Лагерь «Светлячок»

На ужин была жуткая дрянь: слипшиеся холодные рожки, ложка тёртой свёклы, стылая серая котлета и противный тепловатый компот. Хуже, чем в школе, честное слово! Но это я не с того начал, наверное. Было-то всё как. Сначала, только мы чемоданы под койки распихали, снаружи мягко так пикнуло, будто сквозь одеяло, а потом голос, такой приглушённый, как на станциях в метро, говорит: — Дорогие светлячки, ужин через пять минут, просьба не опаздывать. — Ишь, вежливый какой, — прошипел Курдюк, пока мы с Колоском оглядывались в поисках динамика. Снова раздалось это пиканье, оно было какое-то такое очень мягко-падучее, не знаю, как ещё описать. Будто шарик звука упал в вату и покатился, понимаете? И за ним сразу этот доброжелательный голос дяди-сказочника из детской передачи: — Нетопырев, Курдючный, Спасский и Дёмин — немедленно явиться к Добрыне, при себе иметь ремень узкий жёсткий, розгу пластиковую и скакалку каучуковую. — Да чтоб ты сдох, сука! — Курдюк аж всхлипнул злобно так, сквозь зубы. И снова под койку, чемодан выволок, раскрыл… Мы с Колоском отвернулись как по команде. Неловко смотреть, как человек собирается на порку. Даже неприлично, мне кажется. — Ну, ты это… — Я хотел его как-то подбодрить, но что тут скажешь-то? — Не убьют же они тебя… Курдюк как хлопнет крышкой чемодана! — Завали, Валет! Ну, я и завалил. Колоска за локоть — и за дверь. Потащились мы наугад по дорожке, потому что на ужин-то всё равно надо — и опаздывать как-то не хочется. Слушай потом, как при всех объявляют, мол, Колосов и Короленко, явитесь на казнь, розги не забудьте. А у меня только Чехов! Долго наугад идти не пришлось: Колосок углядел столбик с указателем: «Столовая». — Странно, что не пастбище какое-нибудь, — говорю. Колосок только хмурится: — В смысле? Я попытался развить мысль, что мы же для них личинки в коконах, светлячки с горящими жопами, но потом только рукой махнул. Чего ему объяснять. Кстати, пока мы топали к столовой, разглядели на столбах такие хреновины, знаете, как в мультиках: белые такие раструбы типа рупоров. Колосок говорит: — Это оттуда объявляли. Я уже и сам понял, но говорить ему не стал, чтобы не обижать. Столовая оказалась такой же треугольной, как коконы, только чуть выше и намного длиннее. У входа уже толпились наши товарищи по несчастью. Мы почти последними пришли. Рупор на ближайшем столбе снова пикнул, но никакого объявления не было. Вместо этого из столовой вышел дядька, бросил: — Строиться. Ну, мы встали по линии кирпичей вдоль дорожки, а он туда-сюда ходит, как у них тут принято, и говорит: — Заходим, берём порцию на раздаче, садимся на свои места. Спокойно, без толкотни. Посуду уносим в пункт приёма. Кто не справится, сразу после ужина берём с собой ремень широкий мягкий и топаем к Добрыне. Вопросы есть? Вопросов нет. Вообще-то лично у меня было как минимум два вопроса: как узнать, где моё место, и что за пункт приёма посуды. Но дядька так нехорошо на меня зыркнул, что я этими своими вопросами так и подавился. Вошёл вместе со всеми, в общем потоке меня и к раздаче принесло. Повариха там была такая типичная, у нас в школе их штук пять одинаковых: большущая, мощная, как тумба, глазки мелкие и злые, на голове белая штуковина вроде коробки от маленького торта, волосы собраны в жиденький хвостик. В «Ласточке», ну, в лагере, в котором я был три года назад, все поварихи тоже точно такие же, мне кажется, их по внешности отбирают, как стюардесс. Короче, взял я свою порцию, про которую уже рассказывал, и дальше топаю. Кстати, по пути и одна из загадок разрешилась: смотрю, а прямо за бидонами, на которых коричневой краской жирно выведено слово «компот», закуток с такой этажеркой для подносов, не знаю, как она правильно называется. И сверху ещё вывеска, если кто не догадался: «Приём грязной посуды». Ну, я немножко выдохнул, что хоть с этим разобрался, а меня уже потоком вынесло в сам зал, что ли. Хрен его знает, как эту часть столовой обозвать. Там стол оказался такой длиннющий, от раздачи и до самой стенки. И по обе стороны — лавки такие жёсткие, без спинки. И где тут моё место? Хорошо, я не первым шёл. Смотрю, народ передо мной на столе что-то рассматривает. Подошёл поближе — там фамилии на неприметных таких серых карточках написаны. Разместили нас опять по алфавиту, мы с Колоском — почти посередине, рядом со мной — пустующее место Курдюка. И так мне от этого муторно стало, прямо словами не передать. Вот мы сидим, сейчас ужинать будем, вроде как живём пока что, а они, эти четверо… Ну, первые выбывшие, что ли. Ещё и Колосок сбоку шепчет: — Как думаешь, их хоть потом покормят? Котлета оказалась вся какая-то зернистая, будто из песка слеплена. А может, это мне просто кусок в горло не лез, вот как в книжках пишут. Но я всё равно её как-то заглотил, запил компотом — склизким таким, кажется, сливовым — и заел рожками. Свёклу вот не осилил, ненавижу её. Так и сидел, возил вилкой по тарелке, думал о разном: то почему хлеба не дали, то как там пацаны разберутся, где искать Добрыню. Разговаривали мало, хотя вроде как никто и не запрещал. Просто все подавленные сидели, осознавали своё жалкое положение. Кто-то спрашивал про какого-то Синельского, который почему-то отсутствовал. Вроде как вышел из кокона со всеми, но отлучился поискать сортир, а до столовой так и не дошёл. Я ляпнул, чтобы пошутить: — Наверное, к Добрыне отправили за опоздание. Только никто не заржал, никто даже не сказал, чтобы я завалил хлебало. Траурно поникли, будто я озвучил то, про что все и так подумали. Снова пикнул этот динамик, и дядька, который во время ужина не отсвечивал, вылез вдруг на середину зала, рявкнул: — Ужин окончен! Сдаём посуду! Мы как-то сами по себе построились красивой алфавитной очередью, кто ближе к раздаче сидел, те и первые к пункту приёма посуды. Я ещё подумал, как бы наши учителя торчали от такого порядка. Сами-то хрен когда добились подобного… И от этой мысли-то мне вдруг и стало жутко. Это что же, получается, с нами вот так и надо? Вот это и работает? Ещё и Колосок чего-то раскис, стоит, носом хлюпает. — Ты чего? — говорю. — Просто… Хотел я ему сказать что-нибудь ободряющее, но что тут скажешь? Ещё и впереди, на пункте приёма, слышится: — Фамилия! Почему не доел? У меня аж все кишки захолодели. Стою, шею вытягиваю, чтобы разглядеть, что там творится, а горстка свекольных опилок на моей тарелке прямо огнём горит. Очередь ненадолго встала, потому что дядька того беднягу, который не доел, записывал в свой список, а потом как-то очень быстро вперёд пошла, уже впереди меня только четыре человека, три, два… А у меня в одной руке тарелка, в другой — вилка и стакан. И деваться некуда. Не знаю, как у меня это получилось, но я прямо в строю наклонился и всю-всю свёклу с тарелки слизал. Подхожу, ставлю посуду на поднос, а она прямо чечётку выбивает, так у меня руки от адреналина трясутся. Дядька зыркнул на меня так пронзительно и вдруг говорит: — Молодец, соображаешь.