Only the Brave \ Только для храбрых

Регулус не может заснуть. Это раздражает, потому что сон, как оказалось, вещь довольно важная. Это одно из открытий, сделанных им этим летом. Если он хочет осуществить свой замысел и отомстить, ему нужно быть сильным. Не только физически, но и ментально. Поэтому он строго придерживается режима тренировок — мать уверена, что это лишь ради победы Слизерина в кубке по квиддичу. И впервые в жизни она его одобряет. Чувство настолько непривычное, что Регулус предпочитает вообще о нем не думать. Он также ест все, что готовит для него Кикимер, что, ко всему прочему, делает домового эльфа счастливым. Но самое важное — Регулус спал.  Какие-то ночи лучше, какие то хуже, но он старался. Он ворочается в постели, с раздражением утыкаясь лицом в подушку. В конце концов, бессонная ночь, это не конец света, но в замке не так уж много занятий. К тому же, сигарет с собой он не взял, так что пробраться в Астрономическую башню и покурить не вариант. Да и получить отработку за то, что его поймали за пределами спальни после отбоя, это глупая трата времени. А время Регулус теперь ценит. В комнате тоже нечем себя занять. Барти и Эван беспробудно спят, раздавая храп на весь факультет. Эдвард Селвин бодрствует и читает за занавесками своей кровати, но Регулус его недолюбливает.  Он лежит в тишине, уставившись в темноту, и думает о лете. О ранних подъемах, пробежках по территории загородного поместья. О днях, исчезающих за изучением фамильной библиотеки, когда он перелистывал страницу за страницей, жадно поглощая все, что можно было найти о Темных искусствах. О вечерах, проведенных в одиночестве на крыше с пачкой маггловских сигарет и молчаливыми звездами. О собраниях, которые происходили внизу. О людях в темных мантиях и масках, приходящих и уходящих. О голосах, шепчущих о планах, от которых даже у человека с устойчивой психикой побежали бы мурашки. Скоро среди этих голосов появится и его собственный. Он будет шептаться в коридорах, скрываться в тенях. Делать то, что необходимо. Он обязательно отомстит.  Но не сегодня. Сегодня он всего лишь ученик, страдающий от бессонницы и умирающий от скуки. Тихо, не поднимая шума, Регулус выходит из спальни и спускается в гостиную. Она пустует, что неудивительно в такой час. За окнами колышется черная вода, и единственный свет в помещении исходит от озера. Все вокруг окрашено в темно-зеленый, и в этом есть что-то умиротворяющее. Хотя Регулус никогда бы не признался в этом вслух.  Едва его спина касается дивана, как дверь в гостиную со скрипом открывается. Внутрь, слегка пошатываясь, входит Доркас. На ее губах играет ухмылка, но стоит ей встретиться с Регулусом взглядом, как она тут же исчезает.  — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.  Регулус поднимает бровь. Доркас закатывает глаза и вздыхает:  — Нет, я не скажу, где была. Это не твое дело.  Регулус чуть наклоняет голову, его темные кудри отзываются легким движением.  — Я и не спрашивал. Регулусу нравится Доркас настолько, насколько ему вообще может нравиться кто-либо. Она хороший друг. Немного безжалостная, что он ценит. Достаточно смелая, чтобы быть в Гриффиндоре, если бы не ее хитрый ум.  Она колеблется секунду, а затем плюхается на диван рядом с ним.  — Не спится?  — Нет.  Нет смысла отрицать очевидное. Да и для ночного разговора Доркас не самый плохой вариант. Барти был бы слишком шумным и невыносимым. Эван просто бы не проснулся. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. А Пандора живет в башне Когтеврана, так что она тоже не вариант. У Регулуса нет других друзей. Они ему не нужны.  Единственная причина, по которой у него есть эти в том, что он встретил их до того, как его сердце замерзло. До того, как холод проник в каждую кость, вживляя боль и ярость в самый его мозг.  — Что тебя тревожит? — спрашивает Доркас. В ее голосе сквозит нотка раздражения, будто она пытается управлять разговором.  Регулус откидывает голову назад, уставившись в потолок.  — Ничего. Просто бессонница, а я еще не успел сварить зелье. Брови Доркас взлетают вверх.  — Так вот как ты… этого добился? — Она лениво машет рукой, подразумевая под «этим» его значительно улучшившееся здоровье, а значит, и внешний вид.  — Оказывается, стабильный режим сна творит чудеса.  Доркас издает впечатленный звук.  — Знаю, Барти и Эван подкалывали тебя в поезде, но ты и правда хорошо выглядишь, Рег. Я волновалась перед летом.  — Волновалась? — Регулус знает, что выглядел слишком маленьким для своего возраста. Слишком бледным. У него торчали ребра, а костяшки тазовых костей постоянно были в синяках.  Но он не может представить, почему это вообще кого-то беспокоило, уж тем более Доркас. Не то чтобы она когда-либо видела фиолетово-желтые пятна или кости, выступавшие так, словно вот-вот прорежут кожу.  — Ты выглядел так, будто в любой момент можешь упасть в обморок. Регулус фыркает, возмущенный.  — Ничего подобного.  — Ты выглядел как чахоточный ребенок из викторианского романа.  — Я в двух шагах от того, чтобы тебя заколдовать, Мидоус.  Доркас смеется, и Регулусу нравится этот звук. Он нечасто заставляет людей смеяться. Он даже не пытается. Это всегда была роль Сириуса.  — Я пыталась сделать тебе комплимент, а ты, как всегда, все испортил, — говорит она, весело. — Думаю, возьму это как проект на год. Научить Рега принимать комплименты. Регулус никак не реагирует. Он все еще смотрит в потолок, наблюдая, как по нему скользят тени от мягкого движения воды за окном. Доркас роняет голову на плечо, разглядывая его профиль.  Тишина затягивается. Регулус не спешит ее разрывать. Он почти ощущает, как Доркас сдается. Заполняет пустоту словами. Так делают все. Рано или поздно.  — Я была кое с кем, — внезапно шепчет она, немного удивляя его.  Он не понимает, почему это должно быть секретом. Не то чтобы у людей их возраста не было активной половой жизни. У Барти, например, вечно какие-то интрижки. Он молча кивает, давая понять, что услышал, но не собирается комментировать. Личная жизнь Доркас, это ее дело. Если захочет поделиться, он выслушает. Но расспрашивать не будет.  Тишина действует ей на пользу, потому что спустя мгновение она продолжает:  — Просто… Мне не нравится спать в спальне. С тех пор, как… Ну. Сейчас там не очень.  При этих словах Регулус приподнимается и внимательно смотрит на нее. Все знали, что Доркас было трудно в конце прошлого года, но думали, что это из-за приближающихся ЖАБА. Все считали, что она нервничает из-за выпуска. Это не редкость, что у студентов часто случается паника в конце шестого или в начале седьмого курса.  Регулусу даже не приходило в голову, что у нее могли быть проблемы с девушками в ее спальне. Он должен был догадаться. Обратить внимание. Разве он не гордится своей наблюдательностью? Как он мог это упустить?  Его сердце мертво. Замерзло. Но в его жилах все еще течет достаточно крови, чтобы ощутить тихую, ледяную ярость, когда кто-то причиняет боль его друзьям. Их у него мало, и новых уже не будет. А значит, он сделает все, чтобы сохранить тех, кто у него есть.  — Расскажи мне, — произносит он. Это просьба, но и требование одновременно.  Доркас вздыхает.  — Я не могу. Но все в порядке. Они уже спят, я смогу проскользнуть.  — Нет, — твердо отвечает Регулус. — Скажи мне, кто тебя обидел.  Доркас смотрит на него своими большими карими глазами, обрамленными густыми ресницами. Она изучает его лицо, на котором, он знает, не отражается ничего. Его губы плотно сжаты, потому что он стиснул челюсть, а взгляд сосредоточен только на ней. Он ждет.  — Я не знаю, могу ли я тебе доверять, — шепчет она.  Регулус кивает. Это справедливо.  — Я полностью намерен сделать что-то ужасное с тем, кто причинил тебе боль.  Доркас тихо смеется, словно такого ответа не ожидала.  — Дело не в этом. Я…  И вдруг все встает на свои места. В его голове щелкает, шестеренки проворачиваются, детали складываются. Если бы это касалось кого-то другого, он бы не понял. Но он знает. Знает, потому что сам такой же.  — Кто? — спрашивает он, на этот раз мягче.  Она встречается с ним взглядом, делает глубокий вдох и выдыхает:  — Блэр.  Это имя повисает между ними тяжким грузом от того, какой смысл оно скрывает. Обсуждать это вслух — опасно. Семья Доркас не такая строгая, как семья Регулуса, но она слизеринка. Она живет в логове змей. Регулусу внезапно становится ясно, какое невероятное мужество потребовалось Доркас, чтобы рискнуть хоть чем-то выдать свои чувства.  — Ты хочешь рассказать мне, что случилось?  Доркас медленно его разглядывает. В конце концов, говорит:  — Тебе не противно. — Нет.  — Почему?  Регулус принимает решение. Он хочет сохранить друзей, которые у него есть, потому что новых у него не будет. Не там, куда он идет. Не с тем, что ему предстоит сделать. А еще ему нужны союзники. Если все пойдет по его плану, ему понадобится помощь. Он хорош. Регулус чертовски хорош. Но не неуязвим. Он зависит от сонного зелья, чтобы быть в форме, и испытывает панический страх перед запертыми дверями — из всех вещей на свете. Он знает, что это иррационально, но ничего не может с этим поделать. В любом случае, главное, что он доверяет Доркас. А она доверила ему нечто, способное ее уничтожить. Поэтому, чтобы скрепить их судьбы, Регулус отвечает ей тем же.  — Как ты думаешь?  Губы Доркас складываются в идеальный «О».  — Ты? Серьезно?  Что-то внутри него протестует против ее реакции. Это так удивительно? Он никогда ни с кем не встречался. Даже ради видимости. Его никогда не замечали рядом с девушками, кроме самой Доркас или Пандоры. Никогда не говорил о симпатиях, не обсуждал, кто ему нравится. Разве никто ни разу не задавался этим вопросом?  Она что-то считывает с его лица и поспешно объясняет:  — Я просто… думала, что ты просто… что ты вообще не испытываешь таких чувств. Ни к кому. Никогда. Потому что ты никогда ни о ком не говорил, никогда ни на кого не смотрел…  — А, — понимает он. Он слишком хорош в том, чтобы прятать эмоции. Держать себя в руках. Быть холодным. — Ну, я испытываю.  Доркас улыбается и садится ровнее, кладя руки ему на плечи. Регулус напрягается, потому что не любит прикосновений. Но позволяет, когда она шепчет:  — Регулус, я лесбиянка. Мне нравятся девушки.  И в темноте ночи, в тишине, нарушаемой только их дыханием, Регулус впервые открывает кому-то правду, которая обладает над ним властью. Это страшно. Но он все равно это делает. В конце концов, это лишь первое из множества пугающих решений, которые ему предстоит принять в ближайшие месяцы.  — Доркас, я гей. Мне нравятся парни. #### Джеймс не любит зелья. Он справляется с ними вполне неплохо, но сам процесс варки ему совершенно не по душе. Он понял это уже давно, но у него не было выбора, ему пришлось взять зельеварение для ЖАБА, потому что оно необходимо для карьеры аврора. Ну вот почему, а? Как будто у авроров есть время таскать с собой котлы. Наверняка есть люди, которые варят зелья за них? Джеймс не уверен. Впрочем, какая разница — требование есть, а значит, его надо выполнить. Он справится. Он найдет способ.  — Почему ты так злобно смотришь на свой котел? — спрашивает Лили, которая сегодня варит зелье рядом с ним.  Они готовят амортенцию, не самое сложное зелье, но у Джеймса с ним явные проблемы. Он почти уверен, что цвет у него неправильный.  — Кажется, я что-то напортачил, но не понимаю, что именно. И можно ли это вообще исправить, — отвечает он, запуская руку в волосы.  Лили придвигается ближе и заглядывает в его котел. У нее очень красивые, густые рыжие волосы. Джеймс всегда считал ее привлекательной. Настолько, что на пятом курсе у него была громкая, очевидная влюбленность. Он звал ее на свидание раз миллион. Она всегда говорила нет. Это было болезненно, но он ее понимает. Они слишком разные.  — Хм, — задумчиво протягивает Лили, аккуратно помешивая его зелье.  Лили добрая и умная. Пугающе умная. К тому же, она настоящий гений в зельеварении, так что Джеймс без колебаний отступает назад и позволяет ей разбираться с его котлом. Если кто и может спасти его зелье, так это Лили Эванс.  — Думаю, ты добавил слишком много шипов розы, но это не критично. Вот, — она берет следующий ингредиент, добавляет его в котел и начинает размешивать в каком-то очень специфическом порядке, которого Джеймс никогда раньше не видел. Он уверен, что этого нет в учебнике, но он никогда не был поклонником правил.  Если Лили хочет их нарушить, чтобы спасти его зелье, он целиком и полностью за.  — У тебя есть лунный камень? — спрашивает она.  Джеймс тут же передает его ей. Лили бросает камень в зелье и улыбается.  — Вот. Теперь оно должно начать пахнуть чем-то. Чувствуешь?  Джеймс наклоняется над котлом.  — Полироль для метлы, — говорит он с улыбкой. Он многозначительно двигает бровями, и Лили смеется.  — И… трава! Обожаю запах травы, — радостно объявляет он, сияя. Лили все еще довольно смеется, и он ловит себя на том, что ему это нравится.  — О, и… лаванда? Что?  Джеймс искренне озадачен. Он отходит от котла, ждет секунду и пробует снова. Да, запах лаванды определенно есть. Он раздумывает над этим, поэтому ему требуется некоторое время, чтобы заметить румянец на щеках Лили.  — Лаванда? Ты уверен?  Джеймс кивает.  — Ну да. Наш домовой эльф ее обожает и всегда добавляет в стирку. Я узнаю этот запах где угодно, — он поджимает губы, задумавшись. — Это значит, что меня привлекают люди, которые пахнут лавандой? Меня точно не привлекают домовые эльфы, не в обиду им будет сказано. Так что же? Это просто сам запах? Или какой-то конкретный человек, который его использует? Лавандой пользуются многие. Я запутался.  Лили все еще смущенно краснеет, но внимательно слушает его бурный поток мыслей, будто он рассуждает о чем-то действительно важном, а не переживает небольшой кризис из-за того, не влюблен ли он случайно в собственного домового эльфа (он не влюблен, очевидно. Но Лили все равно улыбается, и ему это, честно говоря, нравится).  — Ну, это же не просто запах конкретного человека, — отвечает она. — Скорее всего, это кто-то, кто как-то сочетает в себе все три аромата. Думаю. Я не уверена. — Полироль для метлы и траву я еще понимаю, — объявляет Джеймс. — Лаванда немного смущает, но я непредвзятый человек. Лили снова хихикает. Джеймс уже собирается спросить, чем пахнет ее зелье, когда за их спинами внезапно раздается шум.  Сириус уставился на свой котел так, будто тот собирается его укусить, а Римус безуспешно пытается его успокоить. Более того, каждый раз, когда Римус делает шаг ближе, Сириус лишь еще больше выходит из себя. Питер стоит перед Римусом, преграждая ему путь, потому что, похоже, попытки дотронуться до Сириуса только сильнее его раздражают. Питер и Джеймс встречаются взглядами, и Джеймс, ухмыльнувшись, качает головой. Он уже догадывается, в чем дело. А еще он знает, что Сириусу понадобится что-то больше, чем просто запах амортенции, чтобы понять, что он влюбился в их друга. — Извини, — говорит Джеймс Лили, пробираясь между столами к Сириусу.  Он хватает его за руку и резко притягивает к себе, пока Питер отвлекает Римуса.  — Бродяга?  — Я не понимаю, — шепчет Сириус, метая взглядом от Джеймса к котлу и обратно. Его руки дрожат. — Оно странно пахнет. Оно испорчено. Джеймс пожимает плечами, не ослабляя хватку на плече друга. Он знает, что прикосновение помогает Сириусу, возвращает его в реальность.  — В моем есть лаванда, представляешь? У меня? Лаванда? — Ты ненавидишь заниматься стиркой, — мгновенно отвечает Сириус, преданно поддерживая его даже тогда, когда в этом нет никакого смысла. — Это просто глупо.  Джеймс с серьезным видом кивает.  — Может, мы что-то сделали не так. Или ингредиенты были слишком старыми. Чего ты психуешь? Хуже лаванды быть не может. — Ну, — начинает Сириус, оглядываясь по сторонам. — Там есть трава. И, знаешь, когда уже почти рассвело и воздух пахнет свежо и прохладно? Джеймс не может сказать, что знает, но все равно понимающе кивает, потому что это его Бродяга, а значит, единственный правильный ответ, это полная поддержка. Сириус снова осматривается. Затем наклоняется ближе, влезая в личное пространство Джеймса. Если бы Джеймс чуть-чуть наклонил голову вниз, то мог бы поцеловать Сириуса в кончик носа. На настолько они близко. Его друг шепчет:  — А еще… ну. Шоколад.  Джеймсу приходится приложить немало усилий, чтобы не расхохотаться. Он опускает голову, слегка сгибая шею, чтобы смотреть Сириусу в глаза и не рисковать случайным поцелуем.  — Бродяга. Ты обожаешь шоколад.  — Да, — медленно соглашается Сириус. Он выпрямляется, но остается в пределах орбиты Джеймса. — Но я не хочу с ним трахаться! Джеймс взрывается от смеха. Сириус нервно дергает уголки губ, явно пытаясь сохранить серьезность, но битва уже проиграна.  — Бродяга, друг мой, я тоже не хочу трахаться с кустом лаванды, но почему-то не устраиваю из-за этого истерику. Ты настоящая королева драмы.  Сириус улыбается и запускает руку в свои длинные волосы.  — Я идиот.  — Ты идиот, — подтверждает Джеймс. — Но ты мой идиот. Я тебя люблю.  Сириус мгновенно притягивает его в объятия, обхватывая руками его талию, сжимая так, будто никогда не отпустит.  — Я тоже тебя люблю, Сохатый. #### Регулус постоянно окружен идиотами. Это раздражает. Он мечтает, чтобы существовал какой-то отбор, если ты не способен находиться в тишине или пройти от одного кабинета к другому без того, чтобы нестись по коридорам, то ты выбываешь. Если ты не можешь ходить, не топая ногами, то ты выбываешь. Если жуешь так, что окружающие вынуждены лицезреть содержимое твоего рта, то ты выбываешь.. Дышишь слишком громко? Выбываешь. Бормочешь себе под нос, читая книгу? Выбываешь нахрен. Громкие, невыносимые люди — это проблема, а проблемы нужно устранять. Желательно за пределы школы. А если бы Регулус решал, то и за пределы страны. Возможно, именно поэтому судьба мира никогда не окажется в его руках. Он бы без колебаний сократил население как минимум наполовину. Они просто...  Мимо пробегает толпа третьекурсников, толкая его, протискиваясь в крошечное пространство между ним и стеной. Регулусу приходится приложить все усилия, чтобы не выхватить палочку и не проклясть их до конца их жизни. Во имя Мерлина. Эти дети.  — Я практически уверен, что на третьем курсе мы не были такими надоедливыми, — замечает Эван, щурясь на ретировавшихся учеников младших классов. — Только потому, что Рег скорее бы умер, чем позволил бы себе выглядеть как дикарь, — вмешивается Барти. — Он навязал нам эту свою отстраненную, цивилизованную манеру поведения. — Только внешне, — поправляет Регулус, потому его что друзья — отбитые и начнут творить хаос, стоит оставить их без присмотра хотя бы на две минуты.  — Твоя жизнь была бы такой скучной без нас, — настаивает Барти. — Представь, Эван!  — Это было бы трагично, — соглашается тот. — Он бы стал таким меланхоличным, что его начали бы путать с тихим, депрессивным призраком, вечно блуждающим по библиотеке.  — Но очень красивым призраком, — добавляет Барти, игриво двигая бровями. — Девчонки уже сохнут по тебе, Рег?  — Нет.  Эван ведет себя подозрительно тихо, но Регулус не собирается задумываться о причинах. Если Эван хочет обсудить эту тему, ему придется поднять ее самому. Одного слишком драматичного признания посреди ночи Регулусу более чем достаточно. Ему не нужно еще одно. Совершенно. — Скоро будут, — продолжает Барти. — Ты всегда был хорош собой, но теперь ты прям… ну, понимаешь, взрослый.  — Мне шестнадцать, — напоминает ему Регулус. — Мы даже из пубертата еще не вышли.  — Ты всегда говоришь такие сексуальные вещи, — замечает Барти, и Эван тихо прыскает. Регулусу приходится подавить раздраженный стон.  Они сворачивают за угол, и, к ужасу Регулуса, две девушки сразу поднимают на него глаза и начинают хихикать. Барти смеется так сильно, что даже фыркает.  — Регулус Блэк, новый сердцеед Хогвартса! Твой брат этого не переживет.  — Вы двое сошли с ума, — отвечает Регулус.  — Это из-за твоего присутствия! Оно сводит нас с ума! Мы больше не можем сдерживаться! — трагично восклицает Барти, и они снова заливаются смехом.  Регулус закатывает глаза, но не комментирует. Они дразнят его всю дорогу до следующего кабинета, где им предстоит пережить бесконечно скучный урок истории магии. Когда он заканчивается, Эван и Барти отправляются в гостиную Слизерина, чтобы сыграть во взрывающиеся карты, но Регулус делает крюк к библиотеке. У него сегодня дежурство, и он предпочел бы скоротать время среди книг.  Он углублен в учебник по чарам, изучая теорию невербальных заклинаний, когда слышит это. Имя. Единственное имя, преследующее его столько, сколько он себя помнит.  — Ты имеешь в виду Джеймса Поттера?  Желудок Регулуса сжимается в узел, будто кто-то сжал его кулак. На этом этапе он уже уверен, что это что-то вроде условного рефлекса. Любая вещь, связанная с Джеймсом Поттером, неизбежно вызывает у него гнев.  Если бы у ненависти было лицо, для Регулуса это было бы лицо Джеймса «я-противный-и-горжусь-этим» Поттера. А значит, он не может не прислушаться к разговору девушек. — Конечно. На нашем курсе нет других Джеймсов, Марлин, — отвечает голос. — Дашь мне договорить?  Слышится вздох смирения, предположительно от Марлин. Вторая девушка продолжает:  — Он сказал, что почувствовал запах полироли для метлы, травы и… ну, лаванды.  Некоторое время стоит удивленная тишина. Регулус искренне сбит с толку, пока другая девушка не уточняет:  — Ты хочешь сказать, что он почувствовал главный ингредиент твоих духов, лосьона для тела и шампуня в своей амортенции? Регулус тут же напрягается. Знание того, что именно чувствует Джеймс Поттер в своей амортенции, это сила. Любая информация о враге, это сила. Потому что это потенциально унизительно. И эта информация на вес золота. Бесшумно поднявшись со своего места, Регулус прислоняется к книжным полкам, заглядывая в узкие просветы между книгами.  Он узнает всех девушек. Лили Эванс, чьи волосы настолько яркие, что их можно использовать как маяк. Именно она рассказывает историю. С ней Марлин МакКиннон, которая играет за команду Гриффиндора по квиддичу, и Макдональд. Он не помнит ее имя, но она громкая и немного бесит, так что Регулус знает, кто она такая. — И что он сказал? — спрашивает МакКиннон.  Эванс краснеет.  — Ну, он был в замешательстве. Разразился тирадой про стирку и домовых эльфов. Я не думаю, что он знает, что это я.  Макдональд поджимает губы, дергая локон у плеча.  — Ну… А мы уверены? Очевидно, его привлекает запах лаванды, так что да. И на пятом курсе он явно был в тебя влюблен. Это не секрет. Но ты же не так много времени проводишь на улице. И на метле ты не летала с тех пор, как Трюк перестала заставлять нас это делать на втором курсе.  Эванс стонет, складывает руки на столе и роняет на них голову. Регулус считает эту демонстрацию эмоций крайне неловкой, но, естественно, не собирается ей об этом говорить.  — Ну, ясно одно, он кем-то увлечен. Должен быть. Джеймс ни с кем не встречался с тех пор, как расстался с Джо после Рождества в прошлом году. Это слишком долго, правда? — бормочет МакКиннон. — Как думаете, он влюблен в кого-то, кто не отвечает ему взаимностью?  Эванс тут же поднимает голову, явно встревоженная.  — Кто в здравом уме может отказать Джеймсу Поттеру?  — Лесбиянка, — немедленно отвечает Макдональд.  Желудок Регулуса сжимается так резко, что его чуть не тошнит прямо на полки. Но гриффиндорские девчонки даже не моргают. Как будто это нормально. Как будто они могут обсуждать это вслух, не оборачиваясь и не переходя на шепот.  — Ну да, — соглашается Эванс. — Но если бы Джеймс влюбился в лесбиянку, она бы просто сказала ему, что не заинтересована, и он бы жил дальше. Любая, кого привлекают мужчины, не смогла бы сказать ему "нет". Это невозможно. — Может, ему нравится парень-натурал, — предполагает МакКиннон.  Регулусу кажется, что он сейчас упадет в обморок. Как эти девушки обсуждают это так непринужденно? Как будто в этом нет ничего особенного? У него вспотели ладони, и он почти уверен, что у него гипервентиляция. И все же он не может заставить себя вернуться на свое место. Он хочет услышать, что они скажут о возможности того, что Джеймс Поттер — самый гетеросексуальный парень в истории гетеросексуальности — влюблен в другого парня.  — Впрочем, тот же сценарий, что и с лесбиянкой, — без тени сомнения заявляет Эванс, которая, судя по всему, теперь является охренительным знатоком по Джеймсу Поттеру. — Он бы просто сказал "нет", и Джеймс жил бы дальше. Регулус внезапно ощущает раздражение. Все это нелепо.  — У тебя два варианта, Лилс, — говорит МакКиннон. — Либо ты приглашаешь его на свидание, либо ждешь, пока он сам поймет, что влюблен в тебя. Но это может занять время.  Эванс вздыхает, явно нервничая.  — Я сделаю это. Приглашу его на свидание. В пятницу, на вечеринке.  Регулус отходит от книжных полок и возвращается к своему стулу, склоняясь над учебником по чарам, словно не провел последние десять минут, подслушивая девчонок. Но читать он больше не может.