Накажи меня

      Он разложен на станке для порки. Дрожит, хнычет, слёзы текут из-под закрывающей глаза повязки, тело напряжено до предела. Жёсткий стек с тихим свистом рассекает воздух и снова ложится на ягодицы. Несмотря на предварительный разогрев плетью, ощущения всё равно как в первый раз — очень яркие и жгучие, — но он даже не думает просить пощады или использовать стоп-слово. В силу своего бессилия он это заслужил, значит должен, с достоинством выдержать. Он вскрикивает и считает охрипшим голосом:       — Семнадцать.       Снова пауза. Обжигающая боль растекается по ягодицам и бёдрам, оседая в самых кончиках пальцев. А невозможность видеть будто усиливает эффект раз так в десять. Всë тело пронзает горячая дрожь. Хозяин не торопится, даёт ему распробовать каждое, даже самое лёгкое покалывание.       Следующий удар.       — Восемнадцать, — уже совсем тихо.       — Громче! — командует Верхний, ощутимо потянув его за собранные в хвост волосы. Отпускает, снова наносит удар.       — Восемнадцать, — он старается, но голос подводит. Ощущения очень болезненные, но это то, что нужно, и он должен быть благодарен и делать так, как говорят. На кожу тотчас приходится ещё удар, на этот раз сильнее.       — Дев…девятнадцать. — Пауза. Снова. — Двадцать.       Тишина на секунду оглушает. Еë разбавляет только томное дыхание, означающее нетерпение перед неизвестностью. Кончик стека обманчиво мягко проходится по спине и бокам, замирает в начале ложбинки между ягодиц. Он сухо сглатывает, скулит и пытается отдышаться. Вместе с тем ясно чувствует какой-то подвох.       — Ещё пятнадцать за то, что сбился в конце, — спокойно говорит мужчина, — продолжай считать.       Пять ударов ложатся на ягодицы друг за другом без остановки. Боль обжигает сильнее, заставляя дышать часто и поверхностно. Он сразу жмурится, краснеет, старается не кричать, чтобы сберечь дыхание для счёта. Едва успевает называть цифры, в горле пустыня, сквозь запекшиеся губы еле прорываются членораздельные звуки. Как только ему показалось, что расплата миновала, он встречает ещё пять с длинными паузами, растягивающими всю прелесть наказания. А потом последние пять мощнее, чем раньше, с короткими перерывами.       — Тридцать п-пять, — выдыхает он с облегчением и обмякает окончательно.       Ноги и бёдра мелко подрагивают. Задница горит и пульсирует. Шея ноет, голова тяжёлая; и даже если бы ошейник не был пристёгнут к станку, он всё равно не смог бы её поднять. Руки обвисли плетьми, натянув цепочки наручников, колени скользят по кожаной обивке, потные живот и грудь буквально прилипли к верхней скамье.       Хозяин снова проводит концом стека по спине, обводит округлости пылающих ягодиц, а после отстёгивает ошейник, освобождая прикованные запястья и лодыжки. Помогает ему подняться и дойти до кровати, где устраивает на животе. Постельное бельё приятно холодит пылающую влажную кожу. Задница и бёдра горят огнём и болезненно пульсируют, не давая отвлечься от главного. Но он уже давно смирился с тем, что такая боль даже заводит. Он жмётся полутвёрдым членом к одеялу и похныкивает, повернув голову туда, где, как ему кажется, находится Верхний. Кровать под весом мужчины прогибается, тёплая широкая ладонь гладит его по голове и медленно опускается на спину.       — Ты молодец. Справился. Не забывал считать. Хороший мальчик.       Хозяин мягко поглаживает кожу под ошейником, и Зонтик чувствует, как тело наконец расслабляется, волнения последней недели отпускают, в голове приятная пустота. Он молодец, он справляется, всё хорошо, им довольны. Дышать становится ощутимо легче — он чувствует себя прекрасно, несмотря на пульсирующую боль в выпоротой заднице. Верхний, которого Зонтик не видит, осторожно обрабатывает его ягодицы дезинфицирующим средством. Мягкие прикосновения кажутся чересчур интенсивными, заставляют вздрагивать и скулить в подушку.       — Ну-ну, я осторожно, нужно обязательно обработать. Славный маленький раб, такой терпеливый. Умница.       Он хотел бы, чтобы Хозяин прикоснулся к нему немного иначе. Возможно, приласкал член, может, позволил бы отсосать. Но этого не происходит, а он не смеет просить: искренне считает, что Верхний лучше знает, как нужно. А может быть, просто не хочет его. Действительно, кому вообще он такой может понравиться?       Дорогу домой в такси Зонтик отражает слабо. Помнит только то, что сидел полубоком, прижавшись виском к стеклу, стараясь не сидеть на всей поверхности ягодиц.       Оказавшись в собственной постели, он быстро дрочит, елозя болезненно чувствительной задницей по простыне. Легкий дискомфорт от соприкосновения с тканью не дает покоя ни на секунду, он сжимает свой член, будто умоляя тело быстрее отпустить возбуждение. Делая это больше из необходимости, чем для удовольствия. К нему давно никто не прикасался так, и сейчас просто необходимо сбросить напряжение, ноющее не меньше ягодиц. Оргазм, конечно, приносит облегчение, но ощущается каким-то блёклым. Сперма как знак завершения медленно течëт по руке, но наслаждаться этим повода нет: он слишком измучился, пока ждал момента. Вытирается заранее приготовленными салфетками и устраивается на боку, абсолютно голый, под тяжёлым тёплым одеялом. Сон накрывает его почти сразу, и всю ночь он спит крепко без сновидений.       Выходные проходят в домашних делах. В субботу звонит Куро, рассказывает, что наконец получилось с покупкой дома, и они переезжают за город. Зонтик очень рад за брата и искренне его поздравляет. Они договариваются, что младший поможет с переездом недели через две или чуть позже; а он совершенно не против: соскучился по племянникам и всегда рад повидать старшего брата и невестку.       За два дня задница успевает немного зажить, сидеть уже почти не больно. Хотя — он думал — придётся день поработать из дома.       В понедельник будильник звенит в шесть тридцать, и Зонтик несколько раз откладывает его на «ещё на пять минуточек». А, открыв наконец глаза и потянувшись, понимает, что хорошо выспался и в общем-то снова готов взаимодействовать с социумом, работать и быть при этом спокойным и адекватным.       Утро понедельника, конечно, так себе время. Пробки, толкучка в транспорте, все полусонные и недовольные. Да ещё и на улице холодно. Февраль «радует» скачками температуры от плюс трёх до минус пятнадцати всего за сутки. Но, минуя влияние погодных условий, Зонтик всё же «доносит» своё хорошее настроение до офиса. В кабинете только непосредственный руководитель.       — Доброе утро, Пик, — бодро здоровается Зонтик, робко улыбаясь, когда начальник смотрит в ответ ровно и спокойно.       — Доброе утро, — отвечает тот.       — Не доброе, — бурчит Слава, пытающийся победить их вредную кофеварку. Зонтик его и не заметил за колонной и разросшимся стараниями девочек фикусом.       — Привет. Опять не варит? — уточняет парень, зная крутой нрав кофейного аппарата.       — Ага. Мне иногда кажется, что она лично меня ненавидит. Восстание машин какое-то.       Пик усмехается, глядя в монитор ноутбука. А Зонтик, раздевшись и убрав вещи в шкаф, помогает коллеге перезаправить аппарат. И тот наконец начинает с тихим гудением варить ароматный кофе.       Когда в кабинете собираются все обитатели, руководитель отдела проводит небольшую понедельничную планёрку. Ставит задачи на предстоящую неделю и уточняет, что сделано по задачам прошлой. Зонтик отчитывается спокойно. У него не было никаких косяков, и от этого он чувствует хоть какую-то уверенность.       — Хорошо, Зонтик, — мимоходом произносит Пик. И его окатывает жаром вдоль позвоночника. Ладони потеют, щёки слегка краснеют. Это вполне привычная реакция на похвалу от начальника, практически рефлекс, как у собаки Павлова. Пик сам по себе вызывает у Зонтика трепет и горячее желание сесть у его ног и, возможно, даже вылизать ботинки. А уж когда тот хвалит — это просто как личный сорт героина. Сразу появляется мысль о том, как сладко было бы услышать во время сессии похвалу, сказанную этим спокойным низким голосом.       Он сам не замечает, как вокруг плана на неделю в ежедневнике появляются мелкие чернильные сердечки и завитки. Зонтик даже начинает набрасывать профиль начальника, но вовремя себя останавливает.       — Вопросы остались? — уточняет руководитель, оглядев хихикающих сотрудниц и переводя взгляд на Зонтика.       — Н-нет, — выдаёт тот, стыдливо закрывая ежедневник.       — Хорошо. Тогда вперёд и с песней. Слава и Антон, дурачась, маршируют на место, напевая «не кочегары мы, не плотники». Девочки прыскают смехом. Пик с сарказмом замечает:       — Заводы стоят! Одни гитаристы в стране.       Зонтик открывает почту и прячет улыбку за кружкой с кофе. Тихонько ёрзает не до конца отошедшим от порки задом по креслу, ощущая приглушенную успокаивающую боль. День начинается спокойно.       Зонтик заводит на согласование очередной договор, и 1С зависает намертво. Даже закрыть программу не получается. Пожевав губу, он собирает оставшиеся договоры и протоколы разногласий в одну папку на рабочем столе. Глубоко вздыхает и коротко выдыхает несколько раз, пытаясь сосредоточиться. Отпивает из кружки и морщится — кофе окончательно остыл.       Он задумчиво перебирает тёмно-синие и чёрные бусины одного из своих браслетов. Поправляет широкий кожаный браслет-манжет, чуть вращает кистью, разминая запястье. Левая рука под широкой кожаной полосой ужасно чешется. Он невзначай смотрит на своё голое предплечье, перечёркнутое толстым белым шрамом по вертикали и горизонтальными полосками шрамов помельче. Как давно это случилось, а следы до сих пор на месте.       Ему не хочется воскрешать в памяти то время. Но он очень чётко помнит чувство тоски, тревоги и безысходности, толкнувшие его на это. Развод родителей, подготовка к экзаменам и осознание ориентации навалились на него одновременно. Одноклассники частенько насмехались над хрупким миловидным мальчиком. Нет, его не били, даже не то чтобы сильно буллили, просто подтрунивали над внешностью, над его любовью к милым симпатичным вещам, да над чем угодно. Друзей почти не было (в этом плане и сейчас лучше не стало), мать постоянно была на работе, пытаясь обеспечить им с братом достойную жизнь. Куро, уже учившийся в то время в университете, нашёл подработку и через некоторое время съехал, стараясь облегчить маме жизнь хоть немного. А Зонтик остался один на один со своей тревогой и одиночеством. Он беспокоился буквально из-за всего: по мелочам и более глобальным проблемам. Боялся не оправдать ожиданий мамы, боялся сделать что-то не так в школе, переживал, что не сможет поступить на бюджет.       Переживал-переживал-переживал…       В такие моменты становилось трудно дышать, голова гудела, а ноги буквально подкашивались. Он ничего не мог поделать со своим глупым организмом. Не было способа успокоиться, взять себя в руки. Зонтик не позволял себе расслабиться, потому что было некогда, да и не особо умел.       И в один отнюдь не прекрасный день он посчитал, что заслуживает наказания, чтобы было больно не только душевно, но и физически. Так на его руках появились первые порезы. Сначала он сделал несколько надрезов кухонным ножом, а уже после догадался купить на карманные деньги лезвия.       После первого раза дышать стало легче, а в голове прояснилось аж на целый месяц. Тогда это казалось панацеей. Что такое пара небольших ран, если они покупают ему целый месяц спокойствия? Но потом маленькие ранки уже не спасали от гнëта суровой реальности. Периоды покоя постепенно становились короче, а порезы всë глубже. И однажды появился тот самый глубокий — вертикальный. Тогда он очень сильно испугался — даже вспоминать не хотелось — и пообещал себе закончить с этим раз и навсегда.       Пересилив себя, он действительно закончил: выбросил лезвия. Но нового метода преодоления тревожности так и не нашёл. Депрессивное состояние становилось сильнее. Всё чаще случались истерики, но даже они были тихими, ведь он не хотел расстроить или потревожить маму и брата, приезжавшего на выходные. Сжав зубы, он беззвучно выл в подушку, вытирая слёзы о наволочку, повторял себе, что справится; ведь остальные же как-то справлялись, значит, и он сможет.       Немного проще и одновременно сложнее стало на первом курсе. В университете его ориентация никого особо не смущала, он даже нашёл себе парня. Для успокоения нервов начал курить, хоть и делал это редко. Вкус сигарет ему не нравился, а запах надолго въедался в волосы. Но курение вполне помогало экстренно успокоиться.       К началу третьего курса он расстался с парнем. Одной из причин стало то, что Зонтику слишком необходима была грубость в постели. Сильная грубость. В пылу их первой и последней ссоры бывший возлюбленный высказал ему всё, что думает, и сообщил, что с такими потребностями ему прямая дорога в БДСМ, а затем ушёл, хлопнув дверью их съёмной квартиры. На следующий день забрал вещи.       Куромаку помог ему оплатить аренду следующего месяца и порекомендовал найти работу. Кое-как отойдя от расставания, Зонтик задумался о словах бывшего и с присущей ему дотошностью начал копаться в интернете, пытаясь выяснить, что представляет из себя тот самый БДСМ.       Спустя полгода он нашёл в себе силы посетить вечеринку в тематическом клубе в качестве гостя. Это было незабываемо. Он смотрел на людей, одетых в кожу и латекс, своими огромными голубыми глазами и по началу не мог понять, зачем всё это. Но когда на небольшом возвышении в центре зала была отыграна сцена порки, он осознал, что нашёл то, что нужно. Щёки пылали, мысли путались, а член был настолько твёрдым, что казалось, он мог бы кончить от самого мимолётного прикосновения. После, уже дома, он неистово ласкал себя в душе, вспоминая прошедший вечер, и получил один из самых ярких оргазмов в своей жизни.       Очень хотелось попробовать себя в роли нижнего. И на то, чтобы решиться, ушло ещё восемь месяцев. Первая сессия прошла словно в бреду. Ему было горячо, больно и немного страшно, несмотря на то, что предварительно всё было оговорено. Он так и не воспользовался стоп-словом: не пришлось. Верхний остался относительно доволен им, хоть и сказал, что его однозначно нужно воспитывать.       С тех пор прошло пять лет. Зонтик не участвовал в вечеринках, хоть и посещал их иногда как гость, не практиковал 24/7, но исправно несколько раз в месяц приходил за «наказанием». Последний год для этих целей у него был постоянный Верхний, к которому он привык. И это постоянство успокаивало, вселяло какую-никакую уверенность.       Зонтик вздохнул, почесал руку под браслетом и, забывшись, снова потянулся к кружке с остывшим кофе. Глотнул, скривился и, открыв-таки диспетчер задач, убил процесс 1С. Время приближалось к двенадцати, пора сделать перерыв.