Лагерь «Светлячок»

Курдюк вернулся намного позже нас, да ещё как… Но это я опять забегаю вперёд. В общем, после ужина нам только и сказали, отбой в девять, а что делать до отбоя — не уточнили. Ну, я Колоску сразу сказал: — Это они специально, а потом сцапают — и к Добрыне. Как с посудой! Я им никак эту подлость простить не мог. Нет, если у них такое правило — это одно дело, но почему сразу не озвучить-то? Мы им что, экстрасенсы ясновидящие? — Лучше, — говорю, — не высовываться. Колосок со мной вроде как согласился, а потом говорит: — Но туалет-то можно поискать? В последний-то раз мы на какой-то заправке бегали, ну, ещё когда ехали, потом уже как-то на стрессе и не хотелось, а теперь, стоило Колоску про это заговорить, мне тоже вроде как припёрло. Если честно, я бы просто в кустики сбегал, но кто их знает, вдруг следят! Вот ни разу бы не удивился, если бы оттуда сразу выпрыгнул один из этих солдафонов со своим списком: «Короленко, шагом марш к Добрыне!» В общем, пошли мы искать туалет. Названия на указателях шли вразнобой, то типа ироничные, вроде «Просветительной» с нарисованной под надписью книжкой (мы с Колоском решили, что там библиотека), то обыденные: «Столовая», «Садовый инвентарь», «Спортзал». Наконец мы нашли на указателе «Комнату раздумий», и Колосок обрадовался: — Вон он, туалет! — Угу, — говорю, — а вдруг это логово Добрыни так называется? Типа подумайте над своим поведением. И тут Колосок проявил чудеса дедукции, типа Шерлок Холмс. — Нет, — говорит, — Добрыня — это «Жаркий уголок». — И на вывеску с красножопым светлячком показывает. Хотел было я возмутиться, но с той стороны, куда стрелка указывала, понеслись такие вопли, что сразу стало ясно: угадал наш Шерлок. Развернулись мы с ним и потопали туда, где комната раздумий. И действительно — туалет. И даже не деревенский, чтобы дырка в полу, а чистенький такой домик — треугольный, разумеется — с двумя рядами кабинок: налево душ и умывальники, направо туалет. А у окна даже большущая ваза с цветами. В общем, натурально курорт, если бы не. Сделали мы с Колоском свои дела, руки на всякий случай помыли с мылом — вдруг следят! — и назад пошли. Уже начало темнеть, жуки какие-то толстенные летают, а в остальном тихо-тихо, будто мы одни остались и в лагере, и во всём мире. Я так проникся, что чуть не сцапал Колоска за руку. Он тоже, видать, почувствовал, шепчет: — Никого нет. — Ага, — говорю. А он: — Может, Курдюк уже вернулся. — Может, — говорю. Из жаркого уголка действительно никаких страшных звуков уже не доносилось, но на самом деле я ни хрена не верил, что Курдюк вернётся. Думал, его уже убили, то и не кричит. И тут снова воздух аж задрожал: — У-у-уй, больно, а-а-ай, пустите, о-о-ой, не надо! Мы с Колоском за руки схватились — и дёру. До кокона добежали, дверь захлопнули, а вопли в ушах так и стоят. Это ж как их там лупят, чтобы так орать? Я вон как-то с гаража прыгал и ногу сломал — и то так не надрывался. Сели мы на свои койки, как в воду опущенные сидим. Вроде слышим, вроде нет. Не поймёшь уже, может, это крики навсегда в голову впечатались. Может, так теперь и будет. — Лучше бы меня отчим дома лупил, — говорит Колосок. — Лучше бы я в детдом уехал, — говорю. И молчим опять. Вроде и не слышно ничего. Потом уже — не знаю, сколько прошло времени — дверь наша раскрывается, входят двое дядек (по-моему, тот, который распределял койки, и ещё какой-то незнакомый), а между ними Курдюк висит. Вот знаете картины, где Иисуса с креста снимают? Вот и представьте. Только представляйте Иисуса пацаном с неандертальским лбом и спущенными штанами, вот тогда в яблочко будет. В общем, затащили дядьки Курдюка, на койку уложили, один говорит: — Причиндалы свои завтра заберёшь. Я сначала затупил, а потом понял, что это он про ремень, линейку и чем там ещё Курдюка лупили. Второй говорит: — Отдыхай пока. И ушли. В коконе уже темновато было, ну, я взял и зажёг лампочку. Ох, зря! Колосок так охнул, я думал, в обморок хлопнется. Да я бы и сам, если честно… Бедный Курдюк! Как его дядьки положили, так и лежит тряпочкой, шорты где-то на лодыжках болтаются, а от поясницы и чуть не до колен — такие полоски жуткие бугристые, будто я не знаю. Вот правда — даже сравнить ни с чем не могу. Будто верёвок ему под кожу напихали и они там вспучились, вот. — Ты живой? — говорю, а Колосок шасть — и за дверь. Испугался, значит, совсем. Я на него даже не обиделся, что он струсил и меня одного в этой ситуёвине бросил. Мог бы — сам бы драпал куда глаза глядят, но меня страх как раз пригвоздил. Стою и думаю, как бы так аж две недели не отсвечивать, чтобы меня ни в коем случае к Добрыне не пригласили. Слышу — Курдюк дышит глубоко-глубоко, жадно так, будто в жарком уголке совсем воздуха не было. — Ничего, — говорю, — до свадьбы заживёт. И сам себе думаю: «Да завали ты, Валет!» А Курдюк, может, и думает то же самое, а вслух только воет тоненько так, жалко, как больная собака. Когда дверь снова скрипнула, я так и обмер. Думал, по мою душу пришли. Скажут, нефиг утешать казнённого, ступай-ка ты, Короленко, к Добрыне. Оборачиваюсь — а там Колосок. В руках какая-то тряпка белая, с неё вода капает. — Вот, — говорит, — намочил, надо приложить холодное.