Лагерь «Светлячок»

Ясен пень, в коконе Колоска не оказалось. Знаете, как это всегда бывает, когда кого-то ищешь, надеешься, а вместо него на койке Курдюк с наглой мордой отдыхает? Ну и вот. А я что, я виду не подал, что расстроился. Курдюк-то не виноват, что его видеть не хотят, правильно? — Привет, — говорю. — Не сдох? — говорит. — Не-а. — Ну и ладно. И отвернулся разочарованно к стенке, чтобы я понял, что это у нас взаимно — не желать друг друга видеть. Ну и ладно, я-то что. Положил свёрток на пол, сам на карачки и под кровать. Чемодан, который с Чеховым, достаю — а он пустой. — Не понял, — говорю. А Курдюк так затих интересно, что сразу понятно: знает он, чего я не понял, знает и сам лапу приложил. — Курдюк, — говорю, — сволочь, куда Чехова подевал? — Какого, — говорит, — Чехова? И голос такой, знаете, аж сиропный, аж распирает его от удовольствия. Я вскинулся, но чемоданной крышкой себе руки прикусил от возмущения, не получилось встать красиво, чтоб он аж забоялся. Как в кино, знаете? А я психанул так, что мне уже не до киношной красоты, снова крышку отбрасываю, встаю кое-как, колено о тот же чемодан стукнув, кулаки сжимаю, а Курдюк, гад такой, повернулся и ножиком лениво поигрывает. Моим ножиком, который мне Якименко за Чехова дал! Ну, опустился я снова на карачки, распихал Гвидоновы подарки по чемодану. А что ещё делать? Я, может, теперь и считаюсь борзым, только куда борзоте против ножа-то. А Курдюк в потолок смотрит, ножиком себе под ногтями ковыряет и насвистывает, про свёрток даже и не спрашивает, так собой упивается. Я не вытерпел, говорю: — Да мог бы попросить, я бы тебе и так дал, мне не жалко. Только зачем ты всё-то забрал? Мне теперь что в просветительной читать? Курдюк плечами пожимает: — Твои проблемы, Валетик.