты вяжешь? — интересуется он, ведь и с матерью не особенно часто общается. Кажется, он в последнее время занят лишь собственными переживаниями. — Да вот, кофту померила, — вздыхает она, — совсем мала стала. Решила распустить, перевязать в жилетку. — А ниток хватит? — в клубочнице в самом деле не так уж и много. У Жана глаз на объём намётан, мать вяжет всю его жизнь. — Может и не хватит, — пожимает она плечами. — Сходишь со мной завтра в магазин? Заодно и продуктов купим. А то холодильник почти пустой. — Схожу, — отвечает Жан и вновь замолкает. Он понимает, что без извинения не обойтись, но каждый раз так неприятно. — Мам, ты прости, что я сорвался. Я не должен был. Ты тут не причём. В академке… в общем всякое. Мозг выносят. Он старается не смотреть в её сторону, чтобы не выглядеть уж совсем умоляющим, но оттого, как она молчит в ответ, а потом вздыхает, становится не по себе. Уж не плачет ли она там? — Нешто я не понимаю, как тебе тяжело? И учишься, и репетируешь, — она продолжает с улыбкой, — ещё и девушка эта. — Какая девушка? — хмурится Жан. — С которой ты начал встречаться недавно. А матери даже ни слова не сказал, обо всём догадываться должна, — вот теперь в её голосе проскальзывает явная укоризна, но и та больше в шутку. И всё равно Жан с раздражением понимает, что начинает краснеть от смущения. Как она поняла? Неужели он мог себя чем-то выдать? Слишком подолгу в душе сидел? — Нет у меня никакой девушки, — лупит он опрометчиво и, только наткнувшись на подозрительный взгляд, понимает, что лучше б, наверное, согласился. — А для кого ты каждое утро пёрышки чистишь? — Я всегда стараюсь выглядеть хорошо, — заявляет Жан с некоторым апломбом, едва успевая себе прикусить язык, перед тем, как добавит «в отличие от тебя». — Да ты ж и так у меня красавец! — а вот теперь мать хватает его за щёку и тянет в сторону, будто она резиновая. Жан недовольно морщится. — Я же просил, не надо так делать! — возмущается он и вскакивает с дивана. Мать на его возмущение только хихикает. Желание спрятаться в собственной комнате вновь разрастается до небес. — Я спать пошёл. — Ну давай-давай. А с девушкой-то когда познакомишь? — Я не понимаю, о чём ты, — кидает он через плечо и уже в коридоре слышит: — Не понимает он, ишь какой скрытный! Вусмерть смущённый Жан прячется в комнате и до полночи не может уснуть, делая всё возможное, чтобы не заходить на страницы Йегера в соцсетях. А утром ситуация кажется Жану немного другой — чуть более глупой и далёкой от него, как если бы он видел сон, который по пробуждении быстро развеялся. Скорее всего, он решает, вчера был, и правда, последний раз. Ну и ладно. Жан это переживёт. Трудно, конечно, будет смотреть на бесстыжую морду и не вспоминать, как она краснела от поцелуев, как раскрывались губы навстречу его губам, как закатывались помутневшие от удовольствия глаза. Трудно, но он с этим справится. Хорошая тренировка для нервной системы. И Жан ни за что не сбежит из группы лишь оттого, что ему не дают. Скорее уж Йегера из неё выдавит. Он действительно после завтрака (если приём пищи в полдень можно назвать таковым), помогает матери сходить за продуктами и в магазин рукоделия. А после, нагруженный сумками, как ишак, с трудом поднимается пешком на пятый этаж, едва поспевая за ней, потому что налегке она вдруг оказывается проворнее его. Дыхание неприятно сбивается, когда её голос звучит этажом выше. — Привет. Ты, наверное, ждёшь кого-то? — Жан думает, что, должно быть, кто-нибудь из соседских детей забыл ключи от квартиры. Тут же рисуется не очень приятная перспектива развлекать или просто терпеть у себя дома незнакомого ребёнка, пока родители за ним не придут, и Жан уже проклинает этот злосчастный день, пока в подъездной тиши не раздаётся до дрожи знакомый голос: — Здравствуйте, — непривычно тихий и робкий, он заставляет сердце забиться сильнее. — Да, жду. Жана Кирштайна. Вы его знаете? — Знаю. Я его мама. — Ой! Добрый день! — здоровается он ещё раз, а Жан ступает на следующий пролёт, с которого его может быть видно, и с нетерпением и жадностью смотрит снизу вверх через перила на вскочившего Йегера. Резные подошвы коротких «мартинсов» знакомо шуршат по ступеням. Полы черного кожаного плаща чуть покачиваются от движения. Сквозь дырки на джинсах сверкают коленки. Выше — футболка, черная, кажется, новая, по крайней мере Жан её раньше не видел, с еле заметным серым логотипом «NIN» во всю грудь. Волосы собраны в низкий хвост. Что он здесь делает? Как он узнал, где Жан живёт? Неужели Конни растрепал? Сердце почти вырывается из груди. Мать открывает входную дверь и заходит в квартиру, Жан заносит сумки в прихожую и возвращается на лестничную площадку. Йегер стоит всё на том же месте и ждёт его. Взгляд непонятный, какой-то растерянный. — Тебе чего? Жан не так бы хотел его встретить, не такими словами, но смущение бьёт в голову с такой силой, что на язык просятся одни грубости. Он даже расслабиться толком не в состоянии, настолько его подавляет вся эта обстановка. Они почти на ладони у матери. Да ещё и в подъезде с отличным эхом, где разговаривать без риска быть услышанным всеми можно только вполголоса. Вдобавок Эрен опускает глаза, из-за чего Жану только сильнее хочется смять его и прижать к стенке, жадно целуя. — Проходил мимо, решил зайти. «Ну допустим», — решает Жан про себя, хотя с трудом верится в то, что Йегер вдруг мог оказаться по каким-то делам в районе далёком от его собственного. — И? — он нарочно его провоцирует, нарываясь на грубости. Потому что стоять вот так и обмениваться любезностями выше его скромных сил. От волнения живот напряжён, как барабанная мембрана. — Я подумал, может, пройдёмся? Тут вроде парк есть неподалёку. Или в кино? Жан удивлён. Действительно удивлён. Если не сказать ошарашен. Йегер зовёт его на свидание. Это ведь так называется, если два человека, чей интерес (возможно!) взаимен, выходят куда-то из дома, чтобы провести время условно наедине? Но так же быстро он понимает, что просто не в состоянии куда-то идти. Он слишком переволновался и боится всё испортить, едва покинув подъезд. — Нет настроения, — коротко и хмуро отвечает Жан. Эрен вскидывает на него недоверчивый взгляд. — Ты домосед? — Нет, просто сегодня нет настроения куда-то ходить, есть настроение остаться дома. — Человек настроения, значит? — Именно так, — Жан неожиданно для себя скрещивает на груди руки, и так оказывается комфортнее всего. Эрен, видимо, расценивает его жест по-своему. — О’кей, тогда я пойду, пожалуй. Не буду мешать твоему уединению, — он вновь опускает глаза и шагает вниз по ступенькам, становясь ближе к Жану, но одновременно как будто дальше от него. Чтобы не дать сбежать, приходится расцепить руки и преградить путь одной, положив её на перила. — Можешь остаться здесь, если хочешь, — говорит он так тихо, что Эрен его сначала как будто не слышит. Но поднимает взгляд. — В подъезде? — и холодно ухмыляется. А Жану хочется съесть эти губы с наскока и вырвать ему кишки. Может, хоть там теплота найдётся. — У меня в комнате, — рычит он, хотя, возможно, ему это только кажется. Эрен удивлённо вскидывает брови, и Жан добавляет почти что шепотом. — Надеюсь, мать к нам не вломится. — У тебя нет замка на двери? — так же тихо интересуется Эрен. Смотреть, как шевелятся его губы в этот момент — особая пытка. — Есть. Но я им почти не пользуюсь. Если запрусь с тобой, могут возникнуть вопросы, — ему показалось, или Эрен краснеет? Господи боже! — Ты идёшь? Эрен ему улыбается, но, вопреки ожиданию Жана, вместо двусмысленного комментария решительно произносит: — Да, иду. Жан пропускает гостя вперёд и заходит следом. Сумки с покупками из прихожей уже исчезли, поэтому он, разувшись, дождавшись, когда Эрен снимет свой плащ и ботинки, сразу подталкивает его в сторону ванной комнаты, чтобы помыть руки, попутно интересуясь у матери всё ли в порядке, если они посидят, на что та, конечно, даёт добро. Попытка прошмыгнуть мимо неё с треском проваливается, мать ловит их буквально за дверью ванной, от чего оба подозрительно сильно смущаются. Жан кое-как представляет гостя и, затолкав его в комнату, уходит на кухню, чтобы поставить чайник. Мать уже тут как тут. — Это случайно не тот самый Эрен, с которым вы дрались на первом курсе? — словно бы между делом спрашивает она, и Жан благодарит всех богов на свете, даже африканских, за то, что все свои вопросы по дисциплине он решал сам, без вмешательства родителей. То есть она не знает наверняка, как выглядит тот самый Эрен. — Не, тот другой. Придурок. Его отчислили. — Правда? Ты мне не говорил. — Это случилось летом, после экзаменов. — А этот парень?... — Он к нам перевёлся в этом году. Зимой. — И тоже Эрен? Вот так совпадение. Везёт тебе на них, — усмехается мать. Жан стоит к ней спиной, насыпая заварку в кружки, но даже лопатками чувствует, как она смотрит. И до него только в этот момент доходит, какую тупую отмазку он только что придумал. Чёрт! Чёрт! — Может, вы с другом покушаете? — меняет мать тему, и Жан очень сильно надеется, что она приняла его глупую ложь за правду. — Нет, мам, спасибо, — он старается вести себя как можно осторожнее, чтобы она не пошла за ним и не ввязалась с Эреном в разговор. Её интерес к друзьям сына в какой-то момент стал основной причиной, почему Жан перестал приводить кого-то домой. — Уверен? Я могу супчика подогреть. — Не надо. Я потом сам, если что. Не волнуйся, пожалуйста. — Какой-то ты подозрительно вежливый. Жан чертыхается про себя, но решает косить под дурака до последнего. — Ну хватит уже, наверно, грубить, сколько можно? Я хочу быть сыном, которым ты могла бы гордиться, — оборачивается он с улыбкой. Мать подходит и легонько щипает его за щёку. — Я и так горжусь тобой, Жанчик. Ты у меня молодец. Чайник закипает, и она, ловко взяв его с платформы, разливает кипяток по кружкам. А потом лезет в полку за новым печеньем, в то время как Жана охватывает щемящее чувство тревоги. «Не говори так, пожалуйста, — хочет сказать он. — Ты ничего обо мне не знаешь. Мне нравится этот парень, и, кажется, это серьёзнее, чем мне хотелось бы. А это совсем не то, чего ты ждала от меня всю мою жизнь». — Что такое, Жанчик? — мама серьёзно глядит на него снизу вверх. Какая она стала маленькая. Или он успел так вымахать и даже не заметил. Жан подходит к ней и обнимает сбоку за плечи, не говоря ни слова. Сердце сжимается от нехорошего предчувствия, что это может быть последний раз, когда он так делает, и тогда он сжимает её в объятьях сильнее. — Ну-ну, ты чего? — она гладит его по руке, ладони теплые и сухие. Родная, милая мама. — Пугаешь меня. Что случилось? — Всё хорошо, — Жан и сам понимает, что надо уже отпускать, а никак не может решиться, как будто его унесёт после этого бурным течением неизвестно куда. Но ему надо быть сильным и надо быть смелым. Иначе как он заслужит любовь окружающих? — Просто ты самая лучшая. — Господи Иисусе! Может, это тебя отчислили? — смотрит она с подозрением и, поняв, по выражению лица сына, что это не так, смеётся. — Да ну тебя, — Жан, наконец, отпускает её, усмехается сам и берется за поднос с кружками и печеньем. — Жанчик, может быть, лучше я? Мне-то привычнее. А то уронишь ещё, — начинает она причитать. — Под руку не говори, — одергивает её Жан, стараясь звучать как можно спокойнее. — Сам справлюсь. Не хватало ещё, чтобы ты перед моими гостями с подносом скакала. Иди отдыхай, — он произносит всё это через плечо на ходу и едва не врезается в угол — вовремя успевает затормозить. Но чай всё равно немного расплескивается на поднос. — Пролил? — Не пролил! — не выдержав, огрызается Жан и осторожно уходит в сторону комнаты. Он не исключает, что любопытная мать может наблюдать за ним из-за угла, поэтому пнув ногой дверь, как можно вежливее зовёт: — Эрен, открой, пожалуйста, у меня руки заняты. Дверь открывается почти сразу, и Жан спешит скрыться от одних любопытных глаз, тут же попав под прицел других. — Офигеть, вот это сервис! — тянет Йегер ему вслед. Жан старается не навернуться от бередящего душу голоса, но внимание захватывает непривычная музыка, льющаяся из его компьютерных колонок. Он ставит поднос на компьютерный стол и бегло оглядывает поверхность стола. Оказывается колонки воткнуты прямо в смартфон. Что ж, умно. И вызывает немалое облегчение. Было бы неприятно узнать, что Йегер без спроса шарил в его компе. Жан оборачивается. — Что это играет? — Мой плейлист. Ты не против? Эрен стоит, прижавшись спиной к закрытой двери. — Да нет, интересный. Что-то средневековое? — Песни и пьесы 17-го века. Разных авторов. Он распустил свой хвост, и чистые темные волосы, свободно свисающие по сторонам лица, делают его вид диким и нежным одновременно. А, может быть, дело во взгляде, которым Эрен его прожигает. Жану отлично знаком этот взгляд, именно он становился предвестником очередного приступа страсти в течение трёх последних недель. Однако помимо алчности в нём проступает странная, непривычная теплота. Она-то и обескураживает. Жан уже несколько раз замечал её раньше, но каждый раз отметал какие-то рассуждения на эту тему, не желая обманываться. Он привык думать, что у них с Йегером тяга друг к другу чисто физическая, потому как нормальные отношения строить не на чем. Да и само понятие «нормальные отношения» разве про них? Но Йегер сейчас у него в комнате, напрягся ради него, с музыкой сообразил, хотя он не выглядит, как человек, который вообще способен делать что-либо через силу. Ради секса он мог бы найти кого-то поближе к себе и не такого бесячего, но он зачем-то припёрся к Жану, значит, ему нужен именно он. В комнате делается душновато. На языке так и крутится: «Расскажешь, зачем на самом деле пришёл?» — но Жан не желает выглядеть жалким. Это в сериалах, которые мать постоянно смотрит, выясняют отношения каждый пять минут. В жизни-то всё иначе. Он так же не хочет Эрену ставить условий по типу «либо мы вместе, либо проваливай», потому что не потерпел бы, если бы их вдруг начали ставить ему самому. Да и не в том положении он, чтобы ставить условия. Кажется. — Чем займёмся? Вопрос довольно нейтральный. Жан старается держаться как можно непринуждённее, но, должно быть, выходит не очень: губы Эрена растягиваются в широкой кошачьей улыбке, а потом он, отклеившись от двери, подходит и молча целует. Прикосновение, почти невинное, обжигает огнём губы, щёки и шею. Оно кружит голову и волнует своей неподдельной искренностью. Поцелуй этот ощущается, как признание в том, что Эрен скучал, как извинение за то, что он Жана отталкивал и, возможно даже, как обещание, что он больше этого делать не будет — а это волнует Кирштайна данный момент сильнее всего. Преодолев порыв ответить на поцелуй своим, более страстным, глубоким, серьёзным, он ухмыляется. — У меня мать в соседней комнате, не забыл? Эрен, сдержанно улыбаясь, встаёт ещё ближе (опасно, если их так застукают — не отвертеться), одна рука ложится на плечо Жана, приятно знакомо касаясь волос, другая скользит вдоль ремня, заключая его в объятья. В пятках покалывает от волнения. Дышится всё тяжелее. Сердце стучит болезненно туго, будто бы время замедлилось. Эрен глядит на него в упор, взгляд проедает до самой сути. Пальцами чуть оттягивает и путает волосы на затылке. Жан едва держится, чтобы в него не вцепится в ответном порыве, он так его хочет — просто кошмар. Эрен к нему приближается и шепчет в губы: — Расслабься, я запер дверь. Жан без сомнения, по крайней мере в этот момент, готов за ним в омут, но подозрительность всё же берёт своё, он слегка отклоняется в сторону и через всю комнату смотрит на положение дверной ручки. — Ты что, не веришь мне на слово? Возмущенный взгляд Эрена в этот момент, его голос и выражение лица — чистое золото — именно то, что Жан наблюдал на протяжении целых двух курсов. Разница в том, что теперь Эрен его обнимает, и реагировать на эту картину можно только единственным образом. Он грубовато целует и, оттесняя к шкафу, вминает его в зеркальную дверь. Эрен порывисто выдыхает, дрожит, его тело становится мягким, податливым, он так чутко реагирует на любое малейшее прикосновение, что это сводит с ума. Жану вновь хочется слышать, как Эрен выстанывает его имя — это самое невероятное, что он когда-либо слышал. Он оттягивает, зажимая в кулак его длинные волосы, и целует, кусает шею, облизывает подрагивающий кадык; гладит живот и грудь сквозь одежду, крепко сжимает бока; тискает его бёдра, проталкивает между ними своё, и Эрен весь прогибается навстречу его движению с томным выдохом, больше напоминающим стон. Он так разгорячён, взгляд мутно блестит, заволоченный желанием, зрачки, как два тёмных тоннеля, затягивают в себя, Жан смотрит в них и теряет связь с реальностью. И в этот момент он слышит чуть сдавленное: — Что ты… делаешь? — Что я делаю? — Жан теряется. Неужели он мог причинить ему боль или дискомфорт? Или Эрена снова замкнуло на «я не такой»? — Я не знаю, — он улыбается Жану, а в глазах — обречённость. — Но, пожалуйста, не останавливайся. Эти слова оглушают. Жан глядит на него и понимает, что больше не сможет быть грубым, только если сам Эрен не разозлит как следует. Чувства переполняют, как талые воды весеннюю реку, Жан утопает в них без малейшего сопротивления. Он гладит длинные тёмные волосы, трогает щёку, алую от румянца, и вкладывает в поцелуй всё, что таится на сердце. И какая же радость его охватывает, когда Эрен ему отвечает с уже покорившей сердце робкой искренностью. Жан не питает лишних иллюзий, он понимает — они после этого не перестанут ссориться и выяснять, кто из них круче, важнее в группе, умнее и прочее, но в этот момент между ними тают преграды реальные и надуманные, они так близко друг к другу, что почти сливаются воедино, и именно здесь между ними пропадает соперничество, остаётся лишь жажда и всеобъемлющее желание отдать себя без остатка. Такое изобразить невозможно. Да и какой смысл Эрену притворяться? Жан верит ему без слов. Неизвестно, сколько они целуются, потому что за временем перестают следить оба. Жан выныривает в реальность, лишь когда пальцы Эрена прокрадываются к нему под футболку, и это, наверное, первый раз, когда он заходит так далеко. Прикосновение к коже груди вызывает слабую дрожь во всём теле, мурашки и оторопь. Кажется Эрен не водит по рёбрам, а просовывает пальцы в щели меж ними, трогая лёгкие. Жан прижимается, почти падает на него. Ему до смерти хочется больше прикосновений — мягких и нежных, властных и жёстких — любых. Он в этот момент готов ко всему. И когда Эрен мягко толкает его назад, голова почти не соображает, пока они оба не падают поперек кровати. Эрен целует его. Волосы тянутся, щекоча его шею, виски и уши. Ладонь гладит грудь, задевая соски, спускается ниже и ниже. Ногти царапают напряжённый дрожащий живот, и когда он полностью втягивается, кисть без труда проникает за пояс, резинку трусов и сразу обхватывает изнывающий от желания член. Жан давится воздухом от остроты ощущений, но от внимания его не уходит реакция самого Эрена. Взгляд его делается ещё более мутным, улыбка лукавой, он явно что-то задумал. Но, несмотря на закрытую дверь, у Жана от мысли, что мать попытается к ним зайти, холодеют конечности. И хотя ощущения от ладони Эрена просто непередаваемые, и он хочет их больше всего на свете, Жан собирает волю в кулак и накрывает рукой его руку через одежду, чтобы остановить движение. — Давай не будем? Лицо Эрена озаряется прекрасной беспечной улыбкой. — Брось, она не придёт. Ты бы видел, как она на меня посмотрела в прихожей, — голос ласкает слух, словно шорох травы. Он наклоняется и мягко трётся губами, носом, щекой о его губы. — Так что забей, считай, что мы дома одни. Жан бы и рад, но мысль, что мать раскусила их планы, совершенно не способствует расслаблению. Хотя рука Эрена на его члене способна убить его, лишь едва шевелясь. Жан заставляет свои пальцы сжаться крепче, чтобы остановить её. Вторая ладонь сжимает эреново плечо. — Представь, что там твои предки. Как бы ты реагировал? Он понимает, что этим, возможно, собьёт весь настрой ему и себе заодно, и от нереализованного желания заранее становится досадно и тяжело, как будто оно внутри загустело, застыло и сделало тело неловким и неуклюжим, почти неподвижным. Эрен действительно спотыкается об эту мысль, тускнеет, мрачнеет, но неожиданно яростно налетает на его губы и принимается целовать, буквально вдавливая в постель головой. Одновременно с этим рука его возобновляет движение, и Жан никак не способен её задержать, только сжимать через слои ткани. Вторую же его руку Эрен каким-то образом ухитряется перехватить и сжать мертвой хваткой, как коршун добычу. Жан задыхается, щёки и шея пылают, желание столь велико, что он начинает двигаться в такт руке вопреки здравому смыслу и фыркает, когда чувствует как улыбается Эрен, целуя его. — Козлина, — бормочет он, отрываясь, чтобы глотнуть воздуха. — Я так хочу тебя, умираю, — от его слов, умоляющих интонаций от макушки до копчика пробегает разряд. — Ты всегда такой собранный, — и тут же почти рычит со злости: — Ненавижу твоё серьёзное ебало! — Да ты просто мастер комплиментов, — усмехается Жан. Ведь это на самом деле смешно. Если бы рука Эрена не толкала его к вожделенной грани с таким упорством, Жан с удовольствием посмеялся бы. — Заткнись, — и Эрен с противоречивой нежностью прикусывает за ухо, после чего тут же шепчет: — Покажи мне какой ты, когда тебе по-настоящему хорошо. Изнутри резко накатывает, Жан кусает губы, чтобы не заскулить от бурлящего удовольствия. Пятки горят огнём. Суставы печёт. Хочется шире раздвинуть ноги и с силой толкаться в кулак, как он толкался бы в самого Эрена, жаркого и тугого. Жан уверен, что он именно такой. — Завязывай с этим, — он с силой жмуриться, зачем-то стараясь отсрочить разрядку. Хотя удовольствие столь сильно, что кажется, это один большой, бесконечный оргазм. — Тебе же нравится слушать мой голос в процессе, — насмешливый тон распаляет ещё сильнее. — Можешь не отвечать, я и так это знаю. Жан прогибается всей спиной, он на пределе. Рука, что ещё недавно пыталась Эрена сдерживать, неожиданно гладит его предплечье, умоляя не останавливаться. Тело бунтует против него. Теперь у него другой повелитель. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты кончаешь. — Эрен, блядь! Он смотрит в глаза: взгляд непривычно тяжёлый, горячий, размазывает по кровати с успехом асфальтового катка, так что слюну сглотнуть еле находятся силы. — Ты такой красивый… Эти слова звучат как признание, трогают до глубины души, и где-то там словно медленно зарождается взрыв — так становится жарко и тесно в груди. Одновременно с этим Эрен сжимает его чуть крепче, и Жан закрывает глаза, отдаваясь своим ощущениям. Кажется он показал в процессе не одно выражение лица, но Эрен над ним не ржёт, и на том спасибо. А открывать глаза ему всё-таки стыдно. Поэтому Жан лежит смирно, чуть от него отвернувшись и восстанавливает дыхание. Медленно возвращаются ощущения. Правой рукой он всё так же сжимает предплечье Эрена, хотя ладонь его уже не в трусах — покоится на животе, немного сминая футболку; левой (и это полная неожиданность) переплетается с Эреном пальцами. Жан без понятия, кто из них был инициатором, сам он считает этот жест слишком сопливым, но почему-то сжимает его пальцы крепче, и изнутри вновь окатывает огнём, когда хватка Эрена усиливается ответ. Он вздыхает и чувствует, как, наклонившись, Эрен легонько целует его возле уха, в скулу, угол челюсти, медленно водит губами по коже, ласкаясь. Кто бы мог подумать, что этот задиристый говнюк, как Жан его привык называть, может быть таким нежным. Но Эрен не просто нежный. Он необыкновенный, весь, с головы до ног. Жана внезапно пронзает странная мысль: он бы хотел такого рядом с собой, если сам Эрен однажды не сможет. С такими же тараканами, потому что какими бы раздражающими они ни были, он к ним уже привык. И с этой вот нежностью, о которой страшно заговаривать вслух. Да и зачем обсуждать? Разве эта улыбка, которую он снова чувствует кожей, взгляд и слова — не достаточное доказательство его выбора? Жан всё же смотрит ему в глаза. Эрен ему улыбается, поддевает его нос своим и целует. И это тоже похоже на доказательство. Пожалуй, даже похлеще будет. И Жан забывает о том, что ещё секунд десять назад хотел высказать и за потраченные нервы, и за испачканную одежду. Он просто отпускает его предплечье, распластывает пятерню по затылку и, притянув, целует жадно и горячо. И это его благодарность. Эрен сопит и пыхтит в поцелуй, явно заводится, но почему-то пытается отстраниться, и в конечном итоге ему это удаётся. — Давай прервёмся? — Зачем? — удивляется Жан. Ему хочется сделать приятно в ответ, и он искренне не понимает, зачем ждать момента, когда его матери надоест делать вид, что ей совершенно не любопытно, чем они тут занимаются. Эрен явно мнётся. Может ему что-то всё-таки не понравилось? — Я бы чаю попил. Во рту пересохло. А ещё мне надо в сортир. Жан тяжело вздыхает. Нашёл время, блин. Они одновременно садятся, освобождая сцепленные до этого руки. Эрен встаёт, неловко переминается с ноги на ногу. — Если какая-то хрень заиграет, можешь порыться там, найти что-нибудь приятное. У меня много разного в избранном. — Я не буду рыться в твоём телефоне, — фыркает Жан, — даже если заиграет голимая попсня. — Там и такое есть, — тихо отзывается Эрен, и Жан с удивлением глядит на него. Тот ли это человек, который чмырит всех подряд за «неподобающий музыкальный вкус»? — Просто постарайся побыстрее. — Хорошо, — Эрен немного краснеет, неслышно поворачивает замок и просачивается в коридор, оставив дверь приоткрытой. Жан вздыхает. Надо сходить в ванную, но неожиданно у самого пересыхает во рту. Стараясь по возможности избегать неприятного ощущения сырости, он осторожно встаёт с кровати, подходит к столу и делает пару глотков из кружки. И недовольно морщится: чай перестоял и стал терпким. Весна за окном пышет цветением, прямо как в сердце у Жана в этот момент. Но, кажется, он потерялся в её непролазной зелени, дурманящей ароматами свежести. Что происходит у Эрена в голове, если за сутки он так изменился? Или он долго к этому шёл, а Жан ничего не заметил? Это тревожит. Он всё же привык себя чувствовать над ситуацией, а не барахтаться в самой гуще. — Жанчик, у вас всё в порядке? — голос матери ввинчивается в уши так неожиданно, что Жан едва не обливается чаем. — Да, хорошо, — он старается выглядеть спокойным, но внутри почему-то всё вздрагивает. — А где твой друг? — Он в туалет пошёл. — Я думала, он совсем ушёл. Сидели тут тихо, как мышки. И ты какой-то странный. Точно всё хорошо? — Да тут дело такое, — Жан заговаривает чуть тише, обескураженный материной наблюдательностью, и ей приходится пройти в комнату, чтобы расслышать слова. — У Эрена с родаками проблемы. Приехал пожаловаться. С содроганием Жан наблюдает, как мама садится на покрывало, прямо рядом с тем местом, где минут десять назад Эрен ему дрочил. Стараясь не думать об этом, он отходит к окну и открывает фрамугу. В комнату тут же врываются свежий воздух и звуки поздней весны — крики детей из двора, гулкий стук ремонтных работ на соседней улице, редкие птичьи трели. — Он что, из дома ушёл? — Нет, — пожимает плечами Жан, — но, возможно, он это сделает. Ты не против, если он переночует у нас как-нибудь? Девочка с хвостиками за окном прыгает в классики. Мимо неё проезжает мальчик на велосипеде. — Надо бы папу спросить, — осторожно ему отвечает мать спустя несколько мгновений молчания, — но, думаю, он согласится. У нас раскладушка есть. А ещё надувной матрас на антресолях. Жан усмехается скрепя сердце. Кажется, он начал врать своей матери. Сначала про девушку, теперь вот — про Эрена и его семью. — Матрас подойдёт, — кивает он, развернувшись. — А он что, хочет прямо сейчас? — мама немного растеряна, оно и понятно, если отца перед фактом поставят, скандал будет не меньше того, который выдумал Жан. — Нет, — успокаивает он. — На этот раз всё обошлось. Я заставил его позвонить отцу, и они вроде бы помирились. Так что, я очень надеюсь, что он сегодня поедет домой. — Какой ты у меня хороший, Жанчик, — вздыхает растроганно мать, и стыд царапает сердце глубже. Но самое главное, чтобы она не полезла его обнимать. Тогда он точно сгорит на месте. — Брось, если бы я его в свой дом позвал, а я в ваш. — Ты чего такое говоришь? Это и твой дом тоже. — Угу, только я ещё ни копейки в него не заработал. Ладно, — вздыхает он. — Хватит ныть, пойду помоюсь. — Зачем? — Да как-то я после всех этих чужих скандалов чувствую себя не очень. Хочется смыть себя всё это. — О! Как Клара и говорила! У тебя высокая чувствительность к тонким материям! — с почти детской радостью вспоминает она. Жан иногда поражается, как его мать, взрослая женщина, может верить во всякую ерунду. — Клара твоя плетёт непонятно что, а ты повторяешь, — качает он головой. Хорошо, что она РенТВ перестала включать, а то насмотрится про свою чупакабру, потом не спит по полночи. — Ты не прав! Мир до конца не познан! — И слава богу. В этот момент тихая приятная атмосфера плейлиста Эрена рушится, потому что звучит свежий хит, уже успевший порядочно задолбать. Вопреки обещанию, Жан берет в руки эренов телефон, и с удивлением обнаруживает на заставке фотографию знакомого лестничного пролёта. Он ставит плеер на паузу, откладывает телефон и действительно идёт в душ. Вернувшись в комнату, он всё-таки обнаруживает в ней Эрена, правда какого-то напряжённого: сидит на компьютерном стуле, поджав к груди обе ноги и уперев их в сидение пятками, и задумчиво крошит печеньем себе на колени. — Ты чего? — Жан снимает с головы полотенце и не без удовольствия наблюдает, как Эрен слегка подвисает, подняв на него рассеянный взгляд. — Прикольно тебе, когда так, — с улыбкой бормочет он, — небрежно. Простая, казалось бы, фраза, а Жан от неё смущается и краснеет скулами. Это нервирует, но привыкать он к такому не торопился бы, мало ли что. — У тебя классная мама. — Она что, успела пристать к тебе с разговорами? — Нет, всё в порядке, — отмахивается Эрен, — мы всего парой фраз перекинулись. Лучше скажи, что ты ей про меня рассказал? — А, это… — несмотря на стоящую рядом с Эреном табуретку, Жан садится на угол кровати, чтобы не попадать под горячую руку. Ну или ногу. Для этого Эрен очень удачно сидит. А Жана достало драться. — Ну я сказал, что у тебя проблемы в семье, — ему неловко смотреть в глаза в этот момент, — что ты время от времени скандалишь с родителями. Сегодня вот поругался. Сказал, что поговорил с тобой, заставил тебя помириться, — тишина в ответ напрягает сильнее с каждым мгновением, но Жан уже взялся рассказывать, так расскажет всё. Хотя за последнее ему больше всего неловко. Вдруг Эрен над ним поржёт и пошлёт на хер с его щедрыми предложениями? — А ещё я спросил у неё, не против ли она и отец, если ты пару раз у нас переночуешь. Кажется, всё в порядке, она не против, — Жан пожимает плечами. — Так что можешь при случае остаться. Он поднимает глаза. Эрен глядит на него как-то странно, с нечитаемым выражением, а потом на его лице медленно расплывается широченная, но совершенно искусственная улыбка. — Блядь, ты гений! — Тише ты, мать услышит, — шикает на него Жан. — Ой! — Эрен прикрывает пальцами рот и косится на приоткрытую дверь, но там никого нет, и он возвращает внимание Жану. — Но ты правда гений! Так ситуацию вывернуть! — Это хреновая ложь, — отнекивается Жан, хотя слышать от Эрена комплименты очень-очень приятно. — Она выставляет в дурном свете тебя и твою семью. Но мне надо было импровизировать, и ничего лучше я не придумал. Прости. Он вновь поднимает глаза и не понимает, что изменилось: холодная отстранённость во взгляде Эрена резко сменилась пронзительной нежностью. — Но это не ложь. Я действительно часто ссорюсь с родителями. По совершенно разным дурацким поводам. И я действительно мог убежать из дома и ночевать у Армина. Теперь я к нему, конечно, не побегу. У него Энни. — А эта твоя… Микаса? — О-о-о, нет! Нет! — очень эмоционально тянет Эрен и поднимает руки, будто сдаётся. Он выглядит очень забавно в этот момент и, кажется, мог бы рассказать больше, но Жан совершенно не хочет раскручивать его на ещё одну откровенность. Пусть Эрен сам решает, когда и что о себе рассказывать. — Так что если мне можно к тебе — это действительно круто. Как-то раз мне пришлось ночевать на улице. — Серьёзно? — Да, — кивает он и не моргнув глазом продолжает, почти не меняя тона. — Ты только в следующий раз предупреждай, чё ты маме своей про меня трындишь, чтобы мы в показаниях совпадали, окэ? Пламя обиды охватывает сердце Жана так же легко, как Эрен переключается с темы на тему. — А нехрен столько в сортире сидеть! Что ты там делал вообще, дрочил что ли?! — тычет он пальцем в небо… и, кажется, попадает. Эрен теряется, хмурится, отводит глаза. Скулы немного краснеют. Он закусывает губу. Жан усмехается, на него глядя: выглядит будто школьник, с которым впервые заговорили о сексе. И тут до него доходит. — Эй… Эрен краснеет гуще и отворачивается, завешиваясь волосами. Жан забывает закрыть рот, сражённый внезапным, не самым приятным открытием. — Мальчики, я погрела вам супчик! — кричит мама с кухни, и Жан до безумия счастлив, что она не пришла к нему в комнату именно в этот момент. Он резко встаёт, подходит к двери, кричит ей: — Мы сейчас будем! — и закрывает дверь без замка, после чего подходит к Эрену и нависает над ним, молча требуя пояснений. Но Эрен к тому моменту уже уткнулся лицом в колени, и зрительного контакта при всём желании не установить не получится. — Ты серьёзно сейчас? — шипит Жан от злости лишь потому что кричать не может, но жилы на шее вздуваются очень знакомо. — Я тебе предлагал продолжить, а ты от меня свалил, чтобы дрочить у меня в толчке? Это как, блядь, называется? Эрен ему отвечает что-то, не разобрать. — Что ты там бормочешь? — Я сказал, не ругайся, мама твоя услышит, — подняв пылающее лицо, повторяет Эрен. Он по-прежнему смотрит в сторону, а когда на мгновение поднимает глаза, взгляд его — виноватый, затравленный — режет до крови. Жану становится не по себе. — Что происходит? Снова считаешь, что мы совершаем ошибку? Эрен болезненно морщится. — Дело не в этом. Я не хотел, чтобы ты так подумал. Я… в общем… Когда я один, могу всё сделать тихо. С тобой не могу. — Но ты в академии тихо себя ведёшь, нас ни разу не запалили. — А там я не расслабляюсь. Всегда на стрёме. Но всё равно это круче в тысячу, в миллион раз, чем с самим собой! А тут у тебя так уютно… И мой любимый плейлист… Я понял, что если останусь с тобой, обязательно себя выдам. Я не хочу тебе неприятностей. Из услышанного Жан делает сразу несколько выводов: Эрен бывает излишне эмоциональным не потому, что желает привлечь внимание, он на самом деле бурно переживает внутри всё подряд, и ещё неизвестно, сколько из этого просачивается наружу; Эрен намного закрытее, чем может казаться на первый взгляд, возможно даже слегка одинокий, собственно, как и сам Жан; а ещё он намного ответственнее и беспокоится за их отношения, значит они для него что-то значат. Но самое невероятное: кажется, Эрен, блядь, девственник! У Жана на это особого фетиша нет, он просто не может поверить, как на такого милого засранца никто не запал ещё в средних классах. А ведь, возможно, Эрен так же, как Жан до их встречи, не обращал внимания на парней. А теперь обратил, и не понимает, что с ним происходит. А Жан на него давит, как последний болван! Сердце окатывает нежностью. Наверное, рано произносить это даже в своей голове, но, кажется, Жан его любит. И не за длинные стройные ноги, которые так круто смотрятся в драных джинсах и грубых ботинках; не за гибкие руки, которым подвластна теперь не только гитара; не за красивые волосы и глаза, а за всё сразу и не только за это. Он любит Эрена целиком. С его непредсказуемым поведением, приступами агрессии, странным юмором и не менее странными, противоречивыми вкусами к музыке. И если Эрен так же полюбит его в ответ, ему больше никто никогда не понадобится. У него и так будет всё на свете. Такие мысли пугают. Вот это «никто», «никогда» и «люблю». Это как собираться с силами перед прыжком с водопада прямо в поток. И Жану одновременно хочется и безумно страшно шагнуть вперёд, потому что он понимает — обратно пути не будет. А если он всё-таки сможет прервать свой полёт, то всё уже будет не так и не то. И Эрена он в этом случае потеряет. Жан осторожно тянется, чтобы коснуться его лица. Эрен глядит волчонком, но взгляд его быстро оттаивает, и вот уже он прикрывает глаза и тянется за прикосновением сам, трётся всё ещё алой щекой о пальцы, трогательный и чувствительный. — Однажды мои все уедут куда-нибудь, и я покажу тебе небо в алмазах, — уверенно обещает Жан. Хотя он никак не может приблизить этот момент, но верит, что тот однажды наступит, и вот тогда они точно узнают всё друг о друге. Ему очень хочется верить, что так и будет. Эрен лукаво ему улыбается, щуря глаза. — А, может быть, это я тебе покажу? — Может и ты, — соглашается Жан, и по взгляду в ответ понимает, что Эрен ждёт ничуть не меньше, чем он. Наверное, это лучший момент для примирительного поцелуя, но, кажется, странная мамина подруга Клара в чём-то права: Жан неизвестно как даже не слышит, а чувствует приближающиеся по коридору шаги, резко шарахается от Эрена и закрывает окно как раз в тот момент, когда без предупреждения открывается дверь в его комнату. — Я сколько звать должна? — возмущается мать громогласно. — Мы идём! — Эрен вскакивает со стула. — Это я тормозил! Извините! — Всё хорошо, Эренчик? — её голос тут же меняется, становясь почти таким же заботливым и взволнованным, каким она обычно расспрашивает Жана о прошедшем дне. — Да, всё отлично, спасибо! А чем это пахнет? Очень вкусно!.. — тараторит Эрен, утаскивая мать на кухню, а Жан плетётся за ними и поражается — каким его парень может быть обаятельным, если захочет. От мысли о том, что Эрен теперь его парень, в груди непривычно сладко сжимается. Запоздалый обед проходит отлично. Эрен травит какие-то байки, которые сам Жан не слышал ни разу, и ему, конечно же, всё интересно, но душить вниманием он больше не собирается, поэтому делает вид, что только слегка удивлён и заинтересован. Впрочем, у них под столом происходит другой «диалог», скрытый от маминых глаз. Эрен и так, и эдак ластится к ступне Жана своей ступнёй, пытается щекотать его пальцами, а при каждой попытке накрыть — убирает ногу. В какой-то момент он всё же теряет бдительность, вёрткая лапа оказывается прижатой к полу, и тогда Эрен с лёгкостью пускает в ход вторую. Но похожая участь ждёт и её — Жан ставит точку в их немом споре; и в итоге никто не решается разрушить этот сэндвич из ног, и ребятам приходится есть в слегка неудобных позах, прилагая усилия, чтобы мать ничего не заметила. После они действительно смотрят кино — довольно старый и странный триллер про апокалипсис с Кейджем, от которого больше ржут, чем переживают за главных героев, хотя пара стрёмных моментом всё же находится. А потом Эрен находит у Жана в столе колоду карт, и игра в дурака оказывается самым легальным способом получить друг от друга желанные знаки внимания. Сам процесс игры, полный шутливо-грубых угроз, невероятно волнителен, а учитывая тот факт, что ни один из них не любит проигрывать, страсти в процессе кипят не шуточные. Пару раз Эрен, не веря в свой проигрыш, швыряет карты Жану в лицо, за что получает дополнительный штрафной щелбан (с поцелуем в придачу) и обещание, что за пять щелбанов подряд, ему кукарекать из-под кровати. Что Эрен чуть позже и проворачивает (за ещё один поцелуй, зато более долгий, и клятвенное заверение, что об этом никто не узнает). В результате часам к девяти, когда за окном уже темень, они просто валяются на кровати, как два тюленя, и не спеша разговаривают. — Тебя в школе травили? — Жан старается держать голос ровнее, чтобы по-прежнему не выказывать слишком сильного интереса. — Нет, с чего ты взял? — усмехается Эрен. — А драться где научился? — А. Ну я за других заступался. За Армина. За Микасу там… Временами, — видимо, было что-то действительно неприятное, раз он рассказывает так нехотя. — Мы с ней в разных школах учились, хотя она почти рядом со мной живёт. А ещё я ходил на бокс, — оживляется Эрен. — Правда, недолго. — А чё так? — Я научился бить и подрался с племянником тренера, — смеётся Эрен, явно гордясь этим своим приключением. — Он сказал, что такого буйного психа, как я, никуда нельзя пускать, и он постарается сделать всё, чтобы я больше ни в одну секцию не попал. Не знаю, выполнил он своё обещание или нет, родители больше не пытались меня никуда записать. Дальше со мной только крестный занимался. Он классный. Хоть и солдафон. — Что же в нём классного? — Он справедливый, честный и добрый. Правда, свою доброту никому не показывает. — А тебе показал? — Жану кажется, что вопрос прозвучал как-то двусмысленно, но Эрен не замечает. — Конечно, он же мой крестный! Мы с ним знаешь, какой замок из лего в детстве собрали! С башенками, флажками, окошками. Там даже в комнаты можно было заглядывать, — он сверкает глазами, вспоминая всё это, а Жану ужасно хочется крепко его обнять и не отпускать ни за что на свете. — У меня даже фотки где-то были. — Покажешь потом? — А я коробку могу привезти в следующий раз, попробуем собрать у тебя, если хочешь. Не то чтобы Жану совсем не хотелось собирать с Эреном замок, но в этой детской игре как будто читается нечто большее, и он не уверен, что морально готов. Это как будто большая ответственность. — Да у меня как-то места особо нет, — пожимает плечами он. Это действительно так: в довольно просторной комнате уже есть два шкафа — платяной и книжный, компьютерный стол с самим же компом, кровать и ударная установка. Всё углы забиты, если только посреди комнаты поставить. — Надоест — разберёшь, — пожимает плечами Эрен. И ведь не скажешь, что обиделся, но и равнодушным к отказу тоже не остался. — Дело же не в том, чтобы его хранить, а в том, чтоб построить. Ну и правда. Зачем усложнять? — Привози, — соглашается Жан, и сердце его обливается медом при виде ответной счастливой улыбки. — И другие тоже. И вообще, если хочешь, можешь оставить здесь всё, что угодно, оно никуда не денется, — Жан сперва произносит это, и только потом понимает, как оно может восприниматься со стороны. Но, кажется, Эрен и этому не придаёт значения. — Ты зря вот так предлагаешь, я ведь гитары припру. Мать вечно грозится их выкинуть. Насколько Жан знает, у Эрена точно есть три: одна акустика и две электро — попроще и реально крутая, которую он каждый день таскает с собой в академию, даже когда репетиции нет. Неужели, и правда, боится, что выкинут? Интересно, кстати, куда он сейчас её дел. — Почему? — А не нравится ей, что я в группе играю. Считает, что отвлекаюсь от учёбы, и вообще это не для меня. — Ну это вообще-то не ей решать, что для тебя, а что нет, — Жан пытается за усмешкой скрыть раздражение. Его задевает, что Эрену в доме покоя нет. Жана по жизни никто не третировал. Он как в четыре года услышал «In the air tonight» Фила Коллинза, так и начал долбить по всему подряд, пытаясь воспроизвести нетленную партию. А потом и другие, все, что понравятся. И мать только рада была: хочешь стучать — хоть обстучись. Даже соседи особо не жаловались. Правда, в какой-то момент родителей задолбало, что Жан все кастрюли к себе в гнездо утащил, и разорились на установку, а заодно записали к учителю на занятия. Наверное, можно сказать, что ему повезло. Но Жан бы теперь своим везением поделился. — Я так понимаю, гитары тебе не она покупала? — Неа, тоже крёстный, — усмехается Эрен, и Жан невольно проникается уважением к этому человеку. Кажется, он единственный среди старшего окружения, кому действительно интересно, чем Эрен живет, что у него в голове и планах. — Точнее, две — он, а одну я купил на накопленные, у одного чувака с рук. — Тем более. Это твои вещи, и она не имеет права их брать и что-то с ними делать. — Я каждый раз ей то же самое говорю. А она мне на это: «Ты сам ещё мой». Вечно меня опекает, как будто мне десять. — Тяжёлый случай. Врачи бессильны, — вздыхает Жан и тут же спохватывается. — Прости, это всё-таки твоя мама. — Да ладно, чё. Ты прав. У меня отец врач. И он бессилен, — посмеивается Эрен. Жан поражается: у них было столько поводов за сегодня серьёзно поссориться, а Эрен все спустил на тормозах, как будто выдал ему пожизненную индульгенцию. — Он меня поддерживает по-тихому, если что. Но в серьёзные споры с матерью лучше не ввязываться. Она в гневе фурия. — Всё равно извини. Я не должен так говорить о твоих родных. — Забей, — Эрен поворачивается на бок, подложив под голову руку, и от его позы, улыбки становится так уютно, что Жан плавится, словно сыр на поджаренном тосте. И тоже ложится на бок, чтобы удобнее было смотреть в глаза, не отрываясь. — Приеду к тебе с гитарами, будем концерты соседям устраивать. — Я буду очень этого ждать, — почти шепчет Жан, и они замолкают. Секунды капают в вечность. Жан не помнит другого раза, когда он так долго, без страха быть высмеянным или одёрнутым, мог просто смотреть на Эрена. По крайней мере теперь он точно уверен, что сможет нарисовать его, и на этот раз всё получится. Он уже видит, как проступают на плотной бумаге черты, выведенные углём. Высокий лоб, соболиные брови, которые так любят хмуриться, и из-за этого на переносице раньше времени залегла тонкая складка — первая морщинка на этом прекрасном лице. Его обалденный нос с горбинкой, который Кирштайн как-то раз сломал и переживал, что изменит его очертания, но, кажется, обошлось. Его восхитительные глаза с пушистыми длинными ресницами, такие красивые и необыкновенные, что не хватает слов, чтобы их описать. Его аппетитные губы… — Мне сейчас немного стыдно, — голос у Эрена тихий и вкрадчивый, губы едва шевелятся, Жану кажется, что он звучит у него в голове. — Я долгое время воспринимал тебя, как эгоистичного, высокомерного уёбка, а ты на самом деле не такой. То есть вести-то себя ты можешь и так, но в душе ты намного лучше, добрее. Чего смеёшься? А Жан не знает, как ещё ему реагировать. — Забавно как у нас отношения развиваются. Нормальные люди сначала знакомятся, потом открывают друг другу душу, потом уже всё остальное. Мы же сначала залезли друг к другу в штаны, теперь начинаем делиться секретами. Эрен всего на секунду мстительно щурится. — Вот конкретно сейчас ты себя ведёшь, как высокомерный уёбок, — беззлобно огрызается он, и с улыбкой вздыхает. — Ну и хер с тобой. Жан смеётся, но не успевает произнести что-то в духе: «всегда со мной», потому что Эрен протягивает руку и накрывает его кисть своей, крепко сжимая. Сердце отчётливо ёкает. Да, Жан и сам знает, что не подарок, но Эрен готов простить ему это, а он слишком много готов простить в ответ, включая ругательства и попытки обороняться от несуществующей угрозы. И это ли не то самое, о чём он попросил мироздание ровно сутки назад? Жану ужасно хочется поцеловать его пальцы, каждый из них, пройтись по ним языком, вновь увидеть шальной от желания взгляд этих глаз. Ему так хочется умолять, чтобы Эрен не уезжал. Но с другой стороны речь идёт об их первом разе (хотя, возможно, они до него и не доберутся, но тем не менее), а Эрен, скорее всего, ещё не готов. К тому же у него с собой нет никаких вещей, элементарной смены белья. Жан не уверен, что вызовет бурный восторг, предложив что-то из своего, хоть и стиранного. — Так не хочется отпускать тебя, — вырывается у него помимо воли, и он на мгновение пугается: вдруг Эрен решит, что его уже просят на выход. Но он и на этот раз всё понимает правильно. — А мне уезжать, — тепло улыбается он и тут же тускнеет. — Но предки меня убьют, если я не вернусь до полуночи. А лучше пораньше. Так что я двину, наверно, прямо сейчас, — он отпускает руку, садится ровно и тут же вытаскивает телефон из заднего кармана джинс. Жану не очень понятно, зачем вызывать такси, если метро всего в двух шагах от их дома, но не ему решать. Может быть, Эрен настолько морально устал, что ему никого не хочется видеть? Всяко бывает. Он дожидается, когда с вызовом будет покончено, тоже садится и снова берёт его за руку глядя в глаза. — Спасибо тебе, — заговаривает Эрен первым. — Это был самый лучший день за долгое-долгое время. — У меня тоже, — Жан на полном серьёзе боится назвать его как-то нежно, «солнышком» или «милым», и уж точно не «любимым», не приведи господи. Эрен тогда от него точно сбежит. — Встретимся в понедельник? — Да, — Эрен задумчиво опускает глаза. Сладкое место между бровей слегка напрягается. Однажды Жан слопает Эрена целиком. Жаль, что не этой ночью. — Чего ты? — Ты собираешься кому-то рассказывать? — Про нас? Родителям точно нет. Мои вряд ли оценят. Твои, я думаю, тоже. Саше и Конни — не вижу необходимости. К тому же, уверен, они уже обо всём догадались сами. — Да ладно. Конни дальше собственного носа не видит, а Саше вообще плевать на всё, кроме пюрешки из столовой. — Зря ты их недооцениваешь, — улыбается Жан. За несколько месяцев, что они вместе играют, он уже несколько раз ловил на себе любопытные взгляды обоих после стычек с Эреном. А в промежутках несколько раз уходил от ответа на всякие каверзные вопросы вроде: «а девушка у тебя есть?» или «как ты на личную жизнь время находишь с такими оценками и репетициями?». Морщинка между бровей залегает глубже, и Жану так хочется поцеловать её, чтобы Эрен расслабился. — А если они всем расскажут? — Во-первых, они не такие сплетники, а во-вторых, кого ты конкретно боишься? Эрен мгновенно вспыхивает: — Не боюсь! Но я не хочу, чтобы кто-то узнал. — Хочешь скрывать вообще ото всех? — Да. Такой ответ задевает, но Жан быстро давит в себе неприятное чувство. Если так надо Эрену — значит так надо обоим. В этом вопросе он точно не будет тянуть на себя одеяло. — Без проблем. Буду и дальше делать вид, что ты меня бесишь. Хотя не уверен, что после сегодняшнего мне придётся сильно стараться. — Вот ты гандон! — и Эрен шутливо пихает его кулаком в плечо. В этот момент они слышат сигнал телефона о том, что такси пришло. — Чёрт, я ещё в сортир хотел сходить! — он разворачивается и, подскочив с кровати, в миг оказывается у двери. — Только давай не как в прошлый раз? Эрен уже открывает дверь, но всё равно оборачивается через плечо с тем же мстительным прищуром, и последней комнату Жана покидает изящная вытянутая рука с оттопыренным средним пальцем. Машина ждёт у подъезда, но Жан всё равно вызывается проводить Эрена до её двери и втихаря записывает номер, на всякий пожарный. Поднимаясь обратно в квартиру, он не думает ни о чём, пребывая в том странном благостном и одновременно измотанном состоянии, какое обычно бывает после очень шумного и удачного праздника. Лишь у порога, немного поднявшись по следующему пролёту, Жан смотрит вниз и кое-что для себя подмечает. Он предусмотрительно заходит к матери, ещё раз благодарит за гостеприимство и вкусный обед, отказывается от ужина и желает спокойной ночи. А оказавшись в комнате падает на кровать в подушку лицом. Господи, неужели всё это произошло с ним и за один день? Жан не поверил бы, если бы ему кто-то другой рассказал такую историю. Он думал, так только в фильмах бывает. Кажется, он никогда не был счастлив настолько сильно. Все эти мысли о том, что они теперь «навсегда вместе» кажутся эфемерными, глупыми и наивными. Но очень важным и чем-то незыблемым видится то, что у них есть сейчас. Жан почти физически чувствует, как Эрен держит его за руку, и тепло от этого прикосновения разливается по всему телу. Он получает заветное сообщение ближе к одиннадцати. Эрен доехал. Первая строчка в их прежде пустом окне переписки выглядит странно: «Таксист меня задолбал разговорами. Я чуть не блеванул по дороге. Дома». Жан отвечает ему: «Кошмар. Надеюсь, сейчас ты ок. Спасибо, что написал». «Убери с заставки фотку подъезда. Конни у меня был». Эрен не отвечает сразу. Не отвечает и через пять минут. И Жан уходит почистить зубы перед отходом ко сну. Уже перед тем, как выключить свет, он вновь проверяет входящие. «Блин. Ну и ладно. Тёмная улица тоже ок. Споки». И Жан не целует экран лишь потому, что не хочет выглядеть слабым даже перед самим собой.