Лагерь «Светлячок»

Потащились мы с Колоском в кокон, чемоданы из-под коек вытащили. И так, знаете, тошно — хоть волком вой. Это ж им мало налупить, им ещё надо, чтобы мы сами всё приготовили, принесли, на коленках держали, пока там на лавке будем сидеть! Садюги. Колосок свой чемодан расстегнул, на колени перед ним опустился и застыл, с духом собирается. Лицо всё от слёз и от дождя мокрое — больше, конечно, от слёз. И так мне его захотелось отвлечь! Я говорю: — А мне Гвидон всё купил, пока мы на базе были. Я же вообще ничего из дома не привёз, всё выложил и на Чехова подменил. Я думал, если ничего не привезу, то меня и лупить не будут. А Колосок носом хлюп — и всё. Я сижу и думаю, может, рассказать ему про то, как мы с Гвидоном после отбоя в просветительной сидели? Нет, думаю, не тот момент. Открыл я свой чемодан, розгу пластиковую достал, а она такая ярко-зелёная, кузнечикового цвета. Дяди-Борина удочка была чёрная, серьёзная. — Как думаешь, — говорю, — удочкой было бы больнее? Колосок снова носом хлюп — и молчит. — Да не переживай, — говорю, — я вон тоже умирал, когда меня к Гвидону отправили. Знаешь, как страшно было! А потом ничего, нормально. — Потому что Гвидон добрый, — говорит. — А ты на Курдюка посмотри, — говорю, — его уже и Добрыня лупил, и ещё будет — розгами. Или вот у Авдотьина братья… Тут Колосок совсем расклеился, сидит над своим чемоданом, лицо руками закрыл, плечи трясутся. — Я говорю, они же все от этого не умерли, — говорю. — А я умру, — говорит. — Я, — говорю, — тоже думал, что умру. Полез я за него в его чемодан, вытащил ремень, который пошире и помягче (и с тиснёной надписью «Колосов», разумеется), ракетку новенькую (тоже с надписью, но выжженной на рукоятке) и говорю: — Пойдём. Хочешь, я первый зайду? — Нет, — говорит, — лучше я. Ну, думаю, помирать собрался, решил не затягивать. — Если я первый, — говорю, — ты послушаешь и убедишься, что всё не так страшно. — А если я, — говорит, — то я хоть буду знать, что ты рядом.