Лагерь «Светлячок»

После Капитоненко на меня какое-то онемение напало. Сижу и вроде как живу, а вроде как и не очень. Знаете, будто и не со мной всё, будто не на самом деле. За Капитоненко Гвидон вызвал Курдюка, и он — ну, Курдюк, то есть, а не Гвидон — напоследок показал мне кулак: — Урою, понял? А я сижу — и пофигу мне на Курдюка и на его угрозы, потому что как он меня уроет-то, если меня ещё до этого убьют? И сделалось мне как-то даже спокойно, пока я не услышал, как Курдюк там визжит и плачет. Уж если он так, то как же я? Сижу, доживаю, а сам уже труп. Курдюк, правда, в этот раз на своих двоих вышел, хоть и по стеночке. Наверное, ремень и щётка против трости, скакалки и всего остального всё-таки ничего так. А может, пожалел его Гвидон. Тут ещё Спасский рядом комментирует: — Этот какой-то хиленький, бьёт вполсилы. И Гвидон сразу же: — Это кто там такой храбрый? А ну-ка зайди, дай на тебя посмотреть. Спасский весь скукожился, но заполз. И остался я один. Сижу и стараюсь не слушать, а Гвидон говорит: — Так, ещё один любитель прошвырнуться после отбоя, правильно? А Спасский ему: — Я откуда знал, что отбой? Не предупреждали! И снова я вспомнил Колоска с благодарностью. Если бы не он, мне бы тоже ракетку и трость прописали. Эх, Колосок, от одной порки уберёг, а я сразу на другую нарвался… Что за жизнь! Из предбанника, конечно, сложно судить, но Гвидон, кажется, Спасскому даже не накинул за то, что он его хиленьким обозвал. Ну, или Спасский перетерпел, не знаю. Он вообще либо совсем толстокожий, либо закалённый, потому что всю порку снёс почти молча, только натужно так ыкал сквозь зубы, мне прямо виделось, как у него на шее жилы вздуваются. Под конец порки Спасского вернулся Якименко с красненькой ракеткой, влетел с разбегу, а Гвидон ему: — Выйди! И тростью сухо так: щёлк-щёлк-щёлк. И Спасскому: — Всё, свободен. Живой? Спасский через пару минут вышел, ковыляет враскоряку. Я осмелел, спрашиваю: — Что там, как? Он рукой машет: — Нормально. А Гвидон уже говорит: — Вот теперь заходи, Якименко. Ну, Якименко шасть в кабинет, Спасский в свой кокон отлёживаться, а я опять один. И опять ракетка хлопает звонко, за ней сухо щёлкает трость, Гвидон что-то там комментирует, подбадривает Якименко, а я всё отчётливее понимаю, что вот он, мой конец. Не знаю, как остальные это пережили, а я умру. У меня же даже щётки нет, только Чехов. Якименко как-то очень быстро отстрелялся. Или мне так показалось, потому что это последние крупинки песка из часов моей жизни утекали, не знаю. Знаю только, что выбежал он в предбанник буквально через минуту, а Гвидон ему вслед: — Ракетку-то назад занеси! — Занесу! — кричит Якименко, а сам уже из жаркого уголка вылетел, только подошвы по кирпичам стучат. И всё. И тишина. И я закончился. И шаги Гвидона за стенкой — оглушительные, всё ближе и ближе: один, второй, третий… И выглядывает из дверного проёма тот дядька из столовой, который меня вчера за смекалку хвалил, и говорит: — Ты ещё тут? Ну, заходи, Короленко.