Лагерь «Светлячок»

Сразу после прогулки, не успели мы даже дойти до кокона, в рупорах бодренько так пиликнуло, пройдите, мол, в просветительную для саморазвития. Тут меня аж пробрало от загривка и вниз, будто ток сквозь меня пропустили. Ноги сразу ватные, в груди горит, руки трясутся. — Колосок, — говорю, — у тебя лишней книги нет? А то Курдюк этот… — Есть, — говорит Колосок, — только тебе же всё равно дежурить сейчас. Я вроде как помнил, что Дёма говорил про сортиры, но думал, что это он меня на понт берёт. Дёма из таких отмороженных, ну, как вам объяснить… Вот есть вроде и хулиганы, а с выдумкой, с чувством прекрасного. Типа там скелет из кабинета биологии нарядить в платье и выплясывать с ним на парте. А есть такие, которые свой носок снимут и будут давать всем понюхать. На фига — непонятно, не смешно ни капли, а они ржут. Вот Дёма точно из таких, да и Курдюк тоже. Так что я думал, что это такой несмешной прикол, но на всякий случай переспросил: — Сортиры драить? — Угу, — говорит Колосок. — Ну, ничего, — говорю, — может, за дежурством Гвидон будет следить. За дежурством следил Емеля. Как увидел меня, сразу ухмылочка такая гаденькая до ушей. — Короленко, — говорит, — пожаловал. Прививку от борзости получать. Я на это отвечать не стал, чтобы его не нервировать. — Где тут, — говорю, — швабра? — А зачем тебе швабра? — говорит. — Ну, пол мыть, — говорю. И тут он ещё шире улыбается, ещё гаже. — Ты, Короленко, — говорит, — не пол мыть будешь, а толчок. Рукава-то засучи. А на мне только футболка! Я говорю: — Да вроде и так нормально… Он заржал во все свои зубы — штук двадцать нормальных, остальные железные — и говорит: — Намокнешь — не плачь. Я на всякий случай подвернул футболочные рукава до самых подмышек. — Вот так нормально? — говорю. — Ну, борзый! И головой так сокрушённо качает. А что я сделал-то? Только его послушался же. — Извините, — говорю. «Чтоб ты, сука, сдох», — думаю. — Ну, борзый, — говорит и головой опять качает. Заело, что ли. Ну, я уже ничего не стал говорить, просто взял там в закутке ведро, воды в него налил, тряпку какую-то нашёл. — А перчатки есть? — спрашиваю. Тут уж Емеля заржал во всё горло. Если на крыше комнаты раздумий сидели птицы, они, наверное, попадали. — Понял, — говорю. — С чего начинать? Дома я один раз со скандалом мыл унитаз. Мать вечно пилила, чтобы я поднимал сиденье, а я не поднимал. Ну, она наконец задолбалась и так на меня наорала, что я взял тряпку и пошёл, умываясь соплями, оттирать с сидушки эту подсохшую капельку. Как же я был унижен, как растоптан! Хотя это был мой родной унитаз и вроде как моя капелька. В этом их сраном лагере я ни разу не ссал мимо. Меткость как-то, знаете, улучшается, когда на горизонте постоянно маячит порка. И всё же мне пришлось один за другим намыть до блеска шесть унитазов — шесть, мать их, засранных унитазов. С потёками то ли ржавчины, то ли ещё чего похуже, с вонючей присохшей желтизной по изнанке ободка, с недвусмысленными коричневыми ошмётками там, где кому-то было лень пошерудить ёршиком. И всё это — под насмешливым Емелиным взглядом, от которого полыхали уши и плавился затылок. После унитазов я мыл раковины и душевые кабинки. Выгребаю из сливов чьи-то патлы пополам со склизким шампунем, а сам думаю, чьи это, если у нас в лагере одни пацаны. Правда, в пятом или шестом коконе есть один патлатый, у него такое типа каре чуть ниже ушей, но не мог же он один так налинять! Тем более, тут вроде как вчера мыли. Нетопырев мыл. Думаю я, значит, об этом, а тут Емеля. — Как следует, — говорит, — грязь оттирай. — Я стараюсь, — говорю, а сам думаю: «Чтоб тебя самого в этот слив засосало, чтоб только зубы посыпались!» — Бритвочкой надо, — говорит и лезвие мне суёт. — Не филонь, клеточку за клеточкой. Там пол такой в мелкую кафельную плитку, ну, как мозаика на столбах во всяких поликлиниках и в переходах бывает, знаете? Ну, взял я лезвие, один из желтоватых потёков им отшкрябал — вроде и правда получше. Перебираюсь к следующему, а Емеля мне медленно, как дебилу: — Клеточку за клеточкой. И стою я на четвереньках, в руке бритва. Смотрю на него исподлобья и думаю: «Я тебе щас эту бритву в глотку загоню». И так спокойно мне от этой мысли, так хорошо! Емеля первый глаза отвёл. И никак больше не комментировал, пока я ползал на карачках и оттирал кафель бритвой. Даже борзым меня не назвал, просто сказал, когда я закончил: — Дежурство окончено, сдавай инвентарь и мой руки.