Лагерь «Светлячок»

Встал я с лавки, стою, а ноги будто свинцом налиты. Гвидон посторонился, чтобы меня пропустить, а я всё стою как дурак. И вроде как надо либо идти, либо открыть рот и сказать, что ноги не слушаются. Идти оказалось легче. Всё познаётся в сравнении, как говорится. Внутри этот их жаркий уголок оказался больше, чем я думал. Напротив двери — стол, который я уже мельком видел, как пришёл, а дальше, это, получается, за той стенкой, где лавка, шкафы какие-то, колоды, про которые нам ещё дядька на проходной говорил, и совсем дальше ещё ширмой отгорожено. Вот вы думаете, как я понял, что это и есть колоды? Так они колоды и есть, большущие такие брёвна, что ли. Ну, натурально брёвна, подструганные только, чтобы сверху и снизу немножко плоско и не укатывалось. И по обоим концам кольца вбиты. И под ними ещё такие типа ножки из брёвен поменьше. Блин, сложно описать, но вот на них посмотришь — и как-то интуитивно понятно, что там будет происходить. В общем, смотрю я на колоды, а Гвидон — на меня. — У тебя такое лицо, будто ты собрался умирать, — говорит. А я что, я молчу. — Не умрёшь, — говорит. Я бы на его месте не был так уверен, но молчу, не рыпаюсь. Он говорит: — За что же тебя, Короленко, сюда прислали? Я только плечами пожимаю. Сам же не особо понял, если честно! Гвидон так скептически голову набок склонил, типа не виляй, Короленко, всё ты знаешь. Ну, я и повторил ему, что мне тот рыжий в умывальне сказал: — Борзый. Гвидон только бровь поднял. — Да? — говорит. — Ну, давай сюда щётку. А у меня, как вы помните, только Чехов. Стою, мну его в руках, говорю: — Нет у меня щётки. А Гвидон ничего, даже не расстроился. — Бывает, — говорит. — Можно и тяжёлой ложкой заменить, разница небольшая. — У меня и ложки нет, — говорю. — Только Чехов. Тут Гвидон внимательно так на моего Чехова посмотрел, будто только теперь его увидел. — Можно? — говорит. Взял его своей твёрдой рукой из моих трясущихся, полистал бережно, на ладони взвесил, спрашивает: — Так любишь пьесы? — Почему пьесы-то? — говорю. А он книгу на содержании раскрывает, а там действительно сплошные пьесы. Я покраснел весь и молчу. Он говорит: — Ну, хоть что-то у тебя есть? Ремень там, линейка, скакалка? Я только головой мотаю. — Что, ничего из списка тебе не положили? — говорит. И голос такой сочувственный вроде как. Я уж хотел соврать, что не положили, а потом думаю, вдруг он на маму накапает — и что потом? — Положили, — говорю, — мама полгорода оббегала, чтобы всё найти. — И? — И я всё выложил и взял Чехова, — говорю. А лицу уже жарко-жарко, щёки аж пылают. — Мне начинает казаться, что борзый — это правильная характеристика, — говорит Гвидон. — Ты как выживать собрался, Короленко? — Не знаю, — говорю. — Может, можно как-то… Чеховым? Гвидон аж поперхнулся. — Это, — говорит, — просто некрасиво по отношению к классику. И негуманно по отношению к тебе. В нём весу килограмма полтора. — Так а что делать-то? — говорю. — Может, как-то напрокат? Тут Гвидон на меня глянул, Чехова положил на стол, а сам к шкафу и торжественно так дверцы распахивает. — Можно, — говорит, — и напрокат. А в этом шкафу, чтоб вы понимали, прямо битком набито всякого страшного. Вперемешку ремни, палки какие-то, доски, линейки, ложки, ракетки — и всё это замызганное, захватанное. Я подошёл, вытащил наугад какую-то щётку, а она хуже, чем у Курдюка: щетина вся повылезла, дерево линялое, сзади какие-то бурые пятна. — Это что, кровь? — говорю. Типа шучу. А Гвидон мне: — Ну, оно всё прокипячённое, но в принципе да. Так я эту щётку и уронил. Стою, по щекам слёзы, сам себя ненавижу. Вот кто меня просил всё выкладывать? — Что с тобой делать, Короленко, — говорит Гвидон, а я только всхлипываю. — Могу, — говорит, — ремень предложить. Личный, не казённый. Я говорю: — А это больнее, чем щётка? Гвидон уже свой ремень из брюк вытаскивает, а как мой вопрос услышал, аж замер. — Ну, борзый, — говорит и головой качает вроде как с одобрением. Я говорю: — Не борзый, просто неопытный. Так больнее или нет? — Кому как, Короленко, кому как, — говорит Гвидон и ремень пополам складывает. — Давай штаны спускай, а то завтрак пропустишь. И знаете, странное дело. Вот вроде как стою я с голой жопой, а отчётливо понимаю, что всё-таки не умру.