Straying from the path of Fate (following my heart)

      Сердце Сынмина стучит в горле, когда он и Хёнджин направляются в студию звукозаписи, чтобы записать песню для проекта. Феликс не смог прийти, потому что у него есть другие дедлайны, в которые нужно уложиться, поэтому они наедине с Хёнджином, что заставляет Сынмина больше осознавать, что он будет петь о сложностях любви к кому-то, кого ты не можешь иметь, перед тем, кого он любит и не может иметь. Даже услышав о том, как хорошо прошло свидание Хёнджина за ужином с Чаном, и увидев, как они обмениваются целомудренными поцелуями, Сынмин всё ещё так же влюблён в Хёнджина, поэтому он начинает чувствовать себя немного безнадёжным.       Итак, в последние недели он погрузился в свою работу в колледже и проект, и время прошло быстро в связи с тем, насколько они заняты подготовкой к концу первого курса колледжа. Они уже записывают песню, и через две недели уже состоятся финальные выступления. Это прошло так быстро, и всё же ничего не изменилось в его чувствах к Хёнджину.       — Ты нервничаешь, Сынминни? — Хёнджин спрашивает, вероятно, видя его насквозь, и Сынмин пожимает плечами.       — Немного, да. Ты не написал простую песню для пения, но я готов принять вызов, — отвечает он, пытаясь убедить себя своими словами, и это немного работает. — Я постараюсь показать тебе свою лучшую сторону, директор-ним!       Хёнджин смеётся и толкает Сынмина в звукозаписывающую кабину, а Сынмин улыбается, уже чувствуя себя легче. Заставлять Хёнджина смеяться — одно из лучших средств от всего, что может беспокоить Сынмина, и он надеется, что то же самое относится и к Хёнджину. Хёнджин сейчас не кажется слишком нервным, однако, он кажется взволнованным в предвкушении услышать пение Сынмина, и иногда Сынмин всё ещё не может поверить, насколько сильно Хёнджин любит его голос.       — Просто скажи мне, с чего ты хочешь начать или как ты хочешь это сделать, — говорит ему Хёнджин, и Сынмин смягчается.       — Давай просто начнём с самого начала, и я постараюсь записать это за один раз, — предлагает Сынмин, и Хёнджин соглашается. Сынмин слушал демоверсию всю неделю, так что теперь он прекрасно знает песню наизусть, и он точно знает, что Хёнджин имеет в виду под каждой строкой, и он думает, что будет легче погрузиться, если он попытается спеть всё это за один раз, даже если это также означает, что он не может обращать особое внимание на каждую строчку, которую он поёт. Он всегда может перезаписать некоторые строки в любом случае.       Он делает глубокий вдох, прежде чем Хёнджин включает песню, и Сынмин закрывает глаза и начинает петь, начиная с низкого уровня вовлечённости, вникая в песню, и она постепенно становится более напряжённой, более отчаянной. Он полностью погружён, но каким-то образом всё ещё сосредоточен на своём пении, вкладывая чувства в каждую ноту, убеждаясь, что он также попадает в эту ноту, и это происходит почти автоматически, демонстрируя, сколько раз он тренировался до этого. Он действительно хочет хорошо справиться.       Однако после кульминации песни все чувства догоняют его, и его голос начинает становиться неустойчивым, в горле образуется комок. «Неужели эгоистично так сильно хотеть тебя, несмотря ни на что–»        Голос Сынмина срывается, и он делает глубокий вдох, когда он по ошибке теряет фокус и полностью пропускает следующие строки. Только сейчас он замечает, что его глаза стали влажными, а дыхание стало немного поверхностным. — Ах, боже, прости.       — Не извиняйся, Минни. Я признаю, что это тяжелая песня, — говорит ему Хёнджин, нажимая кнопку, чтобы Сынмин услышал его в кабине. — То, что у нас есть, действительно очень хорошо! Мне кажется, что я выбираю легкий путь, говоря, что у меня нет никаких советов или указателей, но... это было действительно потрясающе. Вообще-то, я чуть не заплакал.        Я тоже. Сынмин дрожит, его щёки чувствуют тепло. Он качает головой и несколько раз моргает, глубоко выдыхая, пытаясь восстановить самообладание. — Спасибо, Хёнджинни.       Давай просто продолжим со строки перед той про эгоизм и запишем дальше, когда ты будешь готов? — Хёнджин предлагает, Сынмин кивает. — Или ты хочешь спеть построчно с начала?       — Хм... нет, давай запишем оставшуюся часть песни оттуда, а потом послушаем её и подправим там, где это необходимо, — решает Сынмин, и Хёнджину требуется секунда, чтобы всё настроить, чтобы продолжить с того места, где они остановились, в то время как Сынмин пытается стабилизировать дыхание.        Он отключает свой мозг, когда поёт конец песни, но чувствует себя как-то некомфортно, и он знает, что поёт не так хорошо, как может. Он вздыхает, когда песня заканчивается, глядя на Хёнджина характерно, чтобы показать своё разочарование, и Хёнджин немного дуется.       — Ты хорошо справился, Сынминни! — Он пытается поддержать, но Сынмин качает головой. — Хорошо, может быть, ты можешь сделать немного лучше, но первая попытка был потрясающей! Так что давай просто послушаем песню, а затем вернёмся, чтобы посмотреть, что мы хотим переделать.       Сынмин соглашается и снова закрывает глаза, пока Хёнджин включает запись. Сынмин действительно доволен первой попыткой, и он бы гордился ей, если бы не очевидное снижение качества его пения после этого. — Я хочу переделать всё после строки про эгоизм. Давай разделим это и запишем по частям. У вас есть какие-нибудь советы для меня, директор-ним?       Хёнджин фыркает и нажимает кнопку, чтобы сказать, — Я бы сказал, попробуй пробудить чувства, которые у тебя были, когда ты пел первую часть песни, и медленно возвращай вокал к мягкому, хрупкому чувству.       Сынмин кивает, и он делает глубокий, рваный вдох, когда готовится. Эта песня заставляет его чувствовать так много всего, что трудно остаться собранным и сосредоточиться на пении, особенно с Хёнджином, сидящим прямо здесь. В первый раз эмоции помогли ему, но когда он пел, он слишком сильно вникал в чувства, и теперь он, кажется, больше не может войти в поток, всё, что он делает, звучит плохо.        — Агх! Почему мой голос не работает со мной? — Сынмин стонет, потирая руками лицо и дёргая волосы от разочарования.       — Всё в порядке, Минни, давай сделаем глубокий вдох, — мягко говорит ему Хёнджин, но это едва устраняет разочарование Сынмина. Он не знает, почему он так взволнован, но он просто очень хочет сделать всё хорошо, но с его поверхностным дыханием и бегущими мыслями он ничего не может сделать. — Может, нам сделать перерыв, а затем попробовать ещё раз?       — В таком случае мы останемся здесь на весь день, — жалуется Сынмин, опустив голову. — Прости, что занял всё твоё время...       — Эй, прекрати это, — Дверь в кабину открывается, и Хёнджин входит, хватая Сынмина за запястье. — Ты буквально пролился через три четверти песни, и теперь тебе просто немного сложно, всё в порядке. Как я уже сказал, песня непростая, и текст не совсем беззаботный, поэтому я могу себе представить, что ты вложил все свои чувства в первую попытку, и теперь тебе просто нужно вникнуть в неё снова. Ещё я предусмотрел, что мы можем провести здесь весь день, потому что я знаю, что ты хочешь дать своё лучшее выступление, и я тоже хочу этого для этой песни.       Сынмин сжимает губы, медленно кивая, позволяя словам Хёнджина привести его в чувство и руке Хёнджина вытащить его из кабины, чтобы сделать перерыв. Сынмин глубоко дышит, как будто кабина препятствует его способности нормально дышать, и туман в его сознании медленно, очень медленно, проясняется, когда Хёнджин хватает несколько закусок из своей сумки и толкает бутылку с водой в руку Сынмина.       — Посмотри, как я хорошо подготовился! — Хёнджин радостно улыбается, когда показывает закуски, которые он принёс, и Сынмин не может не смягчиться. — И прежде чем ты меня отругаешь– это особый случай. Это как на наших посиделках!       Сынмин улыбается и делает глоток воды, прежде чем он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы снова пошутить с Хёнджином, поэтому он прищуривается. — Значит, единственное время, когда тебе разрешено есть много мучного, по твоему мнению, это когда ты со мной, единственным человеком, который беспокоится о твоём здоровье?       Хёнджин фыркает и краснеет, пожимая плечами. — Ну, когда ты так это выставляешь... Но я обещаю, что слежу за своим потреблением мучного!       — Хм... Я не уверен, верю ли я тебе, — дразнит Сынмин, и Хёнджин резко скулит, заставляя его смеяться. — Просто чтобы быть уверенным, мне придётся съесть по крайней мере половину закусок.       Хёнджин задыхается и дуется. — Но Минни! Агх— Ладно. Ты заслуживаешь.       Сынмин смеётся, прежде чем он осознаёт, что Хёнджин охотно позволяет Сынмину есть его любимые снэки, вероятно, потому что он заметил, как Сынмин был расстроен тем, что его голос не работал с ним. Сынмин тронут, и это заставляет его чувствовать себя гораздо более эмоциональным, чем обычно. Боже, эта песня действительно делает его уязвимым, да? Хёнджин заставляет его чувствовать себя так.       Он пытается отвлечься, поедая закуски и выпивая напитки, но, по крайней мере, он не чувствует себя таким забитым мыслями, как до этого. Чувствовать себя тронутым намного лучше, чем быть застрявшим в чувстве отчаяния из-за песни. С одной стороны, это ощущается как свобода, петь песню с такой чувственной лирикой, но с другой стороны, это вызывает противоречивые эмоции, и это напоминает Сынмину о том, как он всё ещё безнадежно влюблён в своего лучшего друга, который буквально встречается со своей родственной душой прямо сейчас. Отстойно чувствовать себя так неоднозначно по этому поводу — и радоваться за Хёнджина, и ревновать.       — Ладно, я действительно не могу больше есть, ты можешь съесть остальное, — вздыхает Сынмин, и он смеется, когда глаза Хёнджина загораются.       — Ура! — Хёнджин аплодирует, счастливо жуя снэки, и это, честно говоря, самое прекрасное зрелище, который когда-либо видел Сынмин (и это одна из причин, по которой Сынмин не может отказать Хёнджину когда он хочет поесть что-то вредное, и может только ворчать). Независимо от того, как Сынмин пытается это выразить, он по уши влюблён в Хёнджина, и принять эти чувства, а не пытаться подавить их, чувствуется хорошо, но только если он не думает о том, что Хёнджин никогда не выберет его вместо своей родственной души.       Когда Хёнджин заканчивает есть, они продолжают запись, и она проходит намного лучше, чем до перерыва, поэтому Сынмин рад, что Хёнджин вытащил его, чтобы отдохнуть. Сынмину удаётся вернуться к правильному настрою и чувствам к песне, и новый поток комплиментов от Хёнджина тоже помогает, даже если это заставляет сердце Сынмина стучать быстрее (что не совсем то чувство, которое ему нужно для песни, но это приятно между всем отчаянием).       — Хорошо, Минни, я люблю тебя и твой перфекционизм, но я остановлю тебя здесь и скажу, что мы закончили, — говорит ему Хёнджин, когда Сынмин всё ещё решает, доволен ли он всем или нет. — Я хочу послушать песню полностью!       Сынмин смеётся и смиряется, жестикулируя, чтобы Хёнджин включил песню и они могли послушать его вокал. Им всё ещё нужно добавить удвоение и гармонию, но это так захватывающе, что основная часть сделана, и когда они её слушают, Сынмин на самом деле чувствует гордость. Однако он не так горд, как Хёнджин, потому что его друг выглядит так, будто он на грани того, чтобы заплакать, и сердце Сынмина немного быстрее бьётся при этой картине. Его до сих пор поражает каждый раз, что его голос делает с Хёнджином, и он задаётся вопросом, похоже ли это на то, что Хёнджин делает с ним.       Они также плавно заканчивают запись удвоения и гармонии, и Хёнджин притягивает его в самые крепкие объятия, когда Сынмин покидает кабину звукозаписи. — О боже, Минни, мы это сделали! Ты это сделал! Это действительно как сбывшаяся мечта, что я могу создать свою первую настоящую песню с твоим голосом.       Сынмин краснеет, обнимая своего друга в ответ. — Я счастлив, потому что ты так счастлив. И ты был хорошим директором.       Хёнджин озаряет его своей улыбкой, и любое затянутое отчаяние, которое было у Сынмина, на мгновение заменяется чистой любовью, но затем тоска снова наполняет его, и Сынмин сглатывает. Он надеется, что когда-нибудь его перестанут беспокоить эти чувства. Вероятно, если он расскажет об этом Хёнджину, ему станет легче, но он трус, если что, и он хочет подождать, по крайней мере, пока этот проект не закончится, потому что Хёнджин всё ещё должен исполнять это с ним, исполняя бэк-вокал и танцуя вместе с Феликсом, и он не хочет ставить их выступление под угрозу.       Может быть, после этого, если он наберется смелости, он сможет рассказать о своих чувствах Хёнджину, и, он надеется, они смогут посмеяться над этим, и он не будет чувствовать себя слишком виноватым или плохим. Выступление уже через две недели, что кажется слишком рано для Сынмина, но, возможно, он сможет подготовиться как к выступлению, так и к признанию Хёнджину.       Однако сейчас он сосредоточится на том, чтобы гордиться и радоваться, что они закончили запись песни, и он позволит себе наслаждаться всеми комплиментами, которые Хёнджин делает ему.

__________________________

      Это день выступления, и Хёнджин чувствует тошноту от нервов. Он невероятно гордится песней, которую они сделали (Чан помог ему сделать последние штрихи), и Феликс сделал к ней замечательную хореографию, современную и эмоциональную. Они также очень усердно тренировались для своего выступления, и Хёнджин думает, что его бэк-вокал и присоединение к хореографии в одной части действительно делают это особенным выступлением, но всё же он нервничает перед тем, как показать это всем.       Эта песня и выступление несут в себе часть сердца Хёнджина, и продемонстрировать это всей аудитории очень волнительно, особенно потому, что Чан тоже будет смотреть, а эта песня о его чувствах к Сынмину, которые он до сих пор не преодолел. У них с Чаном всё так же хорошо, и все вокруг подбадривает них, потому что они соулмейты, так что это сложно. Было бы проще, если бы Чан был придурком, но тогда они, вероятно, не были бы родственными душами...       После их свидания с Чаном он на самом деле не пришёл ни к какому другому выводу, кроме того, что он должен разговаривать с людьми, чтобы чего-то достичь, потому что сейчас он серьёзно застрял, но у него ещё нет времени поговорить с кем-либо, и прямо сейчас он должен сосредоточиться на выступлении.       Минхо, Джисон и Чонин выступают первыми, и у Хёнджина получается успокоить своё волнение и насладиться их номером. Единственное, что он знает об их проекте, это то, что песня очень позитивная и о счастье и любви, потому что Джисон написал её, думая о Минхо, и Чонин сказал, что не против спеть её, даже если он не может прочувствовать (Хёнджин знает, что даже если Чонин может вести себя так, будто ему противны их сопливые друзья-соулмейты, он действительно рад за них, и это согревает сердце Хёнджина).       Джисон также представляет свою песню таким образом, и профессор вокала Чонина также спрашивает его об этом, каково ему петь что-то, что он не совсем может прочувствовать, и Хёнджин улыбается, когда Чонин объясняет, что он сделал всё возможное, чтобы попытаться передать любящие чувства Минхо и Джисона друг к другу, и что он черпал вдохновение из своей любви к своим друзьям, даже если это другое. Это всё ещё любовь.       Просмотр выступления, однако, наполняет Хёнджина смешанными чувствами, потому что это напоминает ему о том, какими идеальными Минхо и Джисон кажутся вместе. Он знает, что на самом деле всё не так просто и прекрасно, иногда у них также есть свои трудности, но по большей части они похожи на то, какими все представляют себе соулмейтов: глубоко влюблённые, счастливые вместе, вечно в фазе медового месяца, они понимают друг друга, как никто другой, и это можно увидеть в том, как они смотрят друг на друга и как они ведут себя. И также это можно увидеть это в их выступлении, в их общих взглядах и любящих улыбках, их знаки символизируют их судьбоносную любовь.       Хёнджин тоже хотел бы иметь это, но он не может иметь такую любовь с Чаном, если он всё ещё влюблен в кого-то другого, и он не может иметь это с Сынмином, потому что они не родственные души. И Хёнджин продолжает ждать, когда судьба даст ему знак о том, что делать, но он не приходит. Судьба подвела его с тех пор, как Сынмину исполнилось восемнадцать, и Хёнджин действительно начинает думать, что Чан прав, и он должен взять дело в свои руки, даже если это пиздец пугает, и он даже не уверен, что ему делать, если он отбросит свою веру в судьбу и пойдёт своим путём.       — Групповые объятия перед выступлением! — Феликс крепко обнимает Сынмина и Хёнджина после выступления Минхо, Чонина и Джисона, и ему удаётся немного успокоить волнение Хёнджина, но это едва помогает. — Я нервничаю, но думаю, что у нас всё получится!       — Я надеюсь на это, — выдыхает Хёнджин, и Сынмин соглашается. Хёнджин ненадолго приковывает глаза к своему лучшему другу, и это сразу же вызывает все чувства, которые он пытался преодолеть. Из-за этого горло Хёнджина пересыхает, но он надеется, что сможет использовать эти чувства, чтобы придать спектаклю дополнительную глубину.       Он держит микрофон в своей дрожащей руке, когда они готовятся к выступлению, и в этот момент он хотел бы, чтобы у него была подставка для микрофона, как у Сынмина, но тогда он не смог бы танцевать и исполнять гармонию одновременно. Его друзья подбадривают их и показывают им большие пальцы вверх, но вид лица Чана только заставляет его нервничать ещё больше.       — Привет всем, — немного неловко говорит Хёнджин, машет рукой аудитории. — Спасибо всем, что пришли посмотреть наше выступление. Для этого проекта мы написали песню о сложностях любви к кому-то, с кем ты не можешь быть.       Аудитория бормочет, и Хёнджин может несколько раз услышать слово «соулмейт», которое он очень старается игнорировать, но затем его профессор по написанию песен также высказывается.       — Значит, вы написали эту песню больше для членов своей команды, чем для себя? — Она спрашивает. — Поскольку у вас есть родственная душа, а у них нет.       — Ах, ну, нет– мы все решили, что хотим сентиментальную песню, и сошлись на том, что хотим такую тему, — объясняет Хёнджин, его сердце подпрыгивает в горле. — Я– я большой поклонник таких сентиментальных песен, как эта, поэтому я также написал это для себя.       Это не ложь, Хёнджин действительно большой поклонник таких песен, он просто надеется, что профессор не спросит его, может ли он прочувствовать текст песни. К счастью, он этого не делает — он, вероятно, уже предполагает, что Хёнджин не может прочувствовать их, и жюри жестикулирует, чтобы они начали выступление.       Он делится взглядом и кивком с Сынмином и Феликсом, прежде чем сделать глубокий вдох и включить музыку. Песня начинается мягко, и Хёнджин закрывает глаза и фокусируется на танцевальных движениях, чтобы дополнить хореографию Феликса, но как только Сынмин начинает петь, его голос настолько красивый, хрупкий и уязвимый, что в горле Хёнджина начинает образовываться комок.       Отчаянная лирика о тоске по любви пронзает сердце Хёнджина с каждым словом, а тоска и безнадёжность поражает его сильнее, чем когда-либо, когда он слышит, как Сынмин поёт эту песню с таким чувством. Как будто его сердце заперто в клетке и задыхается из-за неспособности выпустить всю любовь, которую он чувствует к Сынмину, и чувство вины, которое мучает его за то, что он не рассказал об этом Чану, только ухудшает всё, и каждая нота, которую поёт Сынмин, проникает в его сердце.       Ему удаётся спеть свою партию, не ломая голос, но ком в его горле только продолжает расти, сколько бы раз он ни пытался его проглотить. Первая слеза падает, когда Сынмин поёт высокую ноту, и Хёнджин опускает голову в надежде, что никто не заметит. Танец замедляется, и ему нужно только спеть ещё одну гармонию с Сынмином в конце, так что он должен продержаться.       Он кусает свою дрожащую нижнюю губу, когда песня развивается до конца, и на последней строке он встречает взгляд Сынмина, когда они гармонируют. Глаза Сынмина выглядят влажными, и они расширяются, когда он видит наполненные слезами глаза Хёнджина, но он всё ещё прекрасно поёт последнюю строчку, в то время как голос Хёнджина дрожит.       «Но всё же я не могу не продолжать любить тебя»       Хёнджин замечает намёк на беспокойство в глазах Сынмина, когда они поют вместе, и это заставляет голос Хёнджина задрожать и сломаться в последний момент. Он задыхается и зажимает рот рукой, когда издаёт жалкое нытьё, но он не может остановить слёзы, поэтому, когда зрители хлопают и аплодируют, он поворачивается и убегает, чувствуя себя униженным.       — Хёнджин! — Сынмин зовёт его, но Хёнджин продолжает бежать, его зрение размыто слезами, пока он не находит пустой лекционный зал и падает на пол, опираясь спиной на стену, рыдая как никогда раньше, притягивая ноги близко к груди, и все чувства, которые он вложил в песню, переполняют его и выливаются наружу.       Он чувствует себя таким жалким из-за того, что так сильно плачет, но каким-то образом, услышать, как Сынмин поет эту лирику, которая так много значит для него, ударило по нему в десять раз сильнее, и вся безнадёжность, неуверенность и недели, на протяжении которых он чувствовал себя потерянным, догнали его и теперь выходят в виде слёз.       Он прячет лицо в свои руки, когда плачет и плачет, так же, как он делал это на вечеринке, где встретил Чана, и, кажется, что с тех пор всё стало только хуже. Он сблизился с Чаном, что приятно, но его чувства к Сынмину только выросли, и он ненавидит необходимость держать эти чувства скрытыми, запертыми, и он ненавидит чувствовать, что поступает плохо, испытывая чувства к кому-то, кто не является его родственной душой.       Хёнджин пугается и вздрагивает, когда слышит, как открывается щелчок двери, и он пытается спрятаться, надеясь, что земля проглотит его, но это не работает, потому что он слышит голос Сынмина между своими собственными рыданиями.       — Хёнджинни? — нежный голос Сынмина заставляет Хёнджина издавать ещё одно уродливое рыдание, его сердце болит. — Эй, что случилось? Ты так хорошо справился с выступлением, верно?       Хёнджин неровно кивает головой, но он держит её в своих руках, так как не может перестать плакать, и чувствует, как рука Сынмина находит свой путь на его вздрагивающие от рыданий плечи.       — Можешь посмотреть на меня, Хёнджин? Хочешь поговорить об этом? — Сынмин мягко спрашивает, утешительно пробегая большим пальцем по плечу Хёнджина, но Хёнджин не может вытащить ничего связного изо рта между его стянутыми всхлипываниями и рыданием. — Боже, иди сюда, Джинни.       Сынмин хватает Хёнджина за руки и притягивает его ближе со стоном, и Хёнджин тут же тает в объятиях Сынмина, крепко обнимая, когда он плачет на его плече. Сынмин просто гладит его голову, проводит пальцами по волосам Хёнджина, в то время как тот медленно, очень медленно успокаивается, позволяя Сынмину успокоить его.       — Я– прости, Сынминни, — грустно икает Хёнджин, когда чувствует, что он немного вернул себе контроль над своим телом и голосом, и он слегка отстраняется от колен, позволяя своей голове свисать вниз, вытирая слёзы.       — Не извиняйся, Хёнджинни, — шепчет Сынмин, его рука находит челюсть Хёнджина и мягко поглаживает влажную кожу. — Если что, это я должен извиниться, потому что я... я удивился, и я не знаю, что не так, почему ты грустишь.        Губы Хёнджина дергаются, его сердце болит, потому что Сынмин винит себя за то, что не видит этого, и ещё несколько слёз падают на его щёки. — Всё в порядке, я... Я на самом деле ни с кем об этом не говорил, — тихо признается он, чувствуя стыд.        Сынмин вытирает несколько слёз с его щёк, прежде чем его рука опускается от челюсти Хёнджина к колену, и Хёнджин смотрит вверх, чтобы увидеть, как его лучший друг смотрит на него сочувствующими глазами. — Ты хочешь поговорить об этом сейчас? Или... ты хочешь, чтобы я позвал Чан-хёна?       Хёнджин открывает рот, но не знает, что хочет сказать, поэтому снова закрывает его и фыркает. Он знает, что должен говорить, и он определённо должен поговорить и с Сынмином, и с Чаном, но это не значит, что он больше не боится. Хёнджин всё ещё переживает, что Сынмин отвергнет его, или что Чан расстроится из-за него, но он не хочет, чтобы это больше беспокоило его. Он хочет закончить всю эту неопределённость, он хочет снять этот тяжёлый груз со своего сердца, даже если он может быть заменен другим видом тяжелой вины и грусти.       Он доверяет Сынмину всем сердцем, и он не хочет, чтобы Сынмин думал, что он менее важен для него, чем Чан, но ему, вероятно, следует сначала поговорить с Чаном, прежде чем признаться Сынмину.       — Хёнджин? — Сынмин повторяет и легонько сжимает его колено, и Хёнджин выдыхает, шмыгая носом, и садится прямо, надеясь убедить себя в том, что он полон решимости сделать это.        — Я... Я действительно хочу поговорить об этом с тобой, эм, в итоге, но я– я, вероятно, должен сначала поговорить с Чанни-хёном, — бормочет Хёнджин, кладя руку на руку Сынмина. — Спасибо, что всегда был рядом со мной, Сынминни. Я очень надеюсь, что ты знаешь, как много ты для меня значишь.       Сынмин краснеет, и он выглядит немного противоречиво, но потом он просто улыбается. — Ты тоже много значишь для меня, Хёнджин. Так что иди поговори со своим соулмейтом, и я буду рядом, чтобы выслушать тебя, когда понадоблюсь.       Хёнджин густо сглатывает, тронутый, когда он кивает. — Кстати, ты отлично справился с нашим выступлением. Я действительно горжусь всеми нами.        Улыбка Сынмина расширяется, и он сжимает руку Хёнджина, прежде чем отпустить и помочь Хёнджину подняться. — Я тоже.        Ноги Хёнджина трясутся, когда они возвращаются в зрительный зал, и Хёнджин чувствует себя смущённо из-за того, что убежал в слезах, но, к счастью, вокруг уже не так много студентов, и профессора не делают из этого слишком большого дела, разве что спрашивают, всё ли с ним в порядке.       — Хёнджинни, ты в порядке? — Чан и остальные его друзья толпятся вокруг него и Сынмина с обеспокоенными взглядами, хотя большинство из них, вероятно, уже знают, почему он расстроился — только два человека, которые являются причиной истерики, не знают.       — Я– теперь да, в основном, — отвечает Хёнджин, его глаза кружат между всеми его друзьями. — Сынминни немного меня успокоил. Я– извините, что беспокоил вас всех.        — Я рад, что Сынмин смог помочь, — говорит Чан, его рука находит руку Хёнджина, и Сынмин подталкивает своего лучшего друга, молча побуждая его высказаться.       — Да... Вообще, я надеялся поговорить с тобой об этом тоже. — его голос звучит как просто шёпот, и рука Чана опускается вниз, чтобы взять руку Хёнджина.       — Конечно, — отвечает его родственная душа, а остальные его друзья шепчут комплименты о выступлении и ободряющие слова, когда Чан и Хёнджин извиняются и направляются в комнату в общежитии Хёнджина.       Хёнджин всё ещё чертовски нервничает, но сейчас он не может вернуться, даже если чувствует, что скоро у него будет ещё один срыв. У него просто так много чувств, которые он так долго сдерживал, и они продолжают выходить наружу, и он не знает, как держать себя в руках.       — Хёнджин, ты весь дрожишь — ты уверен, что с тобой всё в порядке? — Чан спрашивает его и обеспокоенно хмурится, когда они садятся вместе, и Хёнджин делает глубокий вдох, желая кивнуть, но он, вероятно, должен перестать лгать Чану и себе, поэтому он качает головой.       — Нет, я– я даже не знаю, с чего начать, — заикает Хёнджин, пряча лицо в руках. — Прости, хён.       — Не извиняйся, Хёнджин, просто не торопись... — говорит Чан, поглаживая его спину, но Хёнджин перебивает его.       — Нет — я должен извиниться, потому что... я скрывал от тебя кое-что. — Он убирает руки от лица и видит, как глаза Чана расширяются. — Я– я очень хотел, чтобы между нами все получилось, но я не был справедлив к тебе — я обманывал тебя, и– и–       — Воу, Хёнджинни, помедленнее, — руки его родственной души находят челюсть Хёнджина, и Хёнджин закрывает рот, краснея. — О чём ты говоришь? Это то, что беспокоило тебя всё это время? То, о чём ты думал на нашем первом свидании? То, из-за чего ты плакал на вечеринке, когда мы встретились?       Хёнджин медленно кивает, сжимая губы, чтобы они не дрожали. — Д-да. Я–, — он делает глубокий вдох, прежде чем закрывает глаза и просто выбрасывает слова. — Я влюблён в другого.        Он слышит, как Чан делает резких вдох, и руки Чана отрываются от его челюсти, а затем на мгновение он молчит, но Хёнджин не осмеливается открыть глаза, и он чувствует себя обязанным защитить себя, объясниться — даже если он знает, что он не прав. — Мне очень понравилось всё, что мы делали вместе, и я думаю, что ты просто идеальный, и я хотел влюбиться в тебя, правда, но...       — Это Сынминни, не так ли? — Чан мягко перебивает его, и глаза Хёнджина открываются от удивления, и он смаргивает слёзы, видя выражение лица Чана... немного грустное, но всё ещё нежное, и Хёнджин резко кусает его губу, когда чувство вины кружится в его желудке. — Всё нормально...       — Как это может быть нормально?! — Хёнджин вскрикивает, и он уже снова плачет. — Как ты всё ещё можешь быть таким понимающим, когда я причинил тебе боль и обманывал тебя? Будь эгоистом хоть раз, Чан-хён! Обматери меня, если хочешь!       Чан хмурится, выглядя конфликтным и удивлённым, и он открывает и закрывает рот несколько раз, прежде чем вздохнуть и покачать головой. — Я... я не могу. Я не могу тебя материть. Мне немного грустно, конечно, потому что– ну, я бы солгал, если бы сказал, что не начал влюбляться в тебя, и, может быть– может быть, я предполагал, что мы закончим вместе, но... но я не должен был, потому что ты хотел не торопиться, и никогда ничего мне не обещал.       Хёнджин скулит, вытирая слезы. — Н-но мы соулмейты — они всегда в итоге вместе, верно?       — Хёнджин, — Чан берёт в руки лицо Хёнджина и заставляет его посмотреть на него. У Чана тоже слезящиеся глаза, и это разбивает сердце Хёнджина. — Не навязывай себя ради меня. Если– Если чувств нет, их нет. Как– как твой соулмейт, я хочу, чтобы ты был счастлив, а не– а не моим парнем, не влюблённым в меня.        Хёнджин издаёт уродливые всхлипы, слушая слова Чана, и, как он сделал с Сынмином, он падает в объятия Чана и кладёт голову ему на плечо. Чан крепко обнимает его в ответ и тоже всхлипывает.       — Прости– Прости, Хён… — Хёнджин повторяет между рыданиями, и Чан мягко замолкает его.       — Это– я понимаю, — уверяет он, даже если он всё ещё звучит немного грустно. — Все всегда предполагают, что родственные души влюбятся и в конечном итоге будут вместе, и мы думали так же, но, очевидно, не все родственные души влюбляются, и, очевидно, тебе больно держать всё это в своем сердце.        Хёнджин кивает, и он чувствует себя свободным, признавая всё, даже если он всё ещё чувствует себя виноватым. Было больно держать всё это внутри себя, было больно ни с кем не говорить об этом, было и остаётся больно думать, что ты не прав, любя кого-то, кто не является твоей родственной душой, но, наконец, признание этого немного помогает.        Он позволяет себе ещё немного поплакать, прежде чем отстраниться и попытаться сосредоточиться на Чане. — Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы загладить вину перед тобой, хён?       Чан смягчается и пожимает плечами. — Я не знаю. Или, может быть, ты можешь поговорить с Сынмином. Он не знает, как ты к нему относишься, верно?       — Он– нет, — подтверждает Хёнджин, его губы дергаются вниз. — Но это связано со мной! Я спрашиваю, как загладить вину, Хён, правда– хоть раз будь эгоистом.       Чан смущённо хихикает и потирает ему шею. — Я не знаю, как, но я думаю, что ты можешь просто... остаться со мной друзьями, рассказывать мне, когда тебя что-то беспокоит, и стараться быть счастливым. Я уже рад, что тебе понравилось наше свидание.        — Боже, Хён, ты действительно невероятный, — хихикает Хёнджин с грустным фырканием, но он постепенно начинает чувствовать себя немного лучше. — Но... я могу это сделать. Ты уже был отличным другом– отличной родственной душой. Правда.        — Я рад, — шепчет Чан, ласково вытирая влажные щёки Хёнджина. — Итак... Ты поговоришь с Сынмином?       Хёнджин вздыхает и кивает. — Мне придётся. Я в ужасе, но мне придётся.       — Почему ты боишься? Вы давно с ним дружите, верно? — Чан спрашивает, и Хёнджин пожимает плечами, румянец ползёт по его шее.       — Я просто... Я не хочу, чтобы всё пошло не так. Думаю, я больше боюсь того, что скажут все остальные, чем того, что скажет Сынминни, и я боюсь принять неправильное решение, — мягко признается он. — Но, как ты сказал мне на нашем первом свидании, я должен делать то, что хочу. Я не должен беспокоиться о судьбе, когда её может даже не существовать.       — Точно, — Чан гордо улыбается, и это успокаивает сердце Хёнджина. — Что бы ни случилось, у вас есть мы, всегда готовые поддержать.        — Спасибо, Чан-хён, правда, — Хёнджин выдыхает, снова обнимая свою родственную душу. — Спасибо за понимание, за то, что так поддерживаешь, и спасибо, что помог мне понять, что я должен следовать своему сердцу, а не тому, что, по моему мнению, хочет судьба... Я просто надеюсь, что иногда ты тоже можешь быть немного более эгоистичным.       — Я постараюсь, — обещает Чан, ненадолго держа Хёнджина за руку. — Я рад, что смог помочь тебе с этим, и я надеюсь, что ты также сможешь разобраться с Сынмином.        Хёнджин выдыхает и сжимает руку Чана, его живот крутит от нервов. — Я тоже на это надеюсь. Мне, наверное, лучше всего поговорить с ним раньше, чем позже.        Чан мычит в согласии, и он говорит, что пойдёт вместе с Хёнджином к комнате Сынмина, но не раньше, чем они ещё раз обнимутся. Хёнджин надеется, что сможет поговорить с Сынмином, не плача в третий раз сегодня. По крайней мере, разговор с Чаном прошёл хорошо, и у него есть поддержка его соулмейта во всём, но он всё ещё должен сделать самую трудную часть, ту часть, которую он избегает уже много лет, и это будет первый шаг в обратную сторону от пути, который судьба проложила для него. Нахуй судьбу. Вместо этого я буду следовать своему сердцу.